— Постой-ка, говоришь, на снегу следы барсучьи? — спросил тот и сам ответил: — Не должно бы! Барсук, как медведь, в нору до снега ложится. Может, заяц петлял?

— И вообще все это как охотничий рассказ! Под землей выл хор грешников, а медведь помахал им лапкой: мол, счастливого пути! Да знаете, что бы он с вами сделал? — рассердился Марков.

Партию он проиграл и отчасти поэтому особенно ярко представил, что мог сделать медведь.

— Неужто так его задымили, что выскочить не успел? — Шелгунов задумчиво почесал бороду.

Ему под восемьдесят, но он еще бравый, легкий на ногу. Только глаза подводят — слезятся. Из-за них он уже два года, как охотничать перестал.

Вахтанг, тоже задумчиво, погладил усы:

— Они, дед, не просто его задымили, а, наверно, отравили удушающими газами, как на войне. Кинопленка, когда горит, выделяет страшные яды — синильную кислоту, окись углерода.

— Только загорелось, сразу вырос черный гриб, почти как от атомной бомбы! — пояснил Женька.

— Я же тебя, балду, предупреждал — осторожней! — Марков торопливо, сломав две спички, закурил.

Чем дальше, тем больше он верил, что рассказ не охотничий. Предупреждение, конечно, тут ничем помочь не могло. Произошел случай, который невозможно предвидеть, как падение камня с крыши. Все это Марков сознавал, но нервы бушевали, требовали разрядки.

— Федор Андреевич, — виновато сказала Надя, — там ведь все осталось! И карта и записи.

— Ну и черт с ними! — Марков швырнул папиросу.

Целил в таз, попал в валенок. Ожесточенно вытрясая, спросил:

— Так чьи же это были следы, Семенова?

— Женя сказал — это барсук!

— А вы сами посмотрели?

— Нет, я же все равно не умею отличать.

— А следовало бы, давно следовало научиться! — Глаза у Маркова стали колючими, зрачки сузились. — И пора знать, что в этих широтах барсук по снегу не шляется, а изволит дремать. Сами ни черта не знаете, — загремел он, — идете на поводу у невежественного авантюриста, потакаете его дурацким затеям!

«Авантюрист» Женька потупился и надул губы.

— Шишечками, видите ли, питается. Просто дико повезло. При других обстоятельствах, уверен, откусил бы вам барсук нос. Охотнички нашлись!

Марков снова закурил и продолжал нотацию, но уже более спокойно:

— Я вам, Надя, уже говорил: геолог, который не знает и не любит живой природы, видит только камни, всегда будет попадать впросак. Да и вообще это ремесленник, а не настоящий исследователь.

— Я же, Федор Андреевич, стараюсь исправить этот мой недостаток, — голос Нади дрожал, — я купила Брема и, когда вернемся, обязательно прочту про всех животных.

— Про обезьян можете не читать, — буркнул Марков, — их здесь не так уж много!

Надя сжалась. В детстве ее дразнили обезьяной. Слезы потекли неудержимо.

Вскочил Вахтанг, грудью пошел на Маркова, закричал:

— Зачем обижаешь, зачем насмехаешься?

Глаза у него стали круглые, как у ястреба.

— Я насмехаюсь? — искренне удивился Марков. — Да ну вас всех! Тьфу, навязались психи на мою голову!

Он круто повернулся, наклонился над картой, всем своим видом показывая, что работает и ничего больше не желает знать.

Вахтанг подошел к Наде, сел рядом, взял ее за руку, что-то сказал, и вдруг еле заметная (сквозь слезы) улыбка на мгновение сделала ее такой красивой!

Размеренно и очень громко стучали ходики. Задумчиво теребил бороду Шелгунов. По-прежнему надув губы, смотрел в пол Женька.

Наконец тишину нарушил Марков.

— Пора обедать! — Он подошел к Наде, сказал: — Признаюсь в недостатке, который не исправить даже чтением Брема. Во гневе несправедлив, прошу извинить!

Все повеселели.

Женька сначала ел без аппетита, потом разошелся, ложка сверкала, сверкал и нос.

Надя, казалось, глотает песок. Вскоре она положила ложку.

— Федор Андреевич, как же все-таки быть, ведь там карта осталась, она секретная!

— Н-да! Этого я не учел. — Марков прищурил левый глаз. — А вдруг то был не медведь, а некто загримированный? Быть вам под судом вместе с Женькой!

Шутка не развеселила, поэтому Марков изменил тон:

— Не унывайте, Надюшенька, запасайтесь калориями. Сейчас оседлаем коней, учиним розыск и следствие.

Шелгунов внушительно поднял палец:

— На берлогу надо идти умственно, дело не простое! Однако, поеду с вами да братьев Грибановых покличу, они у нас первые охотники.

* * *

Отряд выглядел грозно. Восемь ружей, две рогатины, топоры, лом, кайла, веревки — всё захватили.

Командовал Шелгунов. Он хотел было тащить еще и путно — сеть, которой накрывают берлогу при зимней охоте, но раздумал.

Братья Грибановы, здоровенные, очень похожие, привели с собой двух лаек — Симку и Тимку, тоже очень похожих, пушистых, остроносых, с такими умными, человеческими глазами, что в них даже как-то неловко было смотреть.

Лошадей привязали у края болота и осторожно, в боевом порядке подобрались к куруму.

Там была такая неподвижная тишина и спокойствие, что Женька подумал: как будто все нам приснилось!

Но нет! В яме, вцепившись когтями в корневище, застыла медвежья лапа. Рядом лежала порванная полевая сумка. Надя поспешила надеть ее на плечо.

Собаки довольно равнодушно обнюхали лапу. Их специальность — живые медведи.

— Дым, значит, его от чела отогнал, — рассудил Шелгунов, — так он через небо выбивался.

Братья Грибановы согласно кивнули.

Женька сообразил, что челом Шелгунов называет лаз в берлогу, а небом дыру в ее кровле.

Вниз, к лазу, спустились Грибановы да Женька в качестве проводника. Остальные смотрели на них сверху. Ружья держали наизготовку.

Грибанов-старший ткнул в берлогу рогатину. Она не вошла и на метр, во что-то мягко уперлась.

— Собаку пусти, а то всяко бывает! — скомандовал Шелгунов.

Подтолкнули в лаз Симку. Он влез, только хвост торчал, но дальше не пошел, зарычал, впрочем довольно равнодушно, и, пятясь, вылез.

Тогда старший Грибанов, ничего не сказав, решительно заполз сам, держа в руках электрический фонарик и нож.

Вылез он почти так же быстро, как Симка.

— Дела! — сказал он. — Тут второй, как пробка в горловине.

— Я того и опасался! — обращаясь к Маркову, возбужденно сказал Шелгунов. — Бывали случаи: одного убьют — другой затаится, жердями тычут, не пошевельнется. Только собака живого от мертвяка отличит.

Глаза Шелгунова не слезились, взгляд был остр.

Снова старший Грибанов, уже не с ножом, а с веревкой втиснулся в берлогу.

— Неловко лежит, боком, не уцепишь! — сказал он.

Решили раскрыть кровлю берлоги возле отдушины, где торчала лапа и земля потрескалась.

Когда ломали кайлом и ломом, оказалось, что кровля подготовлена медведем к зимовке по-хозяйски — щели между глыбами были тщательно заделаны ветками и мохом.

Шелгунов все время стоял с ружьем на страже. Собаки спокойно лежали у его ног.

За час разворотили дыру и, обвязав веревкой, с трудом вытянули владельца торчащей лапы. Он был красив — шуба как цигейковая, новая.

— Пестун это, второгодок, — определил Шелгунов, — только жить начал и, нате пожалуйста, такая оказия.

Шелгунов вздохнул, заморгал.

— Никогда я себе этого не прощу! — Надя едва сдерживала слезы.

— Не распускайте нюни, Семенова, — сухо сказал Марков, — медведь не воробей, пользы не приносит. Разговор с хищниками короткий: или мы их, или они нас!

— Они-то при чем? Если бы не этот авантюрист, — Вахтанг кивнул на Женьку, — проспали бы они до весны.

— Еще один защитник нашелся, — рассердился Марков, — их и так хватает, особенно из числа тех, кто ходит только по асфальту. «Ах, медведи, ах, волки. Обижают бедненьких!» А сколько нашего брата, таежников, полегло, про то молчат. Нам работать надо, а из-за них, как на вулкане, озирайся, бойся.

— Где волков уничтожают, там и зайцы вымирают, — проявил эрудицию Женька. — Я читал, что нельзя нарушать в природе равновесие...

— И так далее, смотри популярные журналы, — прервал его Марков. — А позвольте спросить, как же сохранилась жизнь в Новой Зеландии, где никогда не было хищников? В Англии вот уже три столетия, как волков уничтожили, а зайцы, говорят, не жалуются! Так что обойдемся без таких сомнительных регуляторов. Спокойнее оно и прелестней!

— Так-то оно так, но все-таки молодяк он был! — задумчиво сказал Шелгунов.

Вахтанг посмотрел на медведя. Молодяк-то молодяк, а клыки торчат, когти тоже — смотреть страшно. Он представил, что мог сделать такой, разъяренный, и поспешно стал рядом с Надей, готовый защищать ее от всех медведей мира.

Все молчали, словно ожидая чего-то.

— Продолжим, — сказал Марков.

— Чтоб от греха подальше, надо все-таки собаку в берлогу спустить, — решил Шелгунов.

Обвязали веревкой Тимку, спустили, подождали немного и вытащили. Его молчаливая информация была признана вполне надежной.

Шелгунов посмотрел на Женьку, сказал:

— Только тебе, парень, туда, пожалуй, и пролезать. Не побоишься?

— Нет, — ответил Женька и скинул ватник.

В слабом свете фонарика под низким сводом он увидел медвежонка, застывшего на постели из мха. Прижавшись к нему вплотную, Женька пытался протиснуться, но не смог, дышать было трудно. Пахло гарью и еще чем-то. Он разглядел, что в голове берлоги, загородив лаз, лежит бурая медведица, до половины подмяв под себя еще одного медвежонка.

Когда Женька вылез, веснушки на его носу были заметны гораздо резче, чем обычно, дышал он тяжело и голос дрожал.

— Наверно, потому и выскочить она не сумела, что подмяла одного под себя, а лаз узкий, — сказал Грибанов-старший.

— Иначе, думаю, не удержали бы ее все киногазы, — добавил Вахтанг.

— Да и не чуткая она была, — решил Шелгунов, — ведь с открытым челом лежала, а не услышала, что человек рядом.

Он посмотрел на Маркова, пояснил:

— К морозу-то медведь чело берлоги затыкает ветками да мохом. И то случалось — не успеет охотник подойти, а он уж вскочил, встречает!

— Раз на раз не приходится, — заметил старший Грибанов. — У дяди нашего, что в Аккурае живет, сынишка так же вот в пещеру заглянул, а там медведь, глаза открыты и вроде на него смотрит, а не шевелится. Так и лежал он, пока парнишка охотников не привел...

Поработать пришлось крепко, до темноты.

Когда все было кончено — поверженные враги лежали в ряд, — Марков сказал, выпуская дым:

— Спектакль в сумасшедшем доме, по-иному не назовешь!

— Не забывайте, что и вы участник, — заметил Вахтанг, переходом на «вы» подчеркивая иронию.

— В таком обществе и не мудрено, — ответил Марков.

Вахтанг засмеялся, а вслед за ним и Марков.

Женька не понял, чему они смеются. Он стоял возле Нади, и они, как тогда, удирая, крепко держали друг друга за руку. Они смотрели на медведей, и было им совсем не до смеха.

* * *

А на следующий день, в девять утра, Надя и Женька уже шли по знакомой дороге заканчивать так неожиданно прерванный маршрут.

Женька тащил не только рюкзак, но и ружье. Оба ствола зарядил медвежьими пулями — жаканами.

Был он тихий и усердный, как никогда. От тети Нади не отходил и все команды выполнял точно, воздерживаясь от каких-либо активных предложений.

В середине дня он спросил:

— Можно, я костер разведу? Погреемся и съедим завтрак, он со вчерашнего дня лежит.

Место для костра они выбрали вдвоем, очень тщательно, опасаясь какого-нибудь подвоха.

Но все было тихо, спокойно, и ружье не потребовалось.

* * *

Эта история стала широко известна, конечно, в пределах круга родных и знакомых, тем более что каждый из ее участников демонстрировал памятный подарок — медвежью шкуру.

Вахтанг и Надя захотели взять маленькие, но одинаковые. Марков и Женька кинули жребий. Женьке досталась самая большая, с обгорелым боком. Его мама смотрела на нее с ужасом, жаловалась, что стала плохо спать.

Всем знакомым она пересказывала эту историю, говорила, что никогда, ни за что больше не пустит Женечку в эти ужасные экспедиции. Пусть лучше опять уроки прогуливает, пусть даже...

Глаза у мамы при этом становились такие, что все ей сочувствовали и соглашались.

Вскоре Женькина активность приняла совершенно неожиданное направление.

— Понимаете, — изумленно рассказывала мама, — сидит и занимается и утром, до работы, и ночью, после школы. На шкуру эту обгорелую посмотрит, посвистит и снова нос в книгу.

Той сослуживице, которая подала дельный совет, мама говорила: «Не знаю уж, как вас и благодарить. Все, как вы сказали, — горя хлебнул и образумился, от меня теперь никуда, все дома и дома».

Так называемые «хеппи энд» всем надоели, но что делать, если это правда. В конце полугодия Женька стал отличником.

С ним отродясь такого не случалось, и мама очень волновалась.

Удивлялись и Женькины друзья по активным внеклассным действиям.

Только Генка — ближайший друг — знал причину. Ему Женька сказал:

— Я решил — иду на геологический, а там такой конкурс, что дуриком не проскочишь!

Генрих Гофман

ГОЛОВА В МИЛЛИОН МАРОК

ПРЫЖОК В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Двухмоторный транспортный самолет «ЛИ-2» с надрывным гулом оторвался от пожухлой осенней травы полевого аэродрома и устремился в ночное небо. Под крылом проплыл обрывистый берег Днепра, Киев, утонувший во мгле светомаскировки. Только груды битого кирпича и стекла на развалинах Крещатика сверкали в свете луны каким-то причудливым блеском.

Девять парашютистов-десантников, прильнув к иллюминаторам пассажирской кабины, пристально всматривались в родную, истерзанную врагом и лишь недавно освобожденную землю. Лучи синей лампы тускло освещали их спины, на которых горбились ранцы десантных парашютов.

Командир окинул взглядом их круглые, обтянутые одинаковыми кожаными летными шлемами затылки. И только сейчас окончательно осознал сложность боевого задания, всю меру своей ответственности за этих людей. Девять человек; он — десятый. Что их ждет впереди, как-то сложится их боевая судьба? Под однотонный рокот моторов текли неторопливые мысли. Командир вспомнил, как вместе со своей группой десантников приехал он в Киев и прямо с вокзала явился к начальнику Украинского штаба партизанского движения генералу Строкачу:

— Товарищ генерал! Командир партизанского отряда капитан Мурзин задание выполнил. О боевых действиях отряда сообщил Центральному Комитету Компартии Молдавии и прибыл по вашему приказанию.

— Спасибо, Даян Баянович! От имени Родины спасибо. — Генерал усадил Мурзина в глубокое кресло и продолжал: — Вы с честью выполнили задание командования и ЦК нашей партии. Но война еще не закончена... Она принимает особенно ожесточенный характер. В скором времени наша армия начнет наступление на территории Польши и Чехословакии. Народы этих стран уже поднимаются на борьбу. Предстоят большие дела... Как вы думаете, товарищ Мурзин: если бы вас забросили в одну из этих стран?.. Ну... скажем, в Польшу или Чехословакию, а может быть, в Венгрию. Там начинается народная война против фашистов, надо помочь, а у вас огромный опыт партизанской борьбы. Справились бы вы с такой серьезной задачей?

— Дайте подумать, товарищ генерал. Если разрешите, я и с ребятами своими посоветуюсь.

— Вот, вот. И я о том же думаю. Даю вам два дня на размышления. А через два дня явитесь ко мне в десять ноль-ноль. Тогда и продолжим этот разговор...

За грозным ревом моторов Мурзину показалось, что он явственно слышит спокойный голос генерала. Он вспомнил, как вышел тогда на улицу, где его поджидали товарищи. Их было несколько человек — основное ядро партизанского отряда, — вместе с которыми минувшей зимой он опустился в районе оккупированной Одессы. Рядом прошли они долгий, нелегкий путь по тылам врага, не раз смотрели в глаза смерти, терпели невзгоды и лишения партизанской жизни.

Радостью засветились лица друзей, когда Мурзин сообщил им о двухдневном отдыхе в Киеве. О предложении Строкача он решил пока ничего не говорить. Хотелось сначала обдумать все самому. Разместились в пустой трехкомнатной квартире и устроили торжественный обед по случаю благополучного возвращения в столицу Украины.

Под вечер молча шли по разрушенному Крещатику, где завалы битого кирпича, щебня, суровые, утомленные лица прохожих — все напоминало о недавних страшных днях оккупации. Первым нарушил молчание Павел Куделя:

— Хлопцы! А война ведь еще не кончилась. Еще до Берлина нужно дойти.

— Дойдем! — ответил Мурзин. И тут же подумал: «Может, сейчас рассказать ребятам о разговоре с генералом?»

Он напряженно вглядывался в лица друзей. Согласятся, не подведут?.. У каждого из них лежал за плечами тяжелый боевой путь. И вот снова впереди смертельная опасность, кровопролитные бои... Дома, как говорится, и стены помогают. А там, на чужой земле? Да, конец войны не так уж близок. Скольких еще жертв потребует она, пока враг будет раздавлен окончательно?.. Конечно, не подведут ребята, согласятся! Не такой это народ!..

В назначенный день ровно в десять Мурзин доложил Строкачу:

— Мы все обдумали, товарищ генерал. Решили и дальше драться в тылу врага.

— Я был в этом уверен. — Строкам поднялся из-за стола и крепко обнял Мурзина.

Мурзин и его друзья были зачислены в чехословацкую группу...

Первым, кого они увидели в лесной школе, был высокий, подтянутый брюнет с колодкой орденских планок на груди.

— Начальник школы, — представился он.

Потом он долго беседовал с каждым в своем кабинете. Интересовался всем. Откуда родом? Есть ли родственники? Где воевали? В каких диверсиях участвовали? Много ли уничтожили вражеской техники? Что нового подметили в действиях немецких карательных отрядов?

Только к обеду знакомство было закончено, и начальник пригласил Мурзина и его товарищей осмотреть школу. Сначала он повел их к двухэтажной деревянной даче.

— Жить будете здесь, на втором этаже. Вместе с чехами и словаками. Дом этот у нас интернациональный. Здесь разместятся и поляки, и венгры, и румыны, и... немцы. Все они будут вашими братьями по оружию, по борьбе с фашизмом.

Они поднялись на второй этаж, прошли в огромный зал, уставленный кроватями. На одной из них сидел офицер в форме чехословацкой армии. Другой офицер в такой же форме стоял у окна.

— Знакомьтесь! — сказал начальник школы. — Эти товарищи прибыли из Москвы. Они служили в чехословацком корпусе генерала Свободы, а теперь вместе с вами будут заброшены в тыл врага.

Офицер, сидевший на кровати, встал. Это был широкоплечий человек, с правильными чертами лица и глубоко посаженными голубыми глазами.

— Надпоручик Ян Ушияк, — представили его.

— Рад познакомиться, товарищ, — мягким голосом сказал Ушияк.

— Да вы хорошо говорите по-русски! — удивился Мурзин.

— Я не только могу говорить по-русски. Я умею даже ругаться, — улыбнулся Ушияк, протягивая руку. — Но мы будем дружба, будем... будем хорошо воевать... будем бить фашистов... А пока, для первого знакомства, пойдемте вместе обедать, — предложил он.

В столовой Ян Ушияк рассказал Мурзину, что он и его друг Ян Милек словаки, коммунисты. Осенью сорок первого года они попали в немецкую армию и были брошены под Одессу. Но воевать на стороне Гитлера, поработившего их родину, они не пожелали и поэтому, когда их дивизия вступила в бой, сразу же перешли на сторону Красной Армии.

За обедом Мурзин узнал, что его новые друзья сражались с гитлеровцами на Первом Украинском фронте, откуда и прибыли в эту школу.

— Здесь мы изучаем ваш опыт партизанской войны. Хотим помогать своему народу, — закончил Ян Ушияк.

— Надо скорее туда, в Чехословакию, — добавил его товарищ. — А начальник школы говорит, что надо снова учить подрывное дело, стрелять по мишеням. Так вся война без нас кончится.

— Ничего, и на вашу долю останется, — вмешался начальник школы. — Но прежде необходимо усвоить тактику партизанской войны. Наши товарищи вам в этом помогут. Вот, к примеру, Мурзин. Он уже много партизанил. Поначалу на Украине, а потом и в Молдавии. Он вам может дать добрый совет. Возможно, вместе с ним и полетите к себе на родину.

— Содруг Мурзин окажет нам большую честь, если согласится сражаться с фашистами на нашей земле, — сказал Ян Ушияк.

— Согласиться недолго, — ответил Мурзин. — Только не знаю, как ваш народ нас встретит. В нашей стране весь народ был с нами. Без народной поддержки ни один партизанский отряд не выживет...

— О, содруг Мурзин, в Чехословакии народ тоже будет с нами! Вы там будете, как здесь, дома. Ты откуда, на какой земле родился?

— Я из Уфы, — вздохнул Мурзин. — Слышали такой город?

— О! — еще больше оживился Ушияк. — Это же есть наша вторая родина. Это недалеко от города Бузулук. Мы там формировали нашу новую часть. А в Уфе жил Клемент Готвальд. А еще раньше жил Ярослав Гашек. Я очень хорошо знаю Уфу. Там добрый, хороший народ. У нас в Чехословакии тоже добрый, хороший народ. Полетишь с нами, сам увидишь.

В голосе Ушияка, во всем его облике было столько неподдельного дружелюбия, что и Мурзин и его друзья прониклись к нему искренним уважением.

Через несколько дней капитана Мурзина вместе с надпоручиком Ушияком вызвали на совещание к начальнику школы. Там в небольшом зале собрались партизанские командиры.

Член ЦК Компартии Чехословакии обратился к собравшимся:

— Дорогие друзья! Гитлеровское гестапо со свойственной немецкой педантичностью истребляет цвет нашей нации — ее наиболее выдающихся деятелей. Устанавливая новый порядок в Европе, фашисты не останавливаются ни перед чем. Чехословацкий народ стонет под гнетом оккупации. Центральный Комитет Компартии Чехословакии обратился в ЦК ВКП(б) и к Советскому правительству с просьбой оказать помощь народному восстанию, которое мы готовим на территории Словакии. Нам нужны опытные кадры партизанских командиров, которые могли бы помочь нашим людям советом и делом. Чехи и словаки ждут помощи от советского народа. Там вас встретят как братьев. Ведь у нас один враг и одни цели.

После совещания Ушияк и Мурзин долго бродили по сосновому лесу. Ян Ушияк с любовью рассказывал новому другу о своей родине, о людях, которые ждут их далеко за Карпатами.

Мурзин не предполагал тогда, что судьба надолго свяжет его с этим человеком.

...Вспоминая подробности недавнего прошлого, капитан время от времени поглядывал на звездное небо, раскинувшееся за иллюминаторами. Неожиданно на темном фоне сверкнули ослепительные вспышки. Разноцветными гусеницами поползли ленты трассирующих пуль. Но по-прежнему ровно урчали моторы. Самолет приближался к линии фронта.

Уже не один раз перелетал Даян Мурзин через этот огненный рубеж. Бывало, щупальца прожекторов освещали кабину, словно вспышки магния, осколки зенитных снарядов барабанной дробью стучали в металлическую обшивку самолета. Но в такие моменты он обычно чувствовал себя уверенно и спокойно. Его всегда больше пугала тишина — ожидание чего-то непредвиденного и потому страшного.

Слух уже привык к ровному рокоту моторов и не воспринимал его. А там, за этим рокотом, и притаилась в ночи тишина. И потому гулко забилось сердце, тошнотворный комок подкатил к горлу. Но Мурзин улыбнулся, вспомнив поговорку, услышанную от летчиков: «Кому суждено быть сбитым, тому никогда не быть повешенным».

Самолет тряхнуло, небо разорвалось огненными вспышками. Будто красные шарики, начали лопаться за бортом разрывы зениток. Линия фронта!

И как ни странно, Мурзин сразу почувствовал облегчение, ту самую собранность и спокойствие, которые всегда приходили к нему, когда опасность приближалась вплотную. «Раз не попали с первого раза, значит, самое страшное уже позади».

В противозенитном маневре летчики швыряли самолет из стороны в сторону. Сверкающие зарницы разрывов вспыхивали то с правого, то с левого борта, освещая напряженные лица людей в кабине самолета. Эта пляска смерти продолжалась не более одной минуты. И разом погас огненный фейерверк, смолкли разрывы. Самолет выровнялся, и снова стало слышно ровное гудение его моторов. Линия фронта медленно таяла за хвостом самолета, растворяясь в ночи.

Мурзин задумался. Его одолевали сомнения. Чужая страна. Что он знает о ней? Местность незнакомая. Да и народ пока незнакомый. Правда, Ушияк уверял, что словаки и чехи ненавидят фашистов. Мечтают скорее освободить свою землю. С нетерпением ждут Советскую Армию...

Ушияка проводили прошлой ночью. Перед вылетом расцеловались, будто знали друг друга всю жизнь. А пробыли вместе всего-то два месяца.

Перед самым выпуском начальник школы зачитал приказ. Ян Ушияк назначался командиром партизанского отряда, а Даян Мурзин — начальником штаба и одновременно, как имеющий большой опыт партизанской войны, советником командира.

Ян Ушияк улетел во главе первой группы отряда. А уже утром сообщил по радио, что приземлились благополучно, готов принять и вторую группу, которую возглавлял капитан Мурзин. Казалось бы, все складывалось как нельзя лучше, но Мурзин нервничал. Нет, внешне он казался спокойным. Не показывал вида. А в душе росло чувство тревоги. «Выйдут ли летчики точно в намеченный район? Заметят ли зажженные на земле костры? Обеспечил ли Ян Ушияк надежную охрану площадки, где должны приземляться десантники?»

Из пилотской кабины вышел штурман. Подойдя к Мурзину, он склонился, стараясь перекричать шум моторов:

— Товарищ капитан! Через тридцать минут должны быть в точке высадки. Погода хорошая. Ветер всего три метра в секунду. Так что особого сноса не будет. Только предупредите людей, чтобы сразу кольцо не рвали. А то три дня назад у нас такую кутерьму на аэродроме устроили...

— А что случилось? — заинтересовался Мурзин.

— Вспоминать смешно, а могло закончиться катастрофой.

Куделя подвинулся, уступая место штурману. Тот присел на скамейку возле Мурзина и продолжал:

— Высаживали мы одну группу в Чехословакии. В намеченный район вышли точно. Открыл я дверцу, подал команду прыгать. Десантники все до одного покинули самолет. Закрыл я дверь, захожу в пилотскую кабину, а командир корабля спрашивает: «Что там случилось? Управлять тяжело стало. Вроде на рулях кто повис». — «Ничего, говорю, не случилось. Все десантировались по моей команде...» А сам припоминаю, что вроде бы один еще в дверях за кольцо дернул. Я даже видел, как его купол распускаться начал... Тут второй летчик и говорит: «Держи, командир, штурвал крепче. Я, говорит, пойду через турельный колпак стрелка загляну на хвост». И пошел. Возвращается через минуту. Взволнованный. И докладывает первому: «Товарищ командир! У нас один десантник за хвостом болтается». Выскочил я к турели и вижу: белый купол на руле глубины, а человека в темноте не разглядеть. Жив ли он, нет ли, понять невозможно. Развернулись мы блинчиком на обратный курс. Потопали потихоньку до дому. Командир корабля в штурвал вцепился, только капельки пота на лбу выступили. Летим молча, и каждый об том человеке думает. Живой он или мертвый?

Когда фронт перелетели, светать начало. Видим, за хвостом на стропах человека треплет. И помочь ему нечем. А может, он уже и в помощи не нуждается. Мы-то не знаем, выжил он или нет. Сообщили на аэродром о происшествии. Запрашиваем: садиться или нет? А ежели не садиться, то что делать? Долго ответа ждали. Только когда к аэродрому приблизились, видим, на посадочной полосе, у самого ее начала, три открытых «виллиса» в ряд стоят и на каждом люди. Тут и команда по радио поступила: приказывают снизиться и на самой малой скорости пролететь над посадочной полосой, да так низко, чтоб с этих машин человека могли бы снять...

— Так спасли его или нет? — не вытерпел Мурзин.

— Слушай, что дальше было... Снизились мы, значит, заходим издалека... К посадочной приближаемся. Видим, три «виллиса» сорвались с места, скорость набирают. Люди на них во весь рост поднялись. Прижались мы еще ниже к земле и медленно так обгоняем эти автомобили. На них десантники с ножами стояли... Молодцы! Чисто сработали. Обрезали они стропы и подхватили нашего крестника... Потом уж на аэродроме мы с ним познакомились... Парень молодой, крепкий, выдержал. Считай, больше двух часов за самолетом болтался, а ничего. Говорит, со скуки достал из-за пазухи шоколад и сосал его всю дорогу.

— Где же он сейчас, этот малый? — полюбопытствовал Мурзин.

— В госпиталь отправили на обследование. Вот они, какие дела. Ну да ладно, заговорился я с вами. Пойду сверю курс. А вы ребятам своим все-таки скажите, чтоб раньше времени за кольцо не дергали...

— У меня народ опытный.

Штурман поднялся и исчез за дверью пилотской кабины.

Через несколько минут раздался тревожный вой сирены. Зажглась и погасла красная лампочка.

— Приготовиться к прыжку! — подал команду Мурзин.

Он встал и, придерживаясь рукой за борт, подошел к двери, возле которой уже орудовал штурман. Тяжелая дверь распахнулась. В кабину со свистом ворвался холодный ветер. Далеко внизу в глубокой тьме пылали четыре ярких костра.

Мурзин в последний раз придирчивым взглядом окинул своих десантников, проверил подгонку снаряжения на каждом. Ободряюще улыбнулся.

— С прыжком не медлить. Парашют раскрывать через три секунды после отделения.

Снова дважды надрывно прогудела сирена и дважды красная лампочка осветила кабину.

— Пошел! — крикнул Мурзин.

Один за другим десантники молча исчезали в черном квадрате открытой двери. Капитан Мурзин покинул самолет последним.

ИМЕНИ ЯНА ЖИЖКИ

С утра сильный северо-западный ветер разметал по небу дождевые тучи. В голубых просветах заиграли яркие солнечные лучи. На сизых макушках высоких гор появились первые снежные россыпи. В лесу, где разместились партизаны, хотя холод, особенно по ночам, давал о себе знать, земля еще не оделась в снежный наряд. Днем снежинки таяли прямо в воздухе, а ночью оставались лежать на палых листьях до восхода солнца.

В тот день Мурзин и Ушияк уже собрались отправиться на встречу с представителями подпольных организаций, когда в лагерь пришел Гаша Ташиновский.

— Хорошо, что застал вас. Боялся разминуться, — обрадовался он.

— А что случилось? — нахмурившись, спросил Мурзин.

— Нет, все в порядке, — поспешил успокоить его Ташиновский. — Просто руководители городских подпольных групп Компартии решили переменить место встречи. В населенном пункте собираться рискованно. Боши могут нагрянуть. Поэтому совещание перенесли в маленький туристический ресторанчик на горе Мартыньяк. Там обеспечена надежная охрана. Пойдем. Нас ждут ровно в полдень. А туда добираться не меньше двух часов...

И действительно, скрытый в лесу возле горной дороги, заброшенный летний ресторанчик оказался самым подходящим местом для тайного совещания. Туристский сезон уже кончился. А проливные дожди, хлеставшие последние дни, вряд ли могли привлечь в горы случайных путников.

Когда Мурзин, Ушияк и Ташиновский в сопровождении шести партизан вошли в зал ресторана, их там уже ждали. Здесь собрались представители партийных организаций Коммунистической партии Чехословакии из городов: Брно, Всетин, Валашские Мезеричи, Моравская Острава, Преров. Рассевшись за маленькими столиками, делегаты попросили Ушияка рассказать о деятельности партизанского отряда имени Яна Жижки и подробно остановиться на том, какую помощь партизаны хотели бы получить от подпольных организаций.

Ушияк вышел из-за стола и начал говорить:

— Товарищи! Наш партизанский отряд прибыл в Моравию для активных действий. До сих пор мы находимся в стадии организации, но уже приступили к диверсиям. Только за последнее время наши люди взорвали железнодорожный мост на участке Злин — Преров, подорвали возле Всетина три немецких воинских эшелона с оружием и боеприпасами. Действуя из засад, партизаны уничтожили восемь немецких грузовиков с военным имуществом. Мы разгромили небольшой гарнизон в селе Карловиче, обезоружили роту венгерских солдат на дороге Злин — Всетин. Взорвали два склада с боеприпасами.

Это только начало. Численность наших отрядов растет с каждым днем. В дальнейшем партизаны намечают усилить удары по гитлеровским коммуникациям. Но впереди зима. У нас нет теплого обмундирования, не хватает медикаментов и продовольствия, хотя местное население и помогает нам в меру сил. Мы не можем брать продовольствие бесплатно, поэтому нам нужны деньги, чтобы расплачиваться с крестьянами.

Все молча слушали Ушияка, а когда он кончил говорить, поднялся представитель города Брно.

— Ясно, — сказал он. — Теплую одежду и деньги мы соберем. Но партизанская война — это очень мало. В Моравии надо поднимать людей на восстание. Брновский военный гарнизон готовит вооруженное восстание. Нам надо объединить свои силы. Поднимать восстания и в других городах. Время для этого подходящее. Много гитлеровских дивизий ушло из Моравии в Словакию, много отправились на Восточный фронт. Сейчас в Моравии боши не имеют больших сил. Так давайте воспользуемся моментом, подымем вооруженное восстание на моравской земле...

Делегаты других городов тоже высказались за это предложение.

— А хватит ли у вас оружия, хватит ли людей? — спросил Ушияк.

— Оружие добудем, и люди есть!

— Мы можем вам людей дать!

— Берите наших!

— Организуем партизанскую бригаду!

Предложения неслись со всех сторон.

После бурного обсуждения единогласно решили: готовить на Моравии вооруженное восстание; партизанский отряд имени Яна Жижки преобразовать в бригаду; от каждой подпольной организации послать в нее по пятьдесят человек; в десятидневный срок собрать для партизан деньги и теплую одежду.

Мурзин подсчитал, что в ближайшее время в бригаде должно появиться около тысячи бойцов. Сразу возникают новые задачи: надо подумать о их размещении, подготовить подходящие районы для базирования новых отрядов.

Довольно потирая руки, к нему подошел Ушияк. В его добрых голубых глазах, в простодушной улыбке сквозила нескрываемая радость.

— Скоро настоящую войну начнем, Даян, — сказал он.

— Это хорошо. Но все получается как-то стихийно. Разве такое восстание можно проводить без решения Центрального Комитета Компартии Чехословакии?

— Не беспокойся. Предварительное решение о восстании принято нашим ЦК. Сейчас мы должны подробно разобрать все организационные вопросы, а потом окончательный план будет представлен на утверждение в ЦК Компартии. По нашей радиостанции будет передан сигнал к вооруженному восстанию.

— Что ж, если на то будет решение вашего ЦК, мы будем его выполнять. Но об этом надо немедленно сообщить и Советскому командованию. В Киеве и Москве должны знать о наших планах.

— Да, конечно. Иначе я и не мыслю. Сейчас в Москве находится Клемент Готвальд. Наш подпольный ЦК имеет с ним надежную связь. Без его указания восстание не может начаться...

К Ушияку подошел молодой высокий чех и, взяв его под руку, начал что-то ему рассказывать. Улавливая отдельные знакомые слова, Мурзин понял, что разговор идет о партизанском отряде Грековского. Ушияк внимательно выслушал собеседника и тут же представил его Мурзину:

— Знакомься, Юра[12]. Это слесарь Всетинского военного завода Карел Гопличек. Он же руководитель подпольной коммунистической организации Всетина.

Мурзин встал и пожал чеху руку. А Ушияк продолжал:

— Содруг Гопличек говорит, что наши люди из отряда Грековского прошлой ночью взорвали трансформатор Всетинского оружейного завода у деревни Яблунка. Уже второй день завод не работает. И не будет работать еще двое суток, пока не восстановят этот трансформатор.

— Та-ак! Слушай, Ян. Это хорошая мысль. Я видел в горах высоковольтные линии. Будем взрывать металлические опоры электропередач. Представляешь, сколько заводов выйдет из строя в Зволене, Всетине, Моравской Остраве, пока боши восстановят эти линии?

— Ано, ано! Мы обязательно должны это делать.

— А теперь пусть Карел Гопличек скажет, сколько оружия он может передать партизанам со своего завода к началу восстания? — попросил Мурзин.

— Он говорит, что его ячейка выносит с завода каждый день по два автомата и около сотни патронов. Этого, конечно, мало, — перевел Ушияк, — но они сообщают Грековскому о каждом транспорте, который прибывает на завод за оружием. По его сведениям, Грековский уже захватил два грузовика с боеприпасами. Надо организовать партизанские засады на дорогах в окрестностях Всетина, тогда можно добыть много оружия. А еще лучше атаковать ночью заводской склад. Сейчас его охраняют солдаты венгерской армии.

— Дельное предложение. Надо посоветоваться с Грековским, как это сделать.

Мурзин начал обдумывать планы будущих диверсий на территории Чехии и Моравии. Карел Гопличек стоял рядом и думал: «Если бы я был не простым рабочим-слесарем, а директором Всетинского завода, с каким удовольствием передал бы я этим людям тысячи автоматов, чтобы скорее избавить родину от фашистов!»

Меньше всего мог тогда предполагать коммунист Карел Гопличек, что пройдет всего несколько лет и народная власть, за которую он боролся, поставит его директором Всетинского завода. Только в новой Чехословацкой Социалистической Республике этот завод будет выпускать не оружие, а бесчелночные ткацкие станки для легкой промышленности братских стран социализма.

Но прежде чем это случилось, пришлось пролить еще много крови...

В ЛОГОВЕ ЗВЕРЯ

Над Прагой моросил мелкий, колючий дождь. В Градчанах, возле Чернинского дворца, построенного еще в семнадцатом веке, выстроилась вереница легковых автомобилей. Рядом со сверкающими черным лаком массивными «мерседесами» и «оппель-адмиралами» на небольшой площадке разместились машины классом пониже: «вандереры», «оппель-капитаны» и «татры». Они только что доставили своих хозяев к шикарной резиденции статс-секретаря протектората Чехии и Моравии Карла Германа Франка и теперь терпеливо ждали их возвращения.

Редкие прохожие, попав на эту площадь, ускоряли шаг, стараясь побыстрее ее миновать. Здесь, как и много столетий назад, веяло смертью. В средние века на площади казнили инакомыслящих. Трупы зарывали тут же. Столетия спустя во время земляных работ здесь находили человеческие скелеты. Но все они были без черепов: отрубленные головы выставлялись на всеобщее обозрение, а потом их зарывали в другом месте. И хотя времена средневекового варварства давно миновали, с появлением в Праге группенфюрера СС Карла Германа Франка площадь эта вновь, и с еще большей силой, обрела свою страшную славу. Именно отсюда, из Чернинского дворца, отправлялись по чешской земле помощники смерти в черных мундирах СС.

В наступающих сумерках часы на башне Лореты пробили семь звонких ударов. Над площадью разнесся приятный перезвон колокольчиков. А в это время под сводами Чернинского дворца, расписанного кистью знаменитого художника Райнера, начиналось экстренное совещание ответственных руководителей службы безопасности СС и полиции протектората Чехии и Моравии.

На потолке просторного зала заседаний красовалась фреска, изображавшая «Гибель титанов», а под ней в удобных креслах разместились генералы и полковники гитлеровской службы безопасности: штурмбанфюреры, оберштурмбанфюреры, штандартенфюреры и другие оберфюреры СС и полиции. Еще до появления Франка его заместитель бригаденфюрер СС фон Бургсдорф предупредил присутствующих:

— Партайгеноссен! Прежде чем выступит господин статс-секретарь, мне поручено передать вам, что все, о чем он будет говорить, касается секретных государственных дел чрезвычайной важности. Любое разглашение сведений о сегодняшнем заседании будет караться смертью или лишением свободы как измена родине. Убедительно прошу вас не считать это предупреждение пустой формальностью. От имени статс-секретаря предупреждаю, чтобы за стены этого зала не проникло ни единого слова. За это несут ответственность все без исключения. По окончании заседания каждый из присутствующих должен подтвердить принятое на себя обязательство подписью на протоколе. Напоминаю, что всякие письменные заметки воспрещены!

Вслед за этим в сопровождении адъютанта появился сам Карл Герман Франк. Статс-секретарь протектората взошел на трибуну и обратился к собравшимся:

— Господа! Партайгеноссен! Будущее империи зависит от нашей способности удержать завоеванные территории. И тут многое зависит от того, как мы поведем себя в это трудное для империи время. Победоносная армия фюрера из-за недостатка людских резервов вынуждена сокращать фронт. Но наше положение крепко, хотя в настоящих условиях и появились кое-какие трудности. Болгария, Румыния и Финляндия не являются более нашими союзниками. Англичане и американцы наращивают свои усилия как в Италии, так и во Франции. А русские армии близко.

Несмотря на все это, великая германская империя Адольфа Гитлера твердо стоит на ногах. Доблестные солдаты фюрера силой оружия подавили словацкое восстание. Безвольное, изжившее себя правительство регента Хорти, которое в любую минуту могло нас предать, больше не существует. Вместо него Венгрией управляют наши друзья из партии «Скрещенные стрелы». В скором времени германская армия получит новое секретное оружие, и тогда на фронтах войны должен наступить коренной перелом. Враги германской империи захлебнутся в собственной крови. Они еще почувствуют силу наших ударов. По понятным причинам я не могу раскрыть вам всех планов германского командования, но хочу сказать, что английским десантам во Франции готовится второй Дюнкерк. Но я сослужил бы плохую службу фюреру и фатерланду, если бы призывал вас к самоуспокоенности и беспечности. Сегодня, как никогда, мы должны напрячь все свои силы. Обстановка очень сложная. Чехия и Моравия тоже должны внести свой вклад в общее дело победы Германии в этой войне. И мы выполним свой долг перед фюрером!

В последние дни в Моравии да и в Чехии увеличился саботаж чехов на заводах и фабриках, в шахтах и рудниках. Участились террористические акции против солдат и офицеров германской армии. Террористы взрывают железнодорожные мосты, нападают из-за угла на преданных нам людей, пускают под откос воинские эшелоны.

В последних донесениях секретной службы СД откровенно говорится, что, несмотря на чувствительные удары, нанесенные нами подпольным коммунистическим организациям, их влияние и активность возрастают с каждым днем.

И в этом повинны мы, немцы. Потому что не все немцы, приехавшие в Чехию и Моравию, осознали, что здесь им предстоит сражаться, что здесь они тоже находятся на поле боя. Чехам прежде всего надо показать, кто здесь хозяин, чтобы они знали раз и навсегда, что решающее слово принадлежит здесь рейху, представленному именно вами, господа. Империя не позволит шутить с собой — она здесь хозяин. Среди вас не должно быть никого, кто симпатизировал бы чехам. Чех должен видеть, что немец господин — господин с головы до ног!

Карл Герман Франк отпил из стакана немного воды, вытер платком лоб и продолжал:

— Директива фюрера по-прежнему гласит: «Надо со всей определенностью и решительностью обеспечить полное понимание чешским населением своей подчиненности империи и необходимости покоряться ей. Немцы, со своей стороны, должны знать, что эта территория составляет часть империи и что они пользуются здесь всеми правами и играют руководящую роль».

Я уже объявил жителям Чехии и Моравии, что не остановлюсь ни перед какими жертвами, чтобы до конца очистить эту землю от партизанских бандитов и тех, кто их здесь поддерживает. Но, видимо, мое предупреждение истолковано чехами как пустая угроза. Пусть же теперь они пеняют сами на себя. Я приказываю вам беспощадно сжигать дотла селения, в которых будут обнаружены партизаны. Все взрослое население этих сел должно подвергаться полному уничтожению. Только такими мерами устрашения мы сможем навести порядок в Чехи» и Моравии и таким образом выполним свой долг перед фюрером! Хайль Гитлер! — Франк резко выбросил вперед правую руку.

— Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! — рявкнули в ответ десятки глоток.

Карл Герман Франк умолчал, конечно, о том, что, вытащив из сейфа старую стенограмму выступления бывшего имперского протектора Гейдриха, изучал ее сегодня весь день. Эту речь Гейдрих произнес на третий день своего пребывания в Праге, в этом же самом зале. И статс-секретарь протектората почти дословно использовал в сегодняшнем выступлении многие выдержки из этой стенограммы, оставшейся после убийства Гейдриха.

И теперь, окрыленный своим величием, о котором он, бывший книготорговец из Карловых Вар, когда-то не мог и мечтать, Франк стоял на трибуне и благосклонно улыбался всей этой ревущей ораве своих сподручных.

— Я хочу лишь добавить, — сказал он, когда зал утих, — что чехам пора перестать думать о том, что Чехия и Моравия их территория... В германской истории Чехия и Моравия были сердцем империи... И именно отсюда чаще всего вонзали нож в спину империи. Но на этот раз ничего подобного не должно повториться!

И эти слова тоже принадлежали не Франку, а Рейнгарду Гейдриху, которого чешские патриоты заставили замолчать навсегда.

Дальнейшее уже происходило в кабинете статс-секретаря. Здесь собрались лишь самые крупные деятели СС и СД протектората — приближенные Карла Германа Франка: начальник управления гестапо, руководитель службы безопасности, шеф тайной полевой жандармерии, несколько высших чинов СС и начальники гестапо городов Злина, Брно, Остравы и Всетина.

Со стоянки автомашин перед Чернинским дворцом давно уже исчезли «вандереры», «оппель-капитаны» и «татры». Но до поздней ночи продолжали стоять величественные «мерседесы» и «оппель-адмиралы». Судя по всему, во дворце намечались конкретные мероприятия по массовому уничтожению всех непокорных в Чехии и Моравии.

Шеф гестапо штандартенфюрер Гешке доложил Франку:

— Временные успехи русских на Восточном фронте, видимо, неправильно истолкованы населением Чехии и Моравии. Местные жители считают, что мы уже не в состоянии навести должный порядок на территории протектората. Только этим следует объяснить небывалый рост подпольных групп сопротивления на этой земле. По докладам моих агентов такие нелегальные группы создаются почти во всех городах протектората Чехии и Моравии. В горных районах создаются партизанские банды, а жители сел и деревень поддерживают их не только морально. Они снабжают эти банды продовольствием и посылают своих селян для пополнения. Открытое сопротивление германским войскам принимает все более массовый характер. Должен заметить, что выявление этих бандитов и коммунистических агентов не легкое дело. Днем они покорно снимают шапки перед солдатами фюрера, а ночью стреляют им в спину...

Карл Герман Франк сощурился и глянул на Гешке со злой иронией:

— Дорогой Гешке, уж не собираетесь ли вы подать в отставку? Неужели вы совсем разучились работать?

— Как вам будет угодно, господин статс-секретарь, — покорно сказал шеф гестапо. Вид у него был довольно унылый.

— Господа! — обратился Карл Герман Франк ко всем присутствующим. — Штандартенфюрер Гешке нуждается, видимо, в добром совете. И я готов помочь ему выйти из затруднительного положения. Я глубоко убежден, что для борьбы, я бы даже сказал — для успешной борьбы с любыми антигерманскими группировками, в первую очередь необходимо возглавить эти самые группировки. — Он сделал паузу и оглядел всех присутствующих, проверяя, какое впечатление произвели на них его слова. Он рассчитывал на эффект. Слова его действительно произвели впечатление, и статс-секретарь остался доволен. Он продолжал: — Да, да! Именно возглавить, господа. И тогда наши враги придут к нам сами.

— Благодарю вас, господин группенфюрер. Как всегда, все гениальное очень просто. Я приношу извинения за то, что сам не додумался до такой простой идеи. — Гешке поклонился в сторону Франка.