Профсоюзы не забывали их и позже: в 1912 г. перед методистской церковью в Толлпадле установили мемориальную доску с надписью: «Возведена в честь верных и бесстрашных жителей этой деревни, которые в 1834 г., не уронив человеческого достоинства, перенесли наказание ссылкой на каторгу за дело свободы, справедливости и праведности, дабы стать примером нынешнему и будущему поколениям».

А в столетний юбилей со дня осуждения Лавлесса и его товарищей Британский конгресс тред-юнионов (к тому времени реальная сила) провел ряд торжественных мероприятий. На могиле Джеймса Хэммета, пришедшей в упадок, установили надгробную плиту. В Толлпадле построили шесть ферм, присвоив каждой имя одного из «мучеников». И открыли дом престарелых для профсоюзных активистов. Все же английские профсоюзы есть за что уважать – они показали пример рабочему движению во многих странах.

5. Шажок на долгом пути в демократию

Движение луддитов было еще на пике. «Письма капитана Свинга» еще не начали разлетаться по стране, но по всей Англии начались бунты городских низов, вообще бедноты. В 1815–1816 годах они были вызваны введением так называемых «хлебных законов». Власти, чтобы защитить интересы крупных землевладельцев (которые сами во множестве заседали в обеих палатах парламента) запретили ввозить в Англию более дешевое зерно из Европы. Землевладельцы, оказавшись монополистами, поступили, как всякий монополист: задрали цены на свое зерно немилосердно. В результате хлеб практически полностью исчез из рациона бедняков: основой питания стали овес и горох, из которых варили густые похлебки. Все эти выступления были подавлены силой, и «хлебные законы» остались в неприкосновенности. К этому времени в Англии появилось немало людей, видевших успех в одном-единственном виде борьбы: борьбе за парламентскую реформу, то есть всеобщее избирательное право. Многие умные англичане уже прекрасно понимали: все до одной фабрики все равно не разрушить, все до единой фермы, чьи владельцы суют нищенскую плату, все равно не спалишь. Появятся новые, только-то и всего. А вот располагая немалым числом своих депутатов в палате общин, «низшие классы» могли бы оказывать гораздо большее влияние на правительство в защиту таких же обездоленных, как и они сами. Новый век – новые веяния, новые идеи, уже далекие от примитивных и в итоге бесполезных разрушений станков и поджогов…

16 августа 1819 г. в Манчестере состоялся массовый митинг, в котором участвовали, по разным подсчетам, от 60 до 80 тысяч человек. Были ораторы, выступавшие против «хлебных законов», но большая их часть агитировала за всеобщее избирательное право для совершеннолетних мужчин.

Многие женщины привели с собой детей. Митинг был предельно мирным: его организаторы даже отдали распоряжение, чтобы трости с собой имели только старики и увечные, чтобы не дать властям ни малейшего повода заявить о «применении оружия» митингующими.

Не было ни малейших беспорядков, никаких «выкриков с мест». Ораторы выступали, собравшиеся внимательно слушали. И тут в толпу неожиданно врезался отряд гвардейской кавалерии, рубя направо и налево – и отнюдь не плашмя. Люди в панике стали разбегаться, площадь опустела буквально через несколько минут. Итог печальный: 11 убитых и более 400 раненых, из них 113 женщин (о числе раненых детей у меня сведений нет, но точно известно, что были и они).

В народе это побоище язвительно окрестили «бойней под Питерлоо» еще и из-за того, что безоружных людей рубили и топтали копытами коней кавалеристы того самого полка, что четыре года назад участвовал в битве под Ватерлоо.

А что же правительство? А оно поручило министру внутренних дел лорду Сидмуту направить манчестерским властям поздравление и полное одобрение решительному пресечению «беспорядков»…

И парламентские выборы как ни в чем не бывало продолжались по старой системе, берущей начало в Средневековье. Чтобы дать читателю как можно более полное представление о тогдашних методах политической борьбы, приведу обширные отрывки всё из того же романа Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» (Диккенс несомненно наблюдал своими глазами нечто подобное или по крайней мере был хорошо осведомлен).

Время действия романа, повторяю, указано точно – 1827 г. (Правда, в другом месте герой просит принести ему подшивку газет за тысяча восемьсот двадцать восьмой год, но разница несущественная.) Заверяю, скучно не будет.

Во время своих странствий по английской глубинке мистер Пиквик и его друзья попадают в небольшой городок Итенсуилл, где как раз ожесточенно борются за место в палате общин два достопочтенных джентльмена, мистер Сламки и мистер Физкин. Судя по описанию, Итенсуилл – никак не «гнилое местечко», но все же счет избирателям идет не на сотни, а на десятки. Мистер Пиквик по живости характера и стремлению к «изысканиям, наблюдениям над людьми и нравами» и на этот раз окунается в гущу событий. И наблюдает утром из окна своего гостиничного номера избирателей одного из кандидатов.

«– Они производят впечатление славных, свежих, здоровых ребят, – сказал м-р Пиквик, выглядывая из окна.

– Еще бы не свежих, – отозвался Сэм (слуга Пиквика. – А.В.), – я с двумя лакеями из «Павлина» здорово откачивал независимых избирателей после вчерашнего ужина (их весь вечер кормили от пуза и поили от души люди одного из кандидатов. – А.Б.).

– Откачивали независимых избирателей! – воскликнул м-р Пиквик.

– Ну да, – сказал Сэм, – спали, где упали, утром мы вытащили их одного за другим и – под насос, а теперь они регулярно в полном порядке. По шиллингу с головы комитет выдал за эту работу.

– Быть не может! – воскликнул пораженный м-р Пиквик.

– Помилуй бог, сэр, – сказал Сэм, – где же это вас крестили, да не докрестили? Впрочем, это еще ничего.

– Ничего? – повторил м-р Пиквик.

– Ровно ничего, сэр, – ответил слуга. – Вечером накануне последних выборов противная партия подкупила служанку в «Городском гербе», чтобы она фокус-покус устроила с грогом четырнадцати избирателям, которые остановились в гостинице и еще не голосовали.

– Что значит устроить фокус-покус с грогом? – осведомился м-р Пиквик.

– Подлить снотворного, – отвечал Сэм. – Будь я проклят, если она не усыпила их всех так, чтобы они опоздали на двенадцать часов к выборам! Одного для пробы положили на носилки и доставили к палатке, где голоса подавались, да не прошло – не допустили голосовать! Тогда его отправили обратно и опять уложили в постель.

– Странные приемы, – сказал м-р Пиквик, не то разговаривая сам с собой, не то обращаясь к Сэму.

– И наполовину не такие странные, сэр, как одно чудесное происшествие, что случилось с моим собственным отцом во время выборов в этом самом городе (отец Сэма – пожилой кучер с многолетним стажем. – А.Б.).

– А что такое? – полюбопытствовал м-р Пиквик.

– А вот, ездил он сюда прежде с каретой, – начал Сэм, – подошли выборы, одна партия и наняла его доставить избирателей из Лондона. Вечером, накануне отъезда, комитет другой партии посылает за ним потихоньку, он идет за посланным, тот вводит его в большую комнату, множество джентльменов, горы бумаг, перья, чернила и все такое. «А, мистер Уэллер, – говорит джентльмен, сидящий в кресле, – очень рад вас видеть, сэр, как поживаете?..» Ну, тут наливает он ему стакан вина и обхаживает его, говорит, как, мол, он хорошо лошадьми правит; отец регулярно разошелся, а тот сует ему в руку билет в двадцать фунтов. «Очень плохая дорога отсюда до Лондона», – говорит джентльмен. «Место пакостное, это правильно», – говорит отец. «Ну-с, мистер Уэллер, – говорит джентльмен, – мы знаем, что кучер вы прекрасный и с лошадьми можете сделать, что хотите… так что, если произойдет несчастный случай, когда вы повезете сюда этих вот избирателей, и если они вывалятся в канал без вредных воздействий, так эти деньги для вас», – говорит он… Вы не поверите, сэр, продолжал Сэм, с невыразимым бесстыдством глядя на своего хозяина, – что в тот самый день, как поехал он с этими избирателями, его карета и опрокинулась на том вот самом месте, и все до единого высыпались в канал… Но вот тут самое странное и удивительное совпадение, по-моему: после того, что сказал этот джентльмен, карета отца опрокинулась на том самом месте и в тот самый день!»

А за день до этого м-р Пиквик встречается с одним из членов предвыборного штаба (или «комитета», как они тогда назывались) и узнает не менее интересные вещи о ходе предвыборной кампании. Спрашивает собеседника:

«– Вы говорите, жаркая борьба?

– О да! – ответил человечек. – Очень жаркая. Мы заняли все гостиницы в городе, а противнику оставили только пивные. Ловкий политические ход, уважаемый сэр, а?..

– А каков может быть исход выборов? – осведомился мистер Пиквик.

– Не ясно, уважаемый сэр, еще не ясно. В настоящее время тридцать три избирателя заперты людьми Физкина в каретном сарае «Белого оленя».

– В каретном сарае! – ахнул м-р Пиквик, пораженный этим вторым политическим ходом.

– Да, их держат под замком, пока они не понадобятся, – продолжал маленький человек. – Вы понимаете, делается это для того, чтобы мы их не завербовали; но если бы мы и добрались до них, все равно толку никакого, потому что их умышленно спаивают. Ловкий человек – агент Физкина… очень ловкий».

Безусловно, многое проходило не именно так, как пишет Диккенс, но достоверно известно, что щедрое угощение с обильным винопитием кандидаты в депутаты устраивали для избирателей практически открыто: кто победнее – в трактире, кто побогаче – в саду собственного поместья. И считалось это делом совершенно житейским…

И наоборот. Редко, но среди кандидатов в депутаты попадались прекраснодушные идеалисты, сущие романтики, полагавшие, что добывать голоса «через бутылку» аморально и унизительно для достоинства как их самих, так и выборщиков. Не выставляли и стопочки, полагаясь исключительно на собственное ораторское искусство и возросшую мораль электората (бывали, бывали и такие экзоты, в истории зафиксировано!).

Плохо они знали электорат… Матерый английский избиратель, привыкший, что во время каждой избирательной кампании льется море разливанное халявного спиртного, высоких порывов души кандидатов-идеалистов совершенно не оценивал по достоинству. Просто-напросто их считали «жмотами» и «скрягами», возмечтавшими попасть в парламент на халяву, не тратясь на угощение и подарки. И каждый раз идеалистов дружно проваливали…

Со временем «банкеты» (или «фуршеты») для избирателей ушли в прошлое. Я, старый циник, предполагаю, что связано это было не с повышением общественной морали, а с вещью гораздо более практической – увеличением числа избирателей. Напоить в лежку полсотни человек не так уж и накладно – ну сколько они, в конце концов, выхлещут? Ну, две-три бутылки крепкого на рыло, а джин был очень дешев. А вот накачать спиртным (и не забыть о хорошей закуске) человек пятьсот обременительно и для богача…

Как бы там ни обстояло, сегодня эти попивушки кажутся нам смешной архаикой. Чего, по моему глубокому убеждению, никак нельзя сказать о подробно описанном Диккенсом выступлении обоих кандидатов перед избирателями…

«Речи обоих кандидатов, хотя и отличались одна от другой во всех прочих отношениях, воздавали увесистую дань заслугам и высоким достоинствам итенсуиллских избирателей. Каждый выражал убеждение, что более независимых, более просвещенных, более горячих в делах общественных, более благородно мыслящих, более неподкупных людей, чем те, кто обещал за него голосовать, еще не видел мир; каждый туманно высказывал свои подозрения, что избиратели, действующие в противоположных ему интересах, обладают скотскими слабостями и одурманенной головой, лишающей их возможности выполнить важнейшие обязанности, на них возложенные (т. е. обязанность проголосовать «правильно». – А.Б.). Физкин выразил готовность делать все, что от него потребуют; Сламки – твердое намерение не делать ничего, о чем бы его ни просили. Оба говорили о том, что торговля, промышленность, коммерция, процветание Итенсуилла ближе их сердцам, чем что бы то ни было на свете; и каждый располагал возможностью утверждать с полной уверенностью, что именно он – тот, кто подлежит избранию».

Вам это ничего из окружающей нас действительности не напоминает? Нет, в самом деле, ничего?

В начале 1820-х гг. экономическое положение Англии стало заметно поправляться. Кризис прошлых лет был вызван тем, что из-за тянувшихся добрых полтора десятка лет войн с Наполеоном чуть ли не полностью прекратилась торговля Англии с континентом, естественно, произошел резкий спад производства, и как следствие – массовые увольнения, повышение безработицы, рост цен. Теперь, когда Наполеона законопатили на далекий остров Святой Елены, откуда ему уже не суждено было вернуться живым, положение изменилось. Возобновилась торговля в широких масштабах, а значит, – рост производства, появление множества новых рабочих мест, некоторое снижение цен. Простой народ жить припеваючи не стал (а когда это он жил припеваючи?), но жизненный уровень приподнялся. Это привело к тому, что массовые выступления в поддержку избирательной реформы как-то сами собой понемногу сошли на нет – к тихой радости властей.

Оказалось, рано радовались. Тишь, гладь да Божья благодать не продержались и десяти лет. В начале 1830-х Англию, нехорошо улыбаясь, посетил с недружественным визитом очередной экономический кризис, и наша старая знакомая Старушка Экономика, жалобно пискнув, укрылась подальше за кулисами. Снова вернулись прежние беды и напасти, делавшие жизнь рабочего люда невыносимой.

И борьба за реформу избирательного права вспыхнула с новой силой. С одной существенной разницей: теперь появилось немало людей, уже нисколько не полагавшихся на мирные манифестации. Слишком многие слишком хорошо помнили «бойню под Питерлоо», когда на совершенно мирный митинг налетела с саблями наголо боевая кавалерия, оставив одиннадцать трупов и сотни четыре раненых (а многие и сами были участниками того митинга). И решили не без оснований, что власть понимает только силу…

В 1881 г. взбунтовавшиеся бристольцы несколько дней были фактическими хозяевами города. Сначала рабочие ворвались в тюрьму и освободили арестованных товарищей, затем сожгли здание магистрата и дворец местного епископа – видимо, чем-то особенно досадил. Потом стали громить государственные учреждения и разного рода общественные заведения. Дошло и до грабежей частных домов. Это уже, безусловно, действовали не рабочие, а тот совершенно аполитичный элемент, что примыкает к любому мятежу исключительно с целью пограбить.

Власти вызвали войска, и солдаты стали стрелять (зачитать «Закон о мятеже» никто не удосужился). Итог: 12 убитых, 94 раненых, 102 человека арестованы, четверо из них, признанные зачинщиками, повешены по приговору суда. Были ли они зачинщиками на самом деле, до сих пор неизвестно.

Семь лет спустя в Бирмингеме, когда власти запретили тред-юнионам провести совершенно мирный митинг в помещении городского крытого рынка, четыре дня продолжалось форменное побоище между сторонниками реформ и солдатами, к которым примкнули срочно собранные в изрядном количестве «специальные констебли». А в промежутке между этими двумя крупными мятежами в Англии там и сям постоянно вспыхивали более мелкие. Так что власти оказались в положении того медведя из сказки, который безуспешно сражался с тучей комаров: медведь, конечно, зверь могучий, но комаров много, и они крохотные, ни клыками охватить, ни когтями не уцапать.

Конечно, никак нельзя сказать, что власти опустили руки и отступили. Они стремились подавлять любые выступления, неважно, мирные или насильственные. Благо располагали законной поддержкой, дававшей право на разнообразные массовые репрессии. Еще в 1819 г., через несколько месяцев после «Питерлоо», парламент принял серию драконовских законов, известных как «Шесть постановлений». По ним местные власти получили право разгонять собрание любого характера, если на нем присутствовали более пятидесяти человек, и обыскивать дома исключительно по чистому подозрению, что хозяева хранят оружие.

Уличные шествия с транспарантами и знаменами запрещались. Издатели газет несли ответственность за публикуемые материалы (пусть и написанные не ими) вплоть до тюремного заключения или ссылки на каторжные работы в Австралию. Ввели большие налоги на издание газет и брошюр, чтобы в первую очередь ударить по реформаторам с их скудными средствами.

Однако полностью подавить выступления реформаторов не удавалось – слишком много их было по всей стране. К тому же масла в огонь подливало и то, что луддиты сошли со сцены, а вот «люди капитана Свинга» как раз развернулись вовсю, были на пике активности, и по всей сельской Англии пылали пожары.

И наконец, к немалому удивлению властей, у «простолюдинов» появился неожиданный и крайне сильный союзник…

К тред-юнионам обратилось немалое количество вполне обеспеченных и благополучных представителей «среднего класса» и богатых фабрикантов (в дальнейшем простоты ради я их всех буду называть просто – «богатеи»). Попросили о помощи и предложили самый тесный союз в борьбе за реформы.

Власти удивлялись зря. Ларчик просто открывался: «богатеи» в силу запутанности и архаичности британской избирательной системы точно так же, как и простолюдины, не имели ни права голоса, ни права выдвигаться в парламент. Для людей с карманами, набитыми золотом, это было оскорбительно и даже унизительно.

Давно известно: везде, в любой стране буржуазия, окрепнув и осознав себя некой общностью с общими целями и задачами, стремится получить часть политической власти. Те страны, чьи правительства или монархи оказались достаточно дальновидными и властью поделились, обошлись без особо крупных социальных потрясений, то есть без революций. Во Франции и России, где монархи до последнего цеплялись за отживший свое прямо-таки феодальный уклад и порядок управления, революции как раз грянули. Причем за кулисами обеих как раз и стояла крупная буржуазия, промышленно-финансово-торговые круги. Правда, результат получился разный: во Франции буржуазия получила не часть власти, а всю. В России после Февраля грянул Октябрь и – «господа все в Париже». Но это уже детали.

Искренне обрадовавшись столь сильному союзнику, тред-юнионы провели ряд мощных митингов и манифестаций. «Богатеи», в свою очередь, указывая на тред-юнионы как на могучую поддержку, тоже начали действовать. Своими специфическими методами, против которых у властей просто не было надежных средств борьбы. Сначала пригрозили правительству, что выкинут лозунг «Никакой уплаты налогов до принятия билля о реформе!» и перестанут платить все и всяческие налоги. Это был бы мощный удар по бюджету королевства. Потом, не выступая публично, окольными путями довели до правительства свои намерения: они устроят грандиозный финансовый кризис, полностью прекратив все деловые операции, доведут все английские банки до банкротства и скупят у разоренных аристократов земли, которые все равно дадут им и право голоса, и право избрания.

Вот это уже было гораздо серьезнее, чем манифестации с лозунгами и даже бунты с поджогами. Тем более что «богатеи» словесными угрозами не ограничились: стали в массовом порядке изымать из банков свои капиталы, причем требовали, чтобы деньги им выплачивали не «фантиками» Английского банка, а золотом, на что имели полное законное право.

На горизонте, ласково улыбаясь, замаячила толстая полярная лисичка. Лорд МакАулей, человек, должно быть, очень и очень неглупый, гремел с трибуны в палате лордов:

– Мы сами гоним в революцию тех, кого отстраняем от власти! (Естественно, он имел в виду только «богатеев». – А.В.) Мы должны пойти на реформу, чтобы сохранить все остальное!

В результате в 1831 г. палата общин все-таки приняла «Билль о реформе», правда, большинством в один голос, а палата лордов его утвердила. Однако король Вильгельм Четвертый, явно не обладавший умом таких, как МакАулей, чтобы не дать биллю стать законом, распустил парламент (что и стало главной причиной мятежа в Бристоле).

Ко всему этому примешались закулисные политические игрища: виги, гораздо более либеральные, чем противостоящая им партия, поддерживали требования «богатеев». Не из душевного благородства, а из расчета, что «богатеи», в свою очередь, помогут им в борьбе за политическую власть против консерваторов-тори.

Так и останется неизвестным, что за тайные беседы вели меж собой лидеры партии вигов и лидеры «богатеев» (у крупной буржуазии всегда есть лидеры), но в том, что некие секретные переговоры имели место, сомневаться не приходится. Нельзя считать простым совпадением то, что на очередных парламентских выборах виги получили в парламенте большинство (без денег «богатеев» просто обойтись не могло) и сформировали правительство исключительно из самих себя. Главным образом нельзя считать совпадением и то, что первым шагом нового правительства стало принятие «Билля о реформе». Правда, на сей раз палата лордов отчего-то взбрыкнула и закон подтвердила, но им недвусмысленно намекнули: хотя места в палате лордов даются пожизненно, есть все же методы и возможности заменить их лордства более сговорчивыми персонажами…

Лорды дрогнули и капитулировали. В 1832 г. «Билль о реформе» стал полноправным законом – Актом о реформе.

Безусловно, в нем было много положительного. Число избирателей увеличилось втрое – 670 000 вместо прежних 220 000. Из 85 «гнилых местечек» 55 были упразднены вообще, а оставшимся 30 оставили право выдвигать в парламент одного депутата, а не добрый десяток, как раньше. В Лондоне и крупных промышленных городах были созданы 42 новых избирательных округа – там, где прежде их не было. Графства получили право посылать в парламент дополнительно 65 депутатов.

Хорошо? Хорошо, да не очень. Права «простолюдинов» интересовали «богатеев» не больше, чем прошлогодний снег. У них была одна-единственная цель: откромсать себе ломоть политической власти, потеснив «старую элиту» – старую землевладельческую аристократию. Хотя в Англии, в отличие от Франции, разнообразным бизнесом занимались и простые дворяне, и титулованные, вплоть до лордов и наследных принцев, «штурвал» крепко зажала в руках именно эта «старая элита». Они обеспечивали в парламенте принятие нужных законов и следили за их исполнением в качестве судей и магистратов, исключительно из ее представителей назначались чиновники на ключевые посты во всех государственных учреждениях. Исключительно из нее происходило высшее офицерство в армии и на флоте. Весь государственный аппарат (и военный тоже) был в ее руках.

Сломав эту систему, «богатеи» получили все, что хотели, и теперь не желали какого бы то ни было продолжения реформ, наоборот. Теперь им было жизненно важно, чтобы «простолюдины» были лишены избирательных прав и далее. Как язвительно заметил по этому поводу один из английских историков: «Теперь главной задачей капиталистов стало не допустить распространения избирательного права на рабочих, которые, без сомнения, использовали бы его прежде всего для того, чтобы сделать свободное предпринимательство менее свободным, а значит, и менее прибыльным».

(Угроза для «богатеев» была вовсе не надуманной: как показали события уже ближайших лет, рабочие прекрасно понимали, что, добившись избирательных прав, они смогут умерить аппетиты предпринимателей, да и с правительством говорить уже другим языком.)

Проделано всё было не без подлого изящества: в «Билль о реформах» вписали одну-единственную, не особенно и длинную строчку. Но именно она автоматически лишала «простолюдинов» избирательных прав.

Звалось это «имущественный ценз». Проще говоря, избирательное право мог получить только тот, кто обладал частицей собственности стоимостью не менее десяти фунтов стерлингов. По тем временам – очень приличные деньги. Среди «низших классов» обладателей такой собственности попросту не имелось. Это было так же нереально, как сегодняшнему работяге из простой семьи владеть, скажем, замком в Испании или хотя бы коттеджем в Швейцарии…

Осознав, как цинично их использовали в своих собственных целях, а потом отшвырнули, как ненужную тряпку, рабочий люд был потрясен не на шутку. И назвал все это «Великим предательством». А что он еще мог сделать? Только материться в бессильной злости. Силы у него остались прежние, а противников даже прибавилось.

И все же, все же… Буквально через несколько лет на политической арене появилось первое в истории Англии общенациональное движение рабочего класса – чартисты.

Но под землей все-таки клубятся корни…

7. За хартию!

Название «чартисты» произошло от английского слова «charter» – хартия, петиция, прошение, подаваемые в парламент. Тогда еще очень многие наивно верили в силу петиций, особенно если они подписаны не просто сотнями тысяч людей – порой количество подписей переваливало за миллион.

Положение английских рабочих, как промышленных, так и сельскохозяйственных, мало чем отличалось от положения чернокожих рабов в США. Ну, разве что продать их было нельзя, и кнутом их не били, и в цепях не держали. А в остальном…

Тогдашние рабочие (точнее будет сказать – антирабочие) законы позволяли фабрикантам творить любой произвол как в отношении продолжительности рабочего дня, так и заработной платы, причем ограничения на возраст работающих не было. Шестнадцатичасовой рабочий день был самым обычным делом. К тому же предприниматели предпочитали мужчинам женщин и детей – им можно было платить гораздо меньше. Согласно подсчетам видного историка Э. Хобсбаума, на английских мануфактурах в 1834–1847 гг. мужчины среди рабочих составляли только четверть, остальные – женщины, девушки и юноши до 18 лет. На практике это означало, что рабочим было лет десять-двенадцать, а то и меньше – в шахтах на вывозке угля работало и немало шестилетних. Для хозяев дело облегчалось еще и тем, что тогдашние станки были незатейливы в управлении, так что с ними мог справиться и подросток…

Разумеется, время от времени принимались законы, смягчавшие положение малолетних. Первый закон о «гуманном» ограничении рабочего дня для детей до двенадцати часов был принят только в 1802 г., но распространялся он исключительно на приютских детей, для остальных малолеток от 9 до 16 лет он был введен в 1819-м, причем запрещалось принимать на работу детей моложе девяти лет. К сожалению, этот закон часто обходили не фабриканты, а сами родители. Чтобы хоть немного увеличить скудный доход семьи, родители, приводя детей на фабрики, завышали их возраст на год-два.

В 1833 году новый закон ограничил рабочее время для детей 9–10 лет восемью часами, а для подростков – двенадцатью. Вот только он касался лишь рабочих текстильных фабрик, а на чугунолитейных заводах, шахтах и других предприятиях не редкостью были шестилетние и даже пятилетние работники.

Но самой отвратительной была практика использования детей-трубочистов. Даже Тревельян, отнюдь не склонный выпячивать темные страницы британской истории (а то и замалчивать их в хорошем стиле советских пропагандистов) назвал ее «жестокой». Дело в том, что малолетки чистили трубы собой. Именно так – пролезали по тесным дымоходам, собирая сажу на одежду. Это считалось более выгодным, нежели использовать щетки – они стоили денег, а мальчишка обходился гораздо дешевле. Естественно, для такой работы отбирали самых щуплых, да и держали их впроголодь – упитанный ребенок мог и застрять в трубе. Когда застревал худенький, хозяин преспокойно разжигал в печи или в камине щепки или стружки, чтобы «подпалить пятки» неудачнику, вынудить его огнем и дымом приложить все силы, чтобы освободиться… К этому следует добавить еще и систему работных домов – ту еще каторгу. По решению приходских властей всякий, кто не имел регулярного заработка, подлежал отправке в такой дом. Причины нищеты не принимались во внимание – будь то временная безработица, болезнь или преклонный возраст. Режим в работных домах немногим отличался от тюремного – мужей и жен разделяли и селили в отдельные корпуса. чтобы, чего доброго, не «наплодили нищих», свидания запрещались, супруги могли увидеться лишь в столовой (еда, кстати, была отвратительная, ничем не лучше тюремной баланды) или в церкви на молитве. Детей сразу разлучали с родителями и тоже помещали в отдельные корпуса (хорошее представление о работных домах дает роман Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста»). И наконец, работы были самыми тяжелыми – вроде дробления камней в щебенку для мощения дорог или расплетения на пеньку старых корабельных канатов.

Условия жизни тоже были ужасными. Домовладельцы старались экономить буквально на всем, так что дома для рабочих являли собой настоящие трущобы, объединявшиеся в большие районы. А это влекло за собой не только эпидемии и падение нравов (при всеобщей скученности малолетние слишком рано знакомились с кое-какими взрослыми сторонами жизни), но и рост преступности. Не какой-нибудь записной либерал, а начальник тюрьмы в Кольдбахе в своих показаниях перед парламентской комиссией, созданной для изучения причин роста преступности, говорил: «По моему мнению, решающий фактор преступности в столице следует видеть в отвратительном состоянии жилищ бедняков, в тесных и вонючих помещениях, что поневоле заставляет высылать детей на улицу ради воздуха и для движения. Эти причины порождают удручающую деморализацию. Отсутствие чистоты, благопристойности и каких бы то ни было приличий, пренебрежение разделением полов, сквернословие, постоянные сцены распутства – все благоприятствует праздности и праздному времяпровождению без надзора».

Эти безнадзорные мальчишки очень быстро пополняли ряды мелких преступников, а девочки шли в малолетние проститутки. Через тридцатилетие исследователь преступности Роланд в своей книге писал примерно то же самое: «Между многочисленными причинами преступности и безнравственности, неотделимыми от промышленности, следующие заслуживают быть особо отмеченными. Скученность рабочего класса в узких улицах, в грязных переулках, проходах и дворах составляет серьезное и притом до настоящего времени все растущее зло в промышленных городах. Бедняки селятся в этих местах не по выбору, а по необходимости. Семьи теснятся в темных, плохо проветриваемых помещениях не от того, чтобы это доставляло им удовольствие. Возможно, что они утратили чувствительность к неудобствам и вреду такого состояния, но скудость и необеспеченность средств не позволяют им иметь более комфортабельных жилищ. Они прикованы к таким жилищам обстоятельствами».

Ну и как, по-вашему, найдется у таких людей частной собственности на десять фунтов стерлингов, необходимых для получения избирательного права? В общем, тому, кто захочет познакомиться с проблемой подробнее, рекомендую книгу Фридриха Энгельса, которая так и называется: «Положение рабочего класса в Англии».

(Товарищей антикоммунистов при упоминании имени Энгельса вновь убедительно просят не морщиться. В отличие от Маркса, теоретика чистой воды, Энгельс был, если можно так выразиться, практиком. В цифрах и фактах он предельно точен. Во всей Европе (отнюдь не среди левых) он имел репутацию солидного историка, в том числе военного. И не только в Европе. Не зря американцы, когда решили после Гражданской впервые в своей истории издать многотомную Военную энциклопедию, пригласили именно Энгельса – не только редактировать этот солидный труд, но и написать для него изрядное количество статей. Энгельс с работой справился прекрасно, а ведь известно, что практичные янки не склонны тратить свои кровные доллары на скверных работников.)

Предупреждаю сразу – на ночь книгу Энгельса лучше не читать – спать, я вас заверяю, будете скверно…

И наконец, «реформированный парламент», избранный в 1833 г., нисколько не оправдал надежд тред-юнионов, совершенно ничего для них не сделал – хотя очень многие депутаты палаты общин получили свои места исключительно благодаря мощной поддержке тред-юнионов. К слову, именно этот парламент изгнал на австралийскую каторгу «толлпадлскую шестерку»…

Именно поэтому очень многие рабочие полагали, что помочь им может только такой парламент, в котором большинство составляли бы представители его собственного класса. А для этого, считали они, как раз и нужно всеобщее избирательнее право. Именно на борьбе за него они и сосредоточились, отодвинув все свои другие проблемы на второй план.

На этой волне и возникло движение чартистов. В июне 1836 г. была образована Лондонская ассоциация рабочих (ЛАР). Появилась она по инициативе Уильяма Ловетта, который ее и возглавил. Человек был незаурядный: начинал учеником канатных дел мастера, потом самостоятельно выучился на столяра-краснодеревщика (во всех странах краснодеревщики были элитой столяров), был избран секретарем тред-юниона, объединявшего людей этой профессии, посещал лекции в Лондонском институте механики.

Под влиянием Ловетта и его ближайшего помощника Фрэнсиса Плейса в 1837 г. ЛАР выдвинула программу из шести пунктов:

1. Всеобщее избирательное право для всего взрослого мужского населения.

2. Равные по количеству избирателей избирательные округа.

3. Ежегодные перевыборы членов парламента.

4. Заработная плата для парламентариев (чтобы в их число могли попасть и неимущие).

5. Тайное голосование (в те времена избиратели голосовали в точности как на последующих советских партийных съездах и прочих собраниях – простым поднятием рук).

6. Отмена имущественного ценза при выборах в парламент.

ЛАР росла не по дням, а по часам – тред-юнионы четко делились по профессиональной принадлежности своих членов, а чартисты принимали всех, кто зарабатывал на жизнь наемным трудом, в том числе неквалифицированных рабочих и батраков. К ним примкнула и довольно мощная организация радикально настроенных представителей среднего класса «Бирмингемский политический союз». В основном она боролась за денежную реформу, но ее члены тоже были лишены избирательных прав, так что движение чартистов их очень заинтересовало – нашлись общие цели.

Решено было составить петицию на основе вышеуказанных шести пунктов, обсудить ее на массовых митингах, собрать как можно больше подписей, а затем организовать в Лондоне конвент, которому и предстояло хартию вручить.

И по стране прошли митинги, каких в истории Англии еще не бывало: в Глазго – 150 000 человек, в Бирмингеме – 200 000, в Манчестере – 250 000.

Нужно обязательно отметить, что в чартистском движении с самого начала четко обозначились два крыла, решивших придерживаться абсолютно противоположной тактики: «Моральная сила» и «Физическая сила». О программах нетрудно догадаться из названий: первое стояло исключительно за подачу петиций, второе, гораздо более радикальное – за вооруженное восстание. Возглавлял его мелкий ирландский сквайр Фергюс О’Коннор, он же издатель весьма популярной радикальной газеты «Северная звезда».

«Физическая сила» пустой болтовней не занималась – ее члены создавали тайники с пиками, ружьями, боеприпасами, по ночам собирались группами в лесах или на болотах и учились этим оружием владеть. Впрочем, несмотря на разногласия по поводу методов борьбы, оба крыла не конфликтовали, не размежевывались и всегда действовали совместно.

После всех этих митингов под хартией поставили подписи 1 280 000 человек. Вес хартии составил 300 килограммов, а длина – более двух английских миль. Чартисты искренне надеялись, что уж подписанной-то таким количеством людей парламент не пренебрежет. Правда, и прекраснодушными идеалистами они не были: прекрасно знали, на что способны власти, помнили и «Питерлоо», и «толлпадлскую шестерку», и многое другое. А потому (оба крыла в полном единении) разработали и «ответные акции», которые собирались применить в случае, если парламент петицию все же отвергнет, – всеобщая забастовка, отказ от уплаты налогов, арендной платы, бойкот всех не сочувствовавших чартизму торговцев.

(Правда, они нисколько не задумывались, на какие деньги будут жить они сами и их семьи в случае всеобщей забастовки, – ну что поделать, до «забастовочных фондов» тогда еще нигде не додумались. Да и не факт, что всеобщую забастовку могли поддержать тред-юнионы.)

Но чартисты на массовом митинге в августе 1838 г. уже официально объявили себя политической силой и отступать не собирались.

Власти на сей раз предпочли придерживаться некоей «золотой середины». Крупные митинги не разгоняли, помня «Питерлоо» и возможный ответ. Министр внутренних дел лорд Лассел выпустил особое обращение к «лицам среднего достатка», призывая их приступить к формированию добровольческих отрядов, способных в случае чего действовать против чартистов, обязав обеспечить их и оружием, и военными инструкторами.

Потом пошли дальше: запретили в Бирмингеме проведение митинга в крытом рынке – о чем я уже писал. Как и о нескольких днях уличных беспорядков. Ловетт по поводу этих событий выпустил вывешенный во всех публичных местах плакат протеста. За что и был немедленно арестован, а поскольку Бирмингем власти объявили на военном положении, Ловетта тут же арестовали и приговорили к году тюремного заключения. Правда, эффект оказался совершенно противоположным: после ареста лидера «Моральной силы» заметно возросли среди чартистов влияние О’Коннора и его «Физической силы»…

12 июля 1839 г. хартию торжественно доставили в парламент. Тот гораздо менее торжественно ее отверг большинством в 235 голосов против 45, причем лорд Расселл заявил, что лично он в хартии усматривает «посягательство неимущих на чужую собственность».

Начались массовые аресты чартистов, невзирая на то, какого из двух направлений они придерживались. И тогда грянуло…

Историки так до сих пор и не пришли к единому мнению, готовили ли чартисты всеобщее вооруженное восстание по всей стране. Некоторые из них полагают, что такой план у «Физической силы» все же был, но до точных знаний опять-таки не докопались ни они, ни тогдашние секретные службы. Чартисты конспирировались не хуже людей «короля Лудда» и «капитана Свинга».

Некоторые полагают, что такое восстание все же готовилось – и сигналом к нему должен был стать захват активистами «Физической силы» города Ньюпорт в графстве Монмутшир. Интересно, что О’Коннор пытался это выступление предотвратить, но не удалось.

Вполне возможно, это выступление было не сигналом к общему восстанию, а личной инициативой драпировщика Джона Фроста, в свое время избиравшегося даже мэром Ньюпорта и мировым судьей, но из-за радикальных взглядов вытесненного с обоих постов. Незадолго до этого арестовали другого активиста, валлийца Генри Винсента, и Фрост собирался со своими сподвижниками его освободить.

Все пошло наперекосяк с самого начала: планировалось захватить Ньюпорт глубокой ночью, взять почту, тюрьму, освободить Винсента, однако собравшаяся вооруженная толпа состояла в основном из шахтеров, а они плохо ориентировались на пересеченной местности, среди холмов Ньюпорта, часто сбивались с пути и в город пришли уже светлым днем 3 ноября 1839 г. Там их уже ждали солдаты и полицейские, забаррикадировавшиеся в отеле «Вестгейт» на центральной улице, встретили мятежников ружейным огнем. Чартисты несколько раз пытались штурмовать здание, но в конце концов вынуждены были отступить, оставив на мостовой 14 убитых и 50 раненых, 10 из которых вскоре умерли. 125 человек были арестованы, 21 из них предъявили обвинение в государственной измене. Фроста и двух его ближайших сподвижников приговорили к смертной казни, но потом заменили ее пожизненной австралийской каторгой.

Во многих местах произошли локальные мелкие мятежи и беспорядки, но в общенациональное восстание они так и не вылились, лидеров чартистов в массовом порядке арестовывали, так что вскоре организация если не развалилась, то какое-то время существовала как некое непонятное движение, в котором участвовали «чартисты-христиане», «чартисты-просветители» и даже «чартисты-трезвенники».

Однако на свободе остался О’Коннор – правда, отказавшийся от прежних силовых методов. В июле 1840 г. он образовал Национальную чартистскую ассоциацию. Снова по всей стране прошли митинги, на которых собирали подписи под новой хартией. На этот раз их было гораздо больше – примерно 3 317 702. И снова палата общин ее отвергла 287 голосами «против», 49 «за».

По всей стране прокатилась волна забастовок. Чартисты призывали не выходить на работу, пока власти не признают хартию, которую уже называли Народной хартией, с большими на то основаниями (если учесть, что все население Англии, выключая женщин и детей, составляло 19 миллионов). Какое-то время чартисты и тред-юнионы выступали единым фронтом, но продлилось это недолго, начались разногласия, единой стратегии борьбы не было, и в конце концов дошло до того, что сам О’Коннор, прежде непримиримый радикал, через свою газету призвал к прекращению забастовок. Полторы тысячи забастовщиков были арестованы, 79 из них влепили австралийскую каторгу…

У чартистов наступил глубокий кризис и идейный разброд. У многих опустились руки, и они оставили движение. Другие стали бороться за более реалистичные, как им казалось, цели – введение 10-часового рабочего дня, отмену «зерновых законов». О’Коннор, то ли от безнадежности, то ли потеряв всякие ориентиры, выдвинул идею так называемого «земельного проекта», ставившего целью превратить рабочих в мелких фермеров, выделив каждому дом, три акра земли и несколько голов скота. Идея была утопическая, мягко говоря. Можно выразиться и жестче. Разумеется, она очень быстро провалилась – кое-какие пожертвования удалось собрать, кое-кого из рабочих заинтересовать, но когда деньги кончились, «земельный проект» умер естественной смертью, чего и следовало ожидать – не те времена все же стояли на дворе…

Несколько лет стояла тишина. Потом наступил 1848 г., когда едва ли не по всей Европе прокатилась волна революционных бурь. Во Франции король Луи-Филипп вообще лишился трона, во многих государствах, особенно в германских, правители вынуждены были предоставить подданным некоторые конституционные гарантии – причем некоторые повторяли иные из шести пунктов Народной хартии.

Чартистов это крайне приободрило – и в первую очередь О’Коннора, к этому времени ставшего членом палаты общин. Он начал кампанию за сбор подписей под новой хартией, на этот раз состоявшей уже только из пяти пунктов. О’Коннор настоял на том, чтобы требование о тайном голосовании сняли. Одновременно избрали новый чартистский съезд-конвент, разработавший два варианта, на случай, если парламент отвергнет хартию вновь: либо конвент объявит себя постоянным органом власти, провозгласит Народную хартию главным законом страны, либо на митингах изберут народный парламент, который через голову парламента прежнего вручит петицию самой королеве Виктории и будет заседать до официального признания хартии. После долгих дискуссий приняли второй вариант как более реалистичный.

Снова удалось собрать по всей стране миллионы подписей – их было на сей раз столько, что бумаги пришлось доставлять в парламент на трех кэбах. О’Коннор разработал четкий план: 10 апреля 1848 г. на пустыре Кеннингтон-Коммон (там сейчас Кеннингтон-парк) состоится массовый митинг, а оттуда все участники с оркестрами и знаменами торжественно двинутся к Вестминстерскому дворцу, где обитает королева Виктория, и вручат ей хартию.

Власти готовились к отпору так, словно собирались отражать вторжение иноземных завоевателей. Где-то в пыльных архивах быстренько отыскали давно забытый, но не отмененный, а следовательно, действующий закон аж XVII в., согласно которому запрещалось подавать какие бы то ни было петиции группами больше десяти человек. И в спешном порядке приняли новый, по которому уголовным преступлением считались попытки «держать в страхе и запугивать» любую из палат парламента, а подверстать под этот закон юридические крючкотворы могли что угодно.

Срочно собрали немаленькую военную силу, поручив командование герцогу Веллингтону. Престарелый (уже около 80 лет) победитель Наполеона был все еще полон энергии, на старую развалину никак не походил и люто ненавидел любые попытки «быдла» взбунтоваться…

Энергичный старец был все же неплохим полководцем – этого у него не отнять – и сосредоточил войска на стратегически важных подступах к столице, в первую очередь заняв мосты через Темзу. И вдобавок собрал добровольческое ополчение примерно из 170 000 «добровольных констеблей».

В назначенный час на пустыре собралась огромная толпа (по словам чартистов – 250 000 человек, по заверениям их противников – вдесятеро меньше, но истину уже не установить). Когда туда прибыл О’Коннор, его задержали и отвезли к начальнику лондонской полиции. Тот напомнил о законе XVII в. и заявил: митинг разрешается, а вот шествие к королевскому дворцу – нет. О’Коннор согласился – явно хотел избежать большого кровопролития, он ведь уже видел, сколько «активных штыков» выставлено против его безоружных сторонников, и, зная власти, не сомневался, что эти штыки без зазрения совести будут пущены в ход.

Несколько человек (ровно в пределах, предписанных законом двухсотлетней давности) на тех самых трех кэбах доставили хартию к парламенту и вручили ее депутатам. В отличие от двух прежних случаев, встреча их ожидала совершенно другая – раньше депутаты хранили презрительное высокомерие, а теперь смеялись чартистам в лицо и сыпали оскорбительными шутками – наверняка приободренные присутствием нескольких сотен тысяч штыков, которых раньше у них за спиной не было.

Специальный комитет палаты общин, назначенный для рассмотрения хартии, с ходу пошел на конфронтацию. Сначала заявил, что под хартией подписались не шесть миллионов, как уверяют чартисты, а только два.

Возможно, истина где-то посередине. В любом случае и два миллиона – слишком большой процент совершеннолетних мужчин Англии, к которому следовало бы отнестись уважительно.

Потом заявили, что многие подписи фальсифицированы. И в самом деле, тут уж крыть было нечем – среди прочих оказались и подписи королевы Виктории, и ее мужа принца Альберта, которые в реальности попасть туда никак не могли. То ли дурные шутники постарались, то ли, что гораздо вероятнее, провокаторы. Основываясь на этом, парламентарии объявили, что все подписи заслуживают тщательного изучения, и отвели на это предприятие три месяца. О’Коннор вынужден был согласиться. Как вы, вероятно, уже догадались, палата общин и третью хартию отвергла абсолютно демократическим образом, большинством голосов – 224 против 15.

Это был смертельный удар по чартистскому движению. Последнее в истории заседание его конвента напоминало скорее похороны. Теперь уже всем стало совершенно ясно, что любыми петициями, прошениями, хартиями от властей ровным счетом ничего не добиться. Прозвучали довольно вялые призывы ко всеобщему вооруженному восстанию, но было ясно, что это несерьезно. В нескольких промышленных городах прошли локальные, никак между собой не связанные рабочие бунты, легко подавленные войсками и полицией. Сотни людей отправились кто за решетку, кто в кандалах в Австралию. Многие чартисты эмигрировали. Человек буйного ирландского темперамента, О’Коннор и прежде был нервным, даже психически неуравновешенным. Видя необратимый крах дела всей своей жизни, он окончательно сошел с ума и через несколько лет умер в сумасшедшем доме.

Последний более-менее массовый митинг чартистов состоялся в 1852 г. – да и был это не митинг, а скорее траурное шествие памяти О’Коннора, которого хоронили в этот именно день.

Чартисты навсегда сошли с политической сцены – словно задули свечу…

И все же, все же… «…дело прочно, когда под ним струится кровь». К стыду своему, я не помню точно, чьи это стихи, Пушкина или Некрасова, но хорошо помню, что именно Пушкину принадлежит строфа: «Не пропадет ваш скорбный труд». В этих словах глубокая справедливость.

Ни промышленные, ни сельскохозяйственные рабочие не прекращали борьбу – правда, уже никогда больше не доходило до вооруженных мятежей. Росли количеством и крепли тред-юнионы, став вполне легальной силой со своими депутатами в палате общин. Постепенно многое из того, за что боролись чартисты, стало законом (и немало чартистов дожили до этого).

1858 г. – упразднен имущественный ценз для депутатов парламента.

1872 г. – введено тайное голосование.

Реформы 1867 и 1885 гг. – право голоса предоставлено каждому взрослому мужчине, если у него есть семья, – то есть подавляющему большинству рабочих и батраков.

(К слову, в 1867 г. была упразднена австралийская каторга. Правда, остались две другие, еще более жуткие – в Британской Гвиане и на Андаманских островах в Индийском океане (они нам знакомы по повести Конан Дойля «Знак четырех».)

В общем, никак нельзя сказать, что усилия чартистов были бесплодными, что бесцельными были их жертвы – и многие сотни людей, угодивших кто в тюрьму, кто на австралийскую каторгу, и пролитая чартистами кровь. В том, что до власти наконец дошло, что одними тупыми репрессиями ничего не поправить и не потушишь и пора научиться идти на уступки, есть и заслуга чартистов, а посему их следует помнить со всем уважением, как всякого, кто, порой ставя на карту не только свободу, но и жизнь, боролся за права человека и улучшение жизни тех, кого слишком долго считали бесправным быдлом.

(Вот, к слову. Чуточку забавный эпизод парламентской истории Англии. Во второй половине XIX в. Ирландская партия стала третьей по численности и влиянию в парламенте после вигов и тори. Конечно, им все же никогда не удавалось собрать нужного большинства, и тогда они применили другую тактику – когда их что-то не устраивало, просто-напросто всей фракцией уходили из зала, тем самым лишая заседание кворума. Так что всякий раз вигам и тори приходилось с ирландцами договариваться, идти на какие-то компромиссы и некоторые уступки.)

8. Лошадки против пара

А теперь, как и обещал, расскажу об уникальном, единственном в своем роде случае, когда одно из проявлений технического прогресса все же удалось затормозить и не допустить к широкому употреблению. Причем проделали это не религиозные фанатики, не толпа разъяренных луддитов с кувалдами или батраков с факелами – вполне респектабельные господа с положением в обществе и солидными банковскими счетами…

Начну чуточку издалека. XVIII в. именовали (и до сих пор именуют) Веком Просвещения. Сколько это Просвещение принесло вреда и крови – уже другая тема. Так вот, век девятнадцатый с полным на то основанием можно поименовать Веком Пара. Герберт Уэллс всю жизнь так его и называл.

Именно в этом столетии паровой двигатель получил совершенно новое применение – его начали устанавливать на кораблях и сухопутных транспортных средствах (я специально употребил такой термин, потому что паровозам предшествовали безрельсовые пассажирские повозки).

Что до кораблей – есть сведения, что еще в начале XVIII в. знаменитый французский физик Дени Папен (Папин) испытывал на Сене суденышко с паровым двигателем, но толпа суеверных парижан, усмотревши тут происки дьявола, разнесла кораблик в щепки, а Папен с подмастерьем едва унесли ноги. Правда, сведения эти смутные и довольно невнятные, примерно такие, как в Энциклопедическом словаре Павленкова 1913 г.: «применил паровую машину к движению лодки». Достоверно известно, что Папен изобрел получивший его имя паровой котел, но служивший исключительно для выварки костей под давлением. И так называемую пароатмосферную машину, в которой котел был отделен от цилиндра. Что касается лодки с паровым двигателем – здесь все гораздо туманнее (как, кстати, и с годами жизни Папена. Годом его рождения везде уверенно значится 1645-й, а вот год смерти даже в самых серьезных изданиях указывается разный – 1710-й, 1713-й, 1714-й).

Если же обратиться к абсолютно достоверным историческим источникам, Англии принадлежит приоритет в изобретении вполне работоспособного парового буксира и первого в мире пассажирского парохода. Правда, к некоторой досаде англичан, оба раза изобретателями оказывались не англосаксы, а шотландцы. Что поделать, «дикие» хайлендеры, на которых «Джон Буль» долго смотрел свысока, получив доступ к европейскому образованию, очень быстро перестали быть дикими…

В 1802 г. шотландский инженер Уильям Саймингтон построил паровое судно с гребным колесом в корме и назвал его (подозреваю, в честь какой-то своей симпатии) «Шарлотта Дундас». Как я уже говорил, кораблик был вполне работоспособен – некоторое время водил караван барж по каналу Форт-Клайд. Правда, потом от его услуг пришлось отказаться – колесо создавало чересчур высокие волны, понемногу подмывавшие и разрушавшие берега канала…

Десять лет спустя шотландский механик Генри Белл построил небольшое паровое судно «Комет», у которого по обоим бортам было по два гребных колеса. Оно и стало первым в Европе пассажирским пароходом, долго совершавшим регулярные рейсы по реке Клайд по маршруту Глазго – Хеленсборо – Гринок. Таким образом, оба изобретения были сделаны и успешно применялись в дикой некогда Шотландии, англичане подключились позже…

(Курьезный случай, но ведь было… Несколько лет назад мой знакомый, судовой инженер по профессии, прилично владевший английским, несколько дней прожил в маленьком городке на берегу озера Лох-Несс (запасшись хорошим биноклем, добросовестно пытался высмотреть легендарное чудовище, но так и не увидел). Как-то вечером в пабе он разговорился с местными. Когда речь зашла о всяких изобретениях, открытиях и научно-технических достижениях, в которых шотландцы опередили «сассенахов» (то бишь англичан), мой знакомый упомянул и о «Шарлотте Дундас» с «Кометом». Узнав, что и в далекой загадочной России о них знают, хайлендеры радостно взревели, и… Короче говоря, после закрытия паба в отель моего знакомого торжественно несла целая процессия – сам он после бурного шотландского гостеприимства передвигаться и воспринимать окружающее был решительно не способен. А утром, продрав глаза на неразобранной постели, убедился, что иные шотландские традиции ничем не отличаются от русских – на тумбочке стояла непочатая бутылка доброго шотландского виски.)

Ладно, шутки в сторону. Поговорим всерьез о паровых повозках. Вот тут приоритет прочно держат французы. Еще в 1769 г. вроде бы привыкшие ко всему парижане были поражены не на шутку: по улице с лязгом и грохотом катила какая-то махина на трех могучих деревянных колесах с железными ободами. Впереди, на приспособлении вроде ухвата или оглобель, помещался огромный дымящий котел. Причем это чудо природы ехало БЕЗ ЛОШАДЕЙ!!!

Это первый раз показал публике свое изобретение артиллерийский офицер Никола Кюньо. Артиллерист, он предназначал свое детище, названное им «паровой телегой», в качестве артиллерийского тягача – кстати, первый в мире, кому пришла в голову эта идея.

Вот только ничего из этого не вышло. Очень уж несовершенной оказалась махина Кюньо. Весила она несколько тонн, а мощность двигателя была не более двух лошадиных сил, так что «паровая телега» плелась, как улитка, и ее без труда обгоняли пешеходы. Давление пара быстро падало, и каждую четверть часа приходилось останавливаться и заново раскочегаривать топку – что опять-таки занимало не менее четверти часа. Да и управлять «телегой» из-за ее огромного веса было крайне трудно. Так что очень быстро агрегат Кюньо превратился из объекта всеобщего интереса в объект всеобщих насмешек – парижане всегда были остры на язык, вспомните, как начинается первая глава «Трех мушкетеров»…

Вдобавок котел однажды сорвался с ухвата и взорвался с грохотом, не на шутку перепугавшим жителей окрестных кварталов. Кюньо не сдавался: построил новый агрегат, точную копию первого, и продолжал испытания. С тем же унылым результатом. А поскольку он был не витавшим в облаках прожектером, а практичным до мозга костей инженером, быстро понял, что «тянет пустышку» – при тогдашнем уровне техники усовершенствовать изобретение было нереально, и для практического дела – перевозки пушек – приспособить его решительно невозможно. Махнул рукой и продолжал служить, как служил, уже не занимаясь изобретениями. К идее механического артиллерийского тягача вернулись только в начале XX в., когда появились гораздо более подходящие для этого машины – трактора с двигателями внутреннего сгорания.

А «паровую телегу» Кюньо к сегодня при желании может увидеть каждый, кому случится побывать в Париже. Она стоит (подлинная, второй экземпляр!) на почетном месте в Консерватории искусств и ремесел (к музыке это название не имеет никакого отношения, здесь употреблено первоначальное значение латинского слова «хранилище». Это музей техники, основанный еще в 1794 г.).

Вернемся в Англию. Там с 1797 г. мастерил и испытывал «самобеглые» повозки помощник Джеймса Уатта, изобретателя совершенной и экономичной паровой машины Ричард Тревитик (и снова подозрительно неанглийская фамилия. С равным успехом Тревитик может оказаться шотландцем или скорее ирландцем, валлийцем или корнуолльцем). В 1801 он построил первую способную удовлетворительно передвигаться машину и раскатывал на ней по дорогам в провинции. То ли исторический анекдот, то ли быль. В те времена английские дороги были во множестве перегорожены шлагбаумами, где с карет взимали пошлину. Как законопослушный британец, Тревитик остановил повозку у первого попавшегося на пути шлагбаума и спросил:

– Сколько с меня?

Сборщик пошлины поднял шлагбаум и, стуча зубами и трясясь от страха, пролепетал:

– Да что вы, ни пенни… Проезжайте уж, господин дьявол…

Конструкция 1801 г. Тревитика не удовлетворила, и он стал создавать новые. Успешно испытав их в 1802–1803 гг. в графстве Корнуолл, он построил несколько однотипных повозок. И, будучи в человеком практичным, решил не публику эпатировать, а заняться реальным и доходным в те времена бизнесом – междугородными пассажирскими перевозками.

Дело не заладилось с самого начала. Консервативные англичане (как, возможно, и мы бы с вами на их месте) откровенно побаивались диковинной новинки, отчаянно дымящей и как-то ухитрявшейся ехать без лошадей. Всей прибыли получилось – сплошные убытки.

Да вдобавок возбудился Джеймс Уатт. Поскольку на повозках Тревитика стояли паровые машины его системы, он усмотрел в этом какой-то ущерб своим интересам и затеял против бывшего помощника судебный процесс – хотя, по-моему, вполне мог бы вместо этого войти в долю (чего он хотел от Тревитика добиться, мне пока так и не удалось выяснить).

Процесс получился долгим и разорительным для Тревитика – адвокаты всегда были недешевым удовольствием, а уж в тогдашней Англии с ее сложной и запутанной системой юридической волокиты… (Кто читал Диккенса, тот в теме.) В конце концов Тревитик оставил все работы над повозками и построил первый в мире паровоз, предназначавшийся для транспортировки по рельсам из шахты вагонеток с углем. Но если уж не везет, так не везет… Идея была вполне толковая и через несколько десятилетий получила самое широкое распространение во всем мире, но не зря знаменитый советский летчик-испытатель Марк Галлай считал везение чисто физической категорией, вроде умения играть на скрипке или хорошо водить машину. У одних это качество есть, у других – нет, хоть ты тресни…

Испытания локомотива Тревитика состоялись в 1804 г. в одном и 5 горняцких поселков в Ньюкасле и, к сожалению, неопровержимо показали, что локомотив получился слишком тяжелым, а потому неэкономичным. Денег на его усовершенствование у Тревитика уже не было, а спонсоров он найти не сумел. Забросив все работы, через несколько лет он умер в полной нищете – еще один классический пример того, как талантливый изобретатель оказался не в состоянии справиться с грубой прозой жизни.

Характерный пример, пусть и не имеющий отношения к Англии. Пароходный гребной винт изобрел подданный Австрийской империи, чех по национальности Йозеф Рессел из городка Хрудим. Патент он получил еще в 1827 г., но так и не смог найти спонсоров, которые помогли бы широко внедрить его изобретение (что принесло бы неплохой доход и самому изобретателю). По тогдашним порядкам, патент на изобретение выдавался на определенный срок, и после его истечения любой мог «переписать» его на себя, и это было совершенно законно.

Так произошло и в данном случае. Нашлись люди, оценившие в полной мере значение изобретения, превосходившего по многим показателям обычные гребные колеса. Люди были совсем другого склада – деловые, практичные, умевшие привлекать богатых спонсоров. Дождались истечения срока – и разбогатели, и числятся теперь изобретателями винта. А талантливый, но совершенно лишенный житейской практичности Рессел умер от тифа в нищете и полной безвестности. Кто настоящий изобретатель корабельного винта, помнят только его земляки, да и то в основном историки судостроения и мореплавания.

Нечто похожее произошло и с Тревитиком. На испытаниях локомотива в Ньюкасле присутствовал еще один изобретатель по имени Джордж Стефансон. Идею он ухватил моментально. Через несколько лет создал вполне надежный и работоспособный локомотив. Именно он и числится в Большой Истории изобретателем паровоза, а Тревитик почти совершенно забыт.

Большой ошибкой было бы считать Стефансона примитивным воришкой чужих идей. Все гораздо сложнее. Стефансон и сам был талантливым изобретателем, создал несколько моделей паровозов, становившихся все совершеннее и совершеннее. И внес в конструкцию несколько своих, оригинальных новшеств, весьма важных для дальнейшего развития паровозного дела. Так что никакого плагиата – Стефансон заимствовал лишь общую идею и значительно ее развил собственными изобретениями.

И, что не менее важно, именно Стефансон построил первую в мире железную дорогу между городами Стоктон и Дарлингтон в графстве Дарем. Небольшая была дорога, чуть подлиннее десяти километров, но – первая в мире, так что англичанам есть чем гордиться. Большая История прилежно зафиксировала дату, когда из Стоктона в Дарлингтон вышел первый поезд, – 25 сентября 1825 г.

Такая интересная подробность. При отправлении поезда под колеса угодил – с самыми печальными для себя последствиями – один из городских магистратов. Поскольку только-только отошедший от перрона поезд двигался не быстрее пешехода, объяснение подворачивается только одно: достопочтенный джентльмен перебрал лишку на торжестве и с пьяных глаз оказался на путях. Больше ничего как-то и не приходит в голову. Так что среди многочисленных английских приоритетов в самых разных областях жизни есть и такой: первый в мире человек, погибший под колесами поезда, был англичанином. Правда, мне думается, что приоритет этот довольно унылый, не из тех, которыми следует гордиться…

В 1830 г. на новой железной дороге Манчестер – Ливерпуль (эта уже была длиннее – больше пятидесяти километров), паровоз Стефансона «Ракета» достиг скорости 50 километров в час, то есть поставил тогдашний мировой рекорд, побитый не скоро.

И наконец, именно Стефансон дал толчок возрождению паровых дилижансов – сам того не ведая и не работая в этом направлении. Просто-напросто успешная работа его паровозов воодушевила последователей Тревитика почти через двадцать лет после банкротства талантливого, но непрактичного изобретателя.

В 1831 г. в графстве Глостершир изобретатель Голдсуорси Гюрни изготовил не просто опытный образец – построил сразу четыре однотипных паровых дилижанса, которые стали совершать регулярные рейсы между городами Глостер и Челтнем. Перевозить они могли до десятка пассажиров.

Чуть позже другую регулярную линию паровых дилижансов наладил другой изобретатель – Уолтер Хэнкок. Расстояние в сто двадцать километров паровик преодолевал за десять часов. Правда, на само движение уходило только восемь, а остальное время – на заправку бака водой.

Этот существенный недостаток изобретатели преодолели очень быстро – стали прицеплять к дилижансам тендеры с углем и водой, явно взяв пример с железнодорожников. После того как дилижансы стали возить с собой запасы топлива и воды, их скорость возросла до 80 километров в час – тут уж с ними не могли соревноваться и самые резвые лошади.

Теперь владельцы паровозов не могли пожаловаться на недостаток пассажиров – наоборот, доход шел регулярный и устойчивый. Просто-напросто времена изменились: за несколько лет англичане привыкли к пассажирским поездам, охотно ими пользовались (никакая самая резвая лошадь не домчит за час из Манчестера в Ливерпуль), а потому больше не боялись и сухопутных безрельсовых паровиков. У них было два безусловных преимущества перед дилижансами, запряженными лошадьми: во-первых, скорость у паровиков была в два с лишним раза выше, во-вторых, в отличие от лошадей они не знали усталости, не нуждались в отдыхе и овсе (уголь обходился дешевле овса).

Вот тут бы и воскликнуть вслед за Остапом Бендером: «Стальной конь идет на смену крестьянской лошадке!» Увы, дела обстояли не так радужно… Гораздо больший процент прибыли, чем у владельцев конных дилижансов, съедали дорожные пошлины. По тогдашним правилам пошлину брали не только с количества пассажирских мест, но и с количества колес экипажа, невзирая на то, на какой он тяге. А колес у паровиков было примерно вдвое больше, чем у конных дилижансов – колеса самого паровика (которых могло быть и шесть), колеса тендеров да вдобавок «гайд». Ничего таинственного в этом термине нет. Классического руля (как у автомобилей более позднего времени) или рычагов (как у паровозов) у паровых дилижансов не было. Управлялись они как раз этим самым гайдом – двухколесной тележкой, вынесенной далеко вперед на длинном дышле, которую механик и направлял в нужную сторону, если требовалось повернуть. За колеса гайда тоже требовалось платить пошлину.

Но пошлины – еще не главная беда…

И вновь – очередное отступление.

На исходе Советской власти вышла великолепная кинокомедия «Чокнутые» с целым созвездием блестящих актеров (которых как-то еще не было принято именовать «кинозвездами», но их и так любили): Николай Караченцов, Ольга Кабо, Леонид Ярмольник, Михаил Боярский, Наталья Гундарева, Семен Фарада, Виктор Проскурин, Вячеслав Невинный…

Сюжет таков: в первые годы царствования Николая Первого из Австрии приезжает инженер Гесснер, чтобы строить здесь железные дороги. Размер творческой фантазии у инженера широкий: родную Австрию он полагает слишком маленькой и тесной и считает, что развернуться в полную силу сможет только на необозримых просторах Российской империи.

(Отступление в отступлении. Сюжет отнюдь не надуманный: в те же времена, что показаны в фильме, примерно по тем же мотивам в Россию перебрались на ПМЖ два молодых швейцарца, братья Мозеры – правда, тогда еще не имевшие к железным дорогам никакого отношения. У них вообще не было никакой профессии: они просто-напросто достигли совершеннолетия и теперь должны были сами зарабатывать на жизнь. А потому Мозер-батюшка поступил подобно герою русской сказки, отправляющему выросших сыновей в большую жизнь: призвал братьев и сказал примерно таковы слова:

– Сыны мои милые, сыны мои любезные! Вот вы и выросли, пора и самим зарабатывать. Большого дела, в которое я мог бы взять вас компаньонами, сами знаете, у меня нет. Так что придется вам надеяться исключительно на себя самих. Вот только Швейцария наша родная маленькая и тесная, здесь не заработать как следует. Зато не так уж далеко от нас огромная Российская империя, которая сейчас переживает расцвет. Вот там-то человек, если он неглуп и не лодырь, многого может добиться. Вот вам небольшая денежка на дорогу и первое время. Езжайте, хорошие мои, в Россию, страну больших возможностей!

Братья и поехали – а что им еще оставалось? Сначала попробовали заняться земледелием в Поволжье, но не получилось – исключительно из-за того, что они были швейцарцы. В гористой Швейцарии очень развиты традиции животноводства, а вот с земледельческими обстоит лишь самую чуточку получше, чем на каком-нибудь острове Таити.

То ли надоумил кто, то ли сами догадались… Братья Мозеры, получив соответствующее образование, стали инженерами Корпуса путей сообщения (в те времена занимавшегося главным образом железными дорогами). Инженер Корпуса был Персоной: приравнен к офицерам, мундир на манер офицерского, треуголка с султаном, эполеты, шпага, самое высокое среди всех других государственных ведомств жалованье.

Уж я-то точно знаю, что это не выдумка, а быль, потому что один из братьев стал моим прапрадедом. В большие люди вышли братья Мозеры и основали самую настоящую фамильную династию, протянувшуюся далеко в будущее. Мой прадед дослужился от простого машиниста до начальника вагонного депо (по чину – штатский полковник), дед всю жизнь проработал железнодорожным инженером, отец, среди прочего, строил железную дорогу Абакан – Тайшет. И даже меня эта фамильная традиция чуточку зацепила: я одно время работал в газете Красноярской железной дороги, согласно правилам МПС имел какой-то железнодорожный чин (мелкий, правда, типа унтера) и право на ношение мундира с соответствующими знаками различия.

Ладно, что-то я разболтался о личном. Вернемся к инженеру Гесснеру. Получив высочайшее разрешение и отобрав несколько энергичных русских сподвижников, он начинает строить первую в России железную дорогу. И моментально обретает богатых и влиятельных врагов в лице хозяев могущественного, как мы сказали бы сегодня, концерна «Общество дилижансов и почтовых карет». Моментально смекнув, что этакий новоявленный конкурент в лице железной дороги определенно лишит их вскорости огромных доходов, они начинают вредить строительству разнообразнейшими способами – вплоть до закладки мины в карету Гесснера.

Всё кончается хеппи-эндом: всесильный граф Бенкендорф, шеф жандармов и начальник Третьего отделения, активно поддерживая линию начальства в лице царя на строительство железной дороги, собирает у себя хозяев Общества, застращивает их как следует, вынуждает отказаться от вредительства и не стоять более на пути технического прогресса. Мало того – заставляет каждого приобрести на приличную сумму акции железной дороги (при этом неожиданно выясняется, что один из владельцев Общества, хитрован этакий, решив не класть все яйца в одну корзину, уже прикупил втайне от компаньонов солидный пакет акций).

Фильм мне очень понравился, я его до сих пор иногда пересматриваю. Но в первый раз долго крутил головой по поводу неуемной фантазии сценариста: в Российской империи никогда не было ничего, даже отдаленно похожего на это «Общество дилижансов и почтовых карет». Перевозка пассажиров велась совсем по другой методике (о которой подробно рассказывать, думаю, нет смысла), дилижансов в употреблении почти не было. Почту главным образом возило государственное почтовое ведомство.

До появления широкой сети железных дорог совершенно иначе обстояло с грузоперевозками. Существовало около десятка крупных частных предприятий, главным образом тогдашних «дальнобойщиков», по Московскому тракту отправлявших в Сибирь и на Дальний Восток обозы в несколько десятков возов (летом) или саней (зимой). Серьезным конкурентом им стала только в самом конце XIX века Транссибирская магистраль (она же – Великий Сибирский путь), но у «лошадников» не было ни денег, ни влияния, чтобы конкуренту хоть чем-то помешать.

В общем, я сделал заключение: фильм отличный, но сюжет абсолютно надуманный, и только лет через пятнадцать узнал, что сюжет, собственно, и не надуман вовсе. Нечто похожее и в самом деле имело место, но только не в России, а именно что в Англии.

Так вот, главной бедой для фирмочек паровых дилижансов (их можно было по пальцам пересчитать, и капиталы там крутились невеликие) стали гораздо более богатые и влиятельные фирмы, владевшие конными дилижансами, маршруты которых охватывали всю страну. Люди весьма неглупые, они быстро усмотрели в паровиках при дальнейшем их развитии опаснейшего конкурента, способного если не полностью лишить прибыли, то значительной ее части.

(Вообще-то точно таким же конкурентом для них были железные дороги, но с ними ничего невозможно было поделать – там очень быстро стали крутиться такие капиталы и действовать люди столь высокого полета, что «лошадники» на их фоне смотрелись бледно.)

И началась прессовка… Для начала «лошадники» пролоббировали в парламенте закон о значительном увеличении налога на паровые дилижансы. Удар был сильный, но не смертельный – «паровики» покряхтывали, но продолжали работать, в деньгах не купались, но и в пролете не оставались.

Тогда в ход пошел «черный пиар», великолепно освоенный уже в те времена. Хорошо проплаченные журналюги организовали массовую кампанию в печати. Писали, что паровые дилижансы приносят вред окружающим постоянным шумом и грохотом (как-то изящно обходя тот факт, что паровозы производят шума не меньше), что паровые котлы крайне опасны, потому что могут взорваться в любой момент, причинив нешуточные разрушения городам и селам… Малейшая неполадка, случившаяся с одним из паровиков, под бойким пером очередного шакала пера превращалась едва ли не в Хиросиму. Печатали страшные картинки – как взрывается паровой дилижанс и несчастные пассажиры летят по воздуху, словно куклы (в реальности такого никогда не случалось).

Чтобы ответить адекватно, владельцы паровых дилижансов были слишком малочисленны, разобщены и слабы. По какой-то неведомой мне причине им не удалось привлечь достаточно крупных капиталов и достаточно влиятельных фигур так, как это сделали железнодорожники. Ну вот так вот им не свезло… Так что на них продолжали весело оттаптываться.

Даже сегодня, вы будете смеяться, находятся люди, которые слепо верят газетам. В первой половине XIX в. таких доверчивых было неизмеримо больше. Это сегодня мы понимаем, что некоторые журналисты (боже упаси, не все, я не собираюсь порочить весь цех, да и сам когда-то отдал журналистике немало времени) покупаются столь же незатейливо, как девицы по вызову (разве что стоят подороже), а в описываемые времена эта идея еще не проникла в массовое сознание и очень уж многие печатному слову верили свято…

Массированный и агрессивный черный пиар сделал свое дело. Жители деревень, поблизости от которых проходили маршруты паровых дилижансов, стали перед их проходом заваливать дороги бревнами. Часто и сельчане, и горожане забрасывали камнями пассажиров паровых дилижансов, и потому все меньше людей стали пользоваться услугами паровиков. И понять их можно. Вот вы стали бы ездить в автобусе, о котором точно известно, что в любой момент на любой точке маршрута его могут забросать камнями или навалить поперек дороги бревен? То-то и оно…

Мало того – «лошадники» протащили в парламенте «Закон о дорожных локомотивах», ограничивший скорость паровых дилижансов до 16 километров в час. Иными словами, лишивший их одного из главных преимуществ перед конными – скорости. Вдобавок к «лошадникам» примкнули и владельцы железных дорог. Паровые дилижансы не были им такими уж страшными конкурентами, но поди теперь пойми, что за мысли бродили тогда в головах владельцев стальных (впрочем, тогда еще чугунных) магистралей…

Именно трудами железнодорожников в 1855 г. парламент принял дополнения к «Закону о дорожных локомотивах», вовсе уж убийственные для этого вида транспорта. За пределами населенных пунктов скорость паровых дилижансов не должна была превышать шести с половиной километров, а в самих населенных пунктах ее следовало снижать еще вдвое, так что они двигались медленнее пешехода. Мало того, в городе или деревне перед паровым дилижансом должен был идти специальный человек с красным флагом, большим, видимым издали – предупреждение пешеходам и кучерам: «Внимание, опасность!»

После этого эксплуатация паровых дилижансов просто-напросто не имела смысла. Кто согласится пользоваться транспортным средством, которое движется со скоростью пешехода? Фирмы «паровиков» поневоле самоликвидировались.

Английскому парламенту всегда было свойственно определенное благородство. В 1878 г. он значительно смягчил «Закон о дорожных локомотивах», а в 1896 г. отменил его вовсе. Вот только к тому времени во всей Англии давно уже днем с огнем не найти было ни одного парового дилижанса…

С нескрываемым злорадством должен уточнить: почти так же к концу столетия обстояло с конными дилижансами. Их вытеснили мимолетные «союзнички» – железнодорожники. Если где и остались конные дилижансы, так это в небольшом количестве где-нибудь в глуши, где прокладывать железные дороги было либо нерентабельно, либо этого не позволяла местность. Но это были уже «осколки прежней роскоши», откровенные экзоты.

Какое-то время еще существовали частные паровые автомобили – но и они в конце концов проиграли схватку двигателю внутреннего сгорания, неизмеримо более простому в обслуживании, подготовке к поездке и управлении.

Вообще пути технического прогресса причудливы и не всегда понятны. Нигде в Европе, кроме Англии, паровые дилижансы так никогда и не появились. Не было никаких законодательных запретов – но вот не появились, и всё…

Вернемся от техники к политике. В подавляющем большинстве своем – грязной. Политика – вообще грязное дело, но англичане и тут ухитрялись отчебучить что-нибудь такое, в чем оказывались на первом месте (сплошь и рядом не почетном, отнюдь)…

Колыбель свободы

Именно так любила позиционировать себя Великая Британия – но не постоянно, а время от времени, в зависимости от текущих политических потребностей. Тогда еще не прозвучала знаменитая фраза премьер-министра графа Пальмерстона, стоявшего у штурвала государства в 1855–1858 гг.: «У Англии нет ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, у нее есть лишь постоянные интересы», но сам принцип использовался на всю катушку. Часто своими действиями Британия крайне напоминала папеньку Мушкетона, верного слуги Портоса, выработавшего для собственного блага крайне оригинальную жизненную философию. Вспомним, что рассказывал об этом Мушкетон бравому шевалье д’Артаньяну.

«Видя, что католики истребляют гугенотов, а гугеноты католиков, и все это во имя веры, отец мой изобрел для себя веру смешанную, позволявшую ему быть то католиком, то гугенотом. Вот он и прогуливался обычно с пищалью на плече за живыми изгородями, окаймлявшими дороги, и когда замечал одиноко бредущего католика, протестантская вера сейчас же одерживала верх в его душе. Он наводил на путника пищаль, а потом, когда тот оказывался в десяти шагах, заводил с ним беседу, в итоге которой путник всегда почти отдавал свой кошелек, чтобы спасти жизнь. Само собой разумеется, что когда отец встречал гугенота, его сейчас же охватывала такая пылкая любовь к католической церкви, что он просто не понимал, как это четверть часа назад у него могли возникнуть сомнения в превосходстве нашей святой религии».

Примерно так с начала XIX в. вела себя и Великая Британия, время от времени с ловкостью фокусника меняя две маски. Когда требовала ситуация, она представала традиционной, классической монархией с пышными дворянскими титулами, сословным делением, долей консерватизма, неприятием каких бы то ни было революционных движений. Если же обстоятельства менялись – вуаля! Теперь Англия – колыбель свободы, оплот и цитадель старейшей в Европе парламентской демократии, которая просто обязана предоставлять пристанище бескорыстным «борцам за свободу всех мастей» и прочей тогдашней диссиде. Независимо от того, что эти ребятки наворотили у себя дома, – хотя иных за всякие нехорошие художества ждала на родине даже не тюремная решетка – петля. Сплошь и рядом обе маски носились одновременно, как-то ухитряясь причудливо сочетаться.

Папаше Мушкетона, хитромудрому изобретателю, крупно не повезло.

«– А как кончил жизнь этот достойный человек? – спросил д’Артаньян.

– О сударь, самым плачевным образом. Однажды он оказался на узенькой тропинке между гугенотом и католиком, с которыми он уже имел дело и которые его узнали. Тут они объединились против него и повесили его на дереве».

С Великой Британией такого не произошло. Она и по сей день щеголяет, меняя маски, а то и в двух сразу. Последний самый яркий пример – когда несколько лет назад британцы потребовали от России «демократизировать» свою Конституцию – притом что у них самих конституции не было отроду и не предвидится…

В конце XVIII в. Великая Британия привечала у себя французских эмигрантов-роялистов, поддерживала деньгами и оружием их партизанские отряды. Но как раз в этом не было ничего из ряда вон выходящего – так поступали и другие европейские монархии, всерьез озабоченные борьбой с «революционной заразой». А вот когда настал новый век…

В Париже в 1803 г. едва ли не прямо под каретой ехавшего в театр Наполеона рванул мощный пороховой заряд. Пострадали телохранители конного эскорта и случайные прохожие, взрывной волной выбило немало окон, но сам Бонапарт не пострадал. Его спасла чистейшая случайность: опаздывая к началу представления, он велел кучеру гнать изо всех сил. Если бы карета ехала со своей обычной скоростью, взрыв грохнул бы прямо под ней…

Французская полиция быстро установила и сцапала исполнителей – итальянского радикала Орсини и его сообщников. Английский след тут просматривался невооруженным глазом: перед покушением вся теплая компания довольно долго прожила в Англии, такое количество пороха запросто в охотничьей лавке не купишь, да и организация столь серьезного дела требует серьезных денег, каких просто не могло оказаться у бедных, как церковные мыши, эмигрантов.

След оборвался в никуда. Орсини и его подельники упрямо твердили, что действовали исключительно по велению своей патриотической души и совершенно самостоятельно хотели отомстить Наполеону за все беды, что он принес своей агрессией против Италии. Лощеные английские джентльмены невозмутимо пожимали плечами и твердили: они не отвечают за иностранных эмигрантов, каких в Британии превеликое множество, и уж тем более за ними не следят – как-никак старейшая в Европе парламентская демократия, права человека и все такое прочее. Наполеон все понимал, но прямых улик не было…

Пожалуй, это первый в Европе террористический акт с применением взрывчатых веществ (случившийся в XVI в. взрыв дома Дарнлея не в счет – политики там не было ни на грош, одни семейные дрязги).

Была у британцев и другая нешуточная забота – громко и горестно стенать о горькой участи «угнетаемых европейскими тиранами народов». Они долго и увлеченно проливали слезы над страдающими под русским игом поляками. Причем жалость была какая-то избирательная – никогда, ни разу в жизни англичане не озаботились участью поляков, попавших под власть Пруссии и Австрии. Вся их жалость доставалась исключительно «русским» полякам.

(Кое в чем это до жути напоминает нашу современность, когда столь же избирательную жалость проявляют США. Закрывали глаза на вопиющие нарушения прав человека в Саудовской Аравии (верный союзник, ага!), но крайне озаботились участью иракцев, стенающих под игом тирана Хусейна – настолько, что в конце концов вторглись в Ирак и повесили Хусейна после пародии на суд. Старательно закрывали глаза и на все зверства, что творили «эскадроны смерти» латиноамериканских диктаторов (тоже верных союзников), и все сочувствие изливали на кубинцев (правда, как ни бились, с Фиделем Кастро ничего поделать не смогли).

И ведь англичане должны были прекрасно знать, что поляки той части, что досталась России, живут не в пример вольготнее своих единоплеменников, оказавшихся под властью пруссаков и австрийцев. Тех, нельзя сказать, что бы особенно тиранили, но онемечивали старательно.

Меж тем царство Польское, созданное Александром Первым, было, по сути, государством в государстве. Польским королем был сам Александр, но этим всё русское влияние и ограничивалось. Никакого влияния на дела царства наместник царевич Константин не имел – управление оставалось в руках польских чиновников. Сохранился парламент-сейм (в самой России парламент, сиречь Государственная дума, появился только в первом десятилетии XX века). Сохранилась судебная система, своя армия с особой формой, общероссийскому военному командованию не подчинявшаяся (многие солдаты, офицеры и генералы этой армии совсем недавно участвовали в наполеоновском походе на Россию в составе Польского корпуса). Сохранилась прежняя денежная система – вместо рубля ходил злотый. И наконец, государственным языком оставался польский.

(Достаточно сравнить жизнь в царстве Польском с положением ирландцев в Британской империи – едва ли не рабочий скот, – чтобы в полной мере оценить цинизм англичан. Об Индии я вообще молчу…)

Слезами и печальными стонами англичане не ограничивались – они были людьми практичными и роняли ровно столько слез, сколько требовалось в данной конкретной ситуации. Следствие по делу декабристского мятежа очень быстро вышло на тянувшийся в царство Польское английский след…

Южное общество декабристов поддерживало тесные связи с польским тайным обществом, готовившим свой мятеж с отделением от России. Полковник Пестель на допросе показал: «В 1825 году я сам был в сношениях с князем Яблоновским и Городецким, коих видал в Киеве. Оные мне говорили, что общество их в сношении с обществами прусским, венгерским, итальянским и даже в сношении с английским правительством, от коего получали деньги».

Ведущий допрос генерал-адъютант А.И. Чернышев: «Вы приводите весьма кратко слышанное от князя Яблоновского и Городецкого, что польское общество находится в сношениях с английским правительством, от коего получает деньги; но умалчиваете о подробностях сих сношений – и о лицах, через коих оные происходят, тогда как сами же рассказывали г. Юшневскому то же, но гораздо яснее, а именно, что в делах тайного общества принимает искреннее участие английский кабинет и обещает в нужном случае оказать содействие».

Пестель: «Английское правительство находится с польским тайным обществом в сношении, снабжает их деньгами и обещает снабдить также и оружием».

Неизвестно, в каких отношениях с английской разведкой находились сами декабристы, тот же Пестель (по разным причинам следствие слишком глубоко не копало). Но кое-какие детали заставляют насторожиться и сделать определенные выводы. Пестель считал, что «должна Россия даровать Польше независимое существование». А это уже чисто в английских интересах.

Гораздо дальше пошли авторы «Манифеста», с которым «диктатор восстания» князь Трубецкой 14 декабря 1825 г. должен был явиться на Сенатскую площадь[1]. Благоглупостей там много – но опасных благоглупостей. Возьмем пункт шестой. Специально выделю его крупным шрифтом.

УНИЧТОЖЕНИЕ ПОСТОЯННОЙ АРМИИ.

Самый верный путь уничтожить Россию как государство, разорвать на части, начиная с национальных окраин, или по крайней мере погрузить в кровавую кашу, из которой страна выбиралась бы очень долго, – опять-таки к пользе геополитических соперников. А кто у нас тогда был геополитическим противником номер один? Англия, конечно…

Верные Николаю офицеры потом отмечали в докладах: на площади среди простолюдинов были замечены неизвестные личности, щедро раздававшие водку и деньги. И это безусловно были не декабристы – они были в Петербурге людьми заметными, все их знали… Ответа на этот вопрос историки так к не нашли – просто неизвестные…

Николай потом напишет брату Константину: «Показания, которые мне только что дал Пестель, настолько важны, что я считаю долгом без промедления вас о них уведомить. Вы ясно увидите из них, что дело становится все более серьезным вследствие своих разветвлений за границей и особенно потому, что все, здесь происходящее, по-видимому, только следствие или, скорее, плоды заграничных влияний…»

А через шесть лет грянул мятеж в Польше, подавленный с превеликим трудом – и уж там-то четко просматривались английские деньги и оружие… Не случайно в смертные приговоры некоторым декабристам вошло не только «имел умысел на цареубийство», но и «участвовал в умысле отторжения провинций от Империи…»

В Латинской Америке англичане действовали еще более открыто. Еще в 1806 г., при испанцах, они пытались захватить Буэнос-Айрес и Монтевидео, но местные жители, не склонные менять одно колониальное ярмо на другое, дали отпор, и англичане были вынуждены убраться восвояси. Отыгрались они, когда по всему континенту началась борьба против испанского владычества, и вот тут-то английский след просматривается со всей четкостью…

Хосе де Сан-Мартин, первый из повстанческих полководцев, прибыл из Англии, где числился в составе антииспанской организации «Общество Лаутро». Англичане не оставили его и за океаном: военным флотом новорожденной Республики Чили, основанной Сан-Мартином, совершенно открыто командовал английский адмирал лорд Кохрейн – не отставной, а действующий. Мне довелось по этому поводу читать крайне романтическую версию: пожилой лорд-адмирал, словно юный гардемарин, проникся национально-освободительной борьбой латиноамериканцев за свободу и вольности, уж так проникся, что взял долгий отпуск в Адмиралтействе (предоставили без скрипа) и отправился воевать за свободу. Да еще прихватил с собой британскую эскадру. Именно она перебросила войска Сан-Мартина в последний оплот испанцев на континенте – Вице-королевство Перу и помогла его отвоевать. Морячки Кохрейна тоже, должно быть, поголовно были романтиками.

Другой полководец повстанцев, Симон Боливар, уже после начала революционной войны ездил в Англию за финансированием. Англичане не поскупились – отвалили столько, что Боливар навербовал в Англии и Европе несколько тысяч наемников из людей с солидным боевым опытом и сформировал из них Британский легион, ставший его главной ударной силой.

Вот только потом дорожки Боливара и англичан разошлись. Боливар мечтал о создании государства Великая Колумбия, куда вошла бы бо́льшая часть освободившихся от испанского владычества стран. А вот британцев это категорически не устраивало – чем больше государств и чем они мельче, чем легче ими управлять…

Загадочным образом был убит генерал Сукре, один из ближайших сподвижников Боливара, немало сделавший для победы революции. Великая Колумбия как-то сама собой распалась, Боливар отказался от всех постов и быстро умер от туберкулеза. С точки зрения демократии свежеиспеченные латиноамериканские государства получились просто идеальными: повсюду конституции, парламенты, всенародно (или в крайнем случае всепарламентски) избираемые президенты, всеобщие избирательные права и прочий разгул демократии. Вот только как-то очень быстро президенты становились тиранами-диктаторами, власть и большую часть земель захватили крупные помещики-латифундисты, крупнейшие банки Латинской Америки с самого начала оказались под контролем англичан, а местная промышленность практически задавлена потоком британских товаров. Ну и природные ресурсы (а они в Латинской Америке были немаленькими) вывозились по дешевке и в огромных количествах.

(О том, чего британцам удалось добиться в Латинской Америке к концу XIX в., я расскажу позже.)

Агенты иностранных корпораций, в первую очередь тогда еще британских, практически открыто заседали в правительстве…

«Главным революционером» на английской службе был, безусловно, генуэзец Джузеппе Мадзини, личность жутковатая. Наворотив немало дел в Италии во время тамошних многочисленных смут и мятежей, он в конце концов бежал в гостеприимную Англию, всегда дававшую приют борцам за свободу. И основал там общество «Молодая Италия», чьей целью было устраивать в итальянских государствах революции – и больше, больше, больше… Выглядело все отнюдь не по-дилетантски: разбросанные по всей Италии ячейки общества состояли из нескольких сотен человек, а в Милане – вообще нескольких тысяч. Пошли сплошные смуты, мятежи, кровопролития, убийства политических противников, за что недоброжелатели прозвали организацию Мадзини «Партией стилета».

На какие денежки? Приличная революция (и даже приличный бунт) требует денег, на медные гроши их не устроишь. Мне пару раз попадалось опять-таки романтическое объяснение: «Мадзини устраивал займы». Вот только кто из серьезных финансистов давал бы солидные деньги беспортошному эмигранту. И тем не менее Мадзини долгие годы успешно разжигал революционные пожары во всех концах Европы.

А вот американский историк и политолог Вебстер Тарпли открыто пишет (надо полагать, на основе каких-то серьезных сведений), что деньги «Молодой Италии» выделяли младший лорд Адмиралтейства Джеймс Стэнсфельд (он же по совместительству один из руководителей английской разведки») и Джон Бауринг из МИДа (тоже позднее отметившийся разными интересными делами в далеких землях, но об этом в свое время).

Вот уж чего не было в характере Мадзини, так это мелочности. Всевозможные революционно-террористические организации он пек, как пирожки: «Молодая Германия», «Молодая Польша», «Молодая Франция», «Молодая Швейцария», «Молодая Аргентина», «Молодая Босния», «Молодая Турция», «Молодая Армения». По какому-то странному стечению обстоятельств всё это были страны, где у англичан имелись нешуточные интересы. Завел даже «Молодую Скандинавию» и «Молодую Персию». Сколотить удалось не все, но те, что Мадзини все же удалось создать, по большому счету ничего серьезного не добились. В Италии и нескольких германских государствах еще удалось поднять кое-какие серьезные мятежи, но в остальных странах дело категорически не пошло. Очередное польское восстание 1863 г. было подавлено гораздо легче, чем первое. Флегматичные «молодые скандинавы» как-то не выразили особенного желания лезть с вилами на баррикады. «Молодая Венгрия», едва провозгласив независимость, принялась увлеченно угнетать другие национальные меньшинства империи, и потому против них выступили единым фронтом не только австрийские войска, но и чехи, румыны, словаки, сербы, хорваты, русины; и сообща довольно быстро с новоиспеченной республикой покончили в союзе с русскими войсками. Деятельность «Молодой Швейцарии» свелась к короткой и вялотекущей войне между католической и протестантскими областями (1848–1849).

Хуже всех пришлось «молодым персюкам». Выдвинутые ими лозунги в середине XIX в. никакого признания в широких массах не получили, потому что были очень уж радикальными для своего времени: немедленно снять с женщин чадру, а ислам заменить древней персидской религией зороастризмом, к тому времени прочно забытой самими персами. Шах персидский, не заморачиваясь демократией, распорядился переловить «молодых персюков» и отрубить им головы к чертовой матери. И переловили. И отрубили. После чего в Персии на несколько десятилетий наступили тишина и спокойствие.

Но вот посеянные Мадзини семена «Молодой Турции», «Молодой Боснии» через какое-то время дали пышные – и ядовитые! – всходы. Младотурки свергли последнего турецкого султана и объявили, что собираются сделать много хорошего на пути к демократии и социальной справедливости. Вот только кончилось все это резней четырех миллионов греков, армян и ассирийцев, как-то не вписывавшихся в младотурецкую демократию. А «Молодая Босния», как давным-давно известно, организовала убийство австро-венгерского эрцгерцога Франца-Фердинанда, что послужило детонатором Первой мировой войны. Их деятельность брала начало как раз в работах Мадзини (он еще и теоретические труды пописывал).

Чуть позже в Англии объявился Герцен и принялся засыпать Россию нелегальными журнальчиками (впрочем, рассказ о нем позже, в соответствующей главе).

Довольно долго прожил в Лондоне и Карл Маркс. Некоторые считают и его платным агентом английской разведки, но лично я в это не верю – учитывая, в какой лютой нищете Маркс обитал, так что приходилось закладывать в ломбард фамильное серебро жены и жить главным образом на пожертвования Энгельса. Англичане своих агентов обычно финансировали не щедро, но и не скупо. Возможно, все дело в том, что английская разведка не увидела в Марксе серьезной силы. Маркс к тому времени уже создал Центральный совет международного товарищества рабочих, имевший отделения в пятидесяти шести странах, но все равно чистой воды теория – это было как-то неинтересно. Другое дело Мадзини, этот выглядел как-то эффектнее: устраивал в разных концах Европы не такие уж мелкие мятежи, посылал бомбистов и прочих террористов, а кроме того, по словам Тарпли, «создал по всей Европе разветвленную агентурную подрывную сеть, распространившуюся на весь Европейский континент, а то и дальше». В то, что эта сеть параллельно не качала необходимую британской разведке информацию, может поверить только особенно уж упертый романтик…

Возможно, дело еще и в том, что заинтересовавшаяся Марксом (все же не маргинал с окраины, пятьдесят шесть стран – это круто) королева поручила члену британского парламента Даффу побольше разузнать о Марксе и его теоретических взглядах. Дафф, человек неглупый, на этот раз оплошал: после трехчасовой беседы с Марксом сделал вывод, что его идеи «слишком идеальны, чтобы представлять опасность». «Слишком идеальными» Дафф посчитал предсказание Марксом переворота в России, а затем революции в Германии, а ведь тут Маркс как в воду глядел… Заключительный вывод Даффа был таков: «Уж никак не ему – хочет он того или нет – перевернуть мир вверх тормашками». А ведь последователи Маркса Ленин и Сталин именно это и сделали… В общем, британский истеблишмент явно не увидел в Марксе заслуживающей интереса фигуры.

Ну и наконец осенью 1862 г. в Лондоне состоялись переговоры между польской повстанческой организацией «Центральный повстанческий комитет» и русской террористической организацией «Народная воля», той самой, что через несколько лет начнет «дикую охоту» на императора Александра Второго и в конце концов прикончит его бомбами. Высокие договаривающиеся стороны заключили русско-польский революционный союз. Пройдет не так уж много времени, и в Лондоне найдут убежище и станут проводить съезды русские революционеры всех мастей – от социал-демократов до эсеров, от анархистов до вовсе уж сущих экзотов…

Пешки и ферзи Большой Игры

Большая Игра только разворачивалась…

Потерпев сокрушительное поражение от генерала Котляревского, персы как-то сразу потеряли воинственный дух. «И соседи присмирели, воевать уже не смели…» По мирному договору 1813 г., так называемому Гюлистанскому трактату, к России переходило почти все нынешнее Закавказье, за исключением Эривани (не путать с нынешним Ереваном) и Нахичевани (куда тогда входила изрядная часть нынешней Армении).

Это была только первая серия. В 1828 г. персы полезли снова и опять были прежестоко биты. На сей раз пришлось отдать и Эривань, и Нахичевань. Одним рывком, словно броском атакующей кобры, Россия приблизилась на 250 миль к Афганистану, «ключу к Индии» (собственно, таким ключом был не весь Афганистан, а только два перевала, Хайбер и Балан, через которые и происходили практически все сухопутные вторжения в Индию (древние арии, Александр Македонский, Великие Моголы, персы и просто буйные афганские пограничные племена в рассуждении чего бы пограбить).

Британский историк Эндрю Портер: «Предыдущие вторжения в Индию начинались отсюда, и британцы опасались нового вторжения или появления с территории Афганистана провокаторов, которые будут призывать к низвержению британского колониального правления».

А если учесть, что индийцев вряд ли пришлось бы призывать слишком уж долго… Англия впала в состояние тихой паники. Уже в XX веке министр иностранных дел Англии лорд Керзон (тот самый, что вошел в историю как автор «ультиматума Керзона» и «линии Керзона») писал: «Англия существует до тех пор, пока она владеет Индией. Не найдется ни одного англичанина, который станет оспаривать, что Индию следует охранять не только от действительного нападения, но даже от одной мысли о нем. Индия, как малое дитя, нуждается в предохранительных подушках, и такой подушкой со стороны России является Афганистан».

Британский посол в России Гейнеберри, располагавший неплохой агентурной сетью, доносил, что у России не хватит сил, чтобы совершить вторжение в Индию, – ни с военной точки зрения, ни с экономической. Посла обозвали «русофилом», истерию это не уняло.

Позже о том же писал британский историк Доминик Ливен (потомок русских эмигрантов немецкого происхождения (ну, так вот у человека причудливо сплелось): «На самом деле британские страхи были сильно преувеличены. У России не было ни малейшего шанса вторгнуться через Афганистан в Индию, как это сделала армия Моголов в XV в. Европейская армия нового образца с ее сложной инфраструктурой не могла уже повторить такой подвиг и пройти сквозь Афганистан… Это было довольно нелепое противостояние, в котором и Россия, и Британия преувеличивали уровень потенциальной угрозы. Конечно, у русских было больше страхов, чем у англичан. Британская империя была мощнее, подвижнее и могла угрожать российскому ядру».

Ну и наконец, британцы так и не смогли, такое впечатление, уразуметь, что более ста лет для России стратегической целью номер один была не Индия, а Константинополь с Босфором. И Большая Игра продолжалась, порой сметая с шахматной доски пешек, а иногда и ферзей…

Сначала рвануло, правда, не в Афганистане, а в Персии. По Туркманчайскому договору Персия не только передавала России Эривань и Нахичевань, но и отдавала себя под покровительство России – не протекторат, конечно, но нечто к нему близкое. По мнению англичан, это было глубоко неправильно, и Персия нуждалась как раз в покровительстве Великой Британии, светоча парламентской демократии.

А потому – о том, как один талантливый писатель погубил другого…

В свое время английским послом в Персии был Джеймс Юстиниан Мориер, талантливый писатель, автор увлекательного приключенческого романа «из персидской жизни» «Похождения Хаджи Бабы из Исфагана» (с интересом читается и сегодня) и других замечательных книг. Как это у английских творческих людей водится (вспомним Кристофера Мардо и Даниэля Дефо), Мориер параллельно служил в еще одной конторе, ввиду врожденной скромности ее сотрудников не обремененной вывеской. Он и создал в Тегеране сеть агентов влияния и просто агентов. Подстрекаемая ими толпа фанатов напала в 1829 г. на русское посольство в Тегеране. Погибли все – и посол А.С. Грибоедов, и дипломаты, и защищавшие здание казаки, и все остальные. Спасся один-единственный дипломат невысокого ранга.

Потом заполыхало в Афганистане. Еще в конце XVIII в. он был сильной Дурранийской державой, не раз досаждавшей Индии чувствительными набегами. Но после смерти ее создателя, Ахмад-шаха Дуррани, страна… нет, не распалась вовсе, но погрузилась в хаос непрерывных внутренних междоусобиц, где не существовало ни линии фронта, ни побочных союзов – все дрались со всеми. Власть шаха была чисто номинальной, но, как писал безусловный знаток проблемы, первый британский посол в Афганистане Эльфинстон (1809): «Внутреннее самоуправление племен настолько хорошо отвечает требованиям афганцев, что на жизни простых людей никак не сказывается полный паралич королевской власти». Не окажись в Герате шаха вообще, это вряд ли бы кого-нибудь взволновало…

Однако все его терпели – такие уж стояли времена, что без властелина на престоле в золотой короне или чалме было как-то даже и неудобно. Так что шах вел активную внешнюю политику – отправлял посольства, принимал посольства, заключал договоры. Подданные, которых эта сторона жизни совершенно не касалась, относились ко всему с олимпийским спокойствием.

Потом начались резкие перемены. Тот самый Эльфинстон подписал с шахом Шуджахом первый англо-афганский союзный договор, направленный, правда, не против России, а против Франции и Персии (чем насолила Шуджаху Франция, я так и не докопался). Однако вскоре Шуджаха свергли, и он окопался во владениях Ост-Индской компании, время от времени с ее поддержки устраивая вооруженные вылазки, чтобы вернуть себе власть. Интересно, что первое время он пытался дружить с англичанами, но что-то не сложилось. В сердцах он сказал английскому политическому агенту Александру Бернсу: «Я вижу, что Англия не дорожит моей дружбой. Я стучался к вам в дверь, но вы меня отвергли. Правда, Россия слишком далеко, но через Персию она может мне помочь».

Слово с делом не расходилось. По особому указанию Николая Первого поручик Ян Виткевич, адъютант генерал-губернатора Оренбургского края В. Перовского, был послан освобождать возвращавшегося в Герат из Петербурга афганского посла. Посол решал крайне серьезное дело: просил помощи против угрожавшего афганскому шаху владетеля Пенджаба (тогда еще самостоятельное государство, не завоеванное пока что англичанами).

Скромному поручику были даны самые широкие полномочия – по существу, ему предстояло за неимением подготовленных дипломатов играть роль чрезвычайного и полномочного посла.

Поручик с заданием справился блестяще. Сначала он в Бухаре вскрыл разветвленную сеть английских шпионов и проследил ее связи с резидентом Ост-Индской компании Мейсоном (похоже, он и до этого занимался у Перовского разведкой в Бухаре). Интересно, что Виткевич все время своего пребывания в Бухаре ходил там в мундире казачьего офицера – хотя людей в европейской одежде там убивали, не особенно и раздумывая. Считал, что любые маскарады недостойны чести русского офицера.

Прибыв в Кабул, Виткевич не просто провел переговоры – заключил с эмиром Достом-Мухаммедом достаточно серьезный договор о намерениях, открывавший широкие возможности как для торговых связей, так и для помощи России Афганистану через Персию.

В Лондоне деятельность Виткевича моментально расценили как «угрожающую интересам Англии». Русский посол сообщил из Лондона, что «столица Британии приходит в возбуждение при одном упоминании имени Виткевича»…

9 мая 1838 г. Виткевича нашли в номере петербургской гостиницы «Париж» на Большой Морской с пистолетом в руке и пулей в голове. Накануне того дня, когда он получил аудиенцию у императора и должен был передать Николаю все привезенные из Афганистана бумаги. Все бумаги пропали. По одним источникам, исчезли бесследно, по другим – оказались сожженными в камине (но если и так, нет никаких доказательств, что пепел принадлежал именно бумагам Виткевича). Такие вот совпадения бывают…

Самую романтическую версию самоубийства Виткевича приводит в одном из рассказов Валентин Пикуль. Якобы к Виткевичу, поляку по происхождению, ночью явился член тайного общества, к которому Виткевич когда-то принадлежал, устыдил его за службу «русским оккупантам» и велел покончить с собой.

Версия крайне несерьезная – при всем уважении к Валентину Саввичу. Виткевич и в самом деле участвовал в деятельности одного из польских тайных обществ, но ограничивался разговорами под шампанское, а потому и наказание получил мягкое – несколько лет службы солдатом на Оренбургской линии. Там, где он после получил офицерские эполеты и адъютантский аксельбант. Вот строки из записок Виткевича о путешествии в Бухару (они, в отличие от всех прочих бумаг, сохранились), где Виткевич объясняет, что ходил в казачьем мундире, а не одевался в среднеазиатский халат и не прятался под мусульманским именем: он считал «унизительным для русского, а тем более для офицера скрываться от бухарцев под чужим именем, и что хотел сделать опыт, проложить и русским свободный путь в ханство это, доселе неприступное для всякого честного человека». Как видим, сам Виткевич считал себя не польским инсургентом, а русским офицером…

Существует еще версия, что Виткевич застрелился оттого, что результаты его работы вызвали неудовольствие царя, и поручику грозила если не опала, то перевод в какой-нибудь вовсе уж захолустный гарнизон. Однако есть достоверные сведения, что Николаю крайне понравилось уже предварительное сообщение Виткевича, он собирался повысить поручика в чине и наградить орденом.

В общем, выводы делайте сами. Упомянем лишь, что английские газеты встретили известие о «самоубийстве» Виткевича прямо-таки с восторгом…