Все чаще и чаще в Москве крестились дети коммунистов и даже старых чекистов. И еще, как сообщал А. Левитин, дети из еврейских семей. Он с удивлением отмечал, что эти юноши и девушки, еще совсем недавно не думавшие ни о какой религии, становились христианами, что обычно вызывало резкие конфликты с родителями, нередко доходившие до разрыва.

Их обращение большей частью совершалось стихийно[115]. Толчком для одного становилось чтение Достоевского, для другого — Бердяева, для третьего — изучение икон, для четвертого—упражнения по системе йогов. Одна студентка рассказала, что, занимаясь йогой, она случайно наткнулась на учебник, в котором предлагалось непрерывно, автоматически, без всякого выражения повторять «Отче наш» — так, как полагается повторять мантру. Она была потрясена. «Не то чтобы моим глупым умом, но всем своим существом я поняла, что Он существует»[116].

Один священник рассказывал, что до сих пор не может объяснить свое обращение: почему к двадцати годам он начал ходить в церковь, почему однажды после литургии осмелился подойти к священнику и попросить крестить его? Его семья решила, что юноша переутомился, измотан, сошел с ума, наконец, и должен лечиться. Он пытался найти объяснение. Может быть, он обрел веру благодаря молитвам своей прабабушки. Может быть, это произошло потому, что он полностью отверг официальную коммунистическую доктрину вместе с ее «священными» авторами. А возможно, из‑за того, что слишком рано и слишком сильно полюбил Достоевского и В. Соловьева. «Со стороны поглядеть — все рождаются и умирают довольно просто и почти одинаково… но уверен, ни один наш рассказ о чьем-то рождении или смерти нимало не соответствует внутреннему опыту… Таков и путь каждого к Богу, каждое крещение, полагаю. Типология и социология сами по себе, а жизнь души сама по себе… Почему и как пришел — не знаю»[117].

Французский священник Жак Лёв, сам обратившийся в зрелом возрасте, несколько раз приезжал в СССР, когда это было трудно и требовало большой осторожности, приезжал специально, чтобы встретиться с христианами. Он был потрясен тем, что от них услышал: большинство из них обратилось к Богу неожиданно, без какого‑либо предзнаменования. «Я встречал мужчин и женщин от двадцати до тридцати пяти лет — живых, умных, образованных, нередко это были ученые, это были отнюдь не избранники судьбы и в то же время далеко не самые несчастные, люди, выросшие в атмосфере, стерильно очищенной от всякой религии. Имя Иисуса было им так же чуждо, как чуждо для нас имя какого‑нибудь индийского божка. Но в один прекрасный день они «схватили» Бога, подобно тому, как можно схватить грипп, не зная, где, от кого и как… Эти люди однажды во время прогулки или занятий йогой полностью уверовали в Бога, и не в какого‑то теоретического Бога как в понятие, а именно в личного Бога.

Это открытие ими Бога можно сравнить лишь с тем призывом, который был услышан Авраамом: «Пойди…» (Быт. 12,1). Авраам тут же пускается в путь. Путь этот долог. То же самое происходило с этими людьми. Где отыскать христианина, которому можно довериться, кого попросить, чтобы тебя крестили, но так, чтобы власти узнали об этом? Где найти Библию? Порою на преодоление этого пути уходили годы, и лишь затем он завершался крещением»[118].

Познакомиться со священником было делом достаточно рискованным, особенно в провинции. Кроме того, из‑за своего происхождения, образования, полученного в семинарии, и вынужденной изоляции обычный священник мог оказаться плохо подготовленным к встрече с новым поколением верующих, которых от традиций Церкви отделяла настоящая пропасть. Священников, умевших разговаривать с этими людьми, жаждущими живого слова, которое непременно соответствовало бы их личному опыту, было немного.

В Москве 60–х годов таким был отец Всеволод Шпиллер, пользовавшийся большим уважением, особенно среди интеллигенции[119]. Бывший эмигрант, возвратившийся в Россию после Второй мировой войны, он был человеком большой культуры и независимого ума. На пассии в воскресные вечера, во время Великого поста, в его церковь Николы в Кузнецах стекалась многочисленная толпа и внимательно слушала каждое слово.

В эти же годы в районе, далеком от центра города, служил отец Дмитрий Дудко, крестивший немало взрослых. Его проповеди, простые и доступные, привлекали много народу. Он стал особенно известен после того, как в 1973 году каждую неделю по субботам, по окончании всенощной, стал проводить беседы, во время которых свободно отвечал на любые вопросы верующих. Людей здесь собиралось очень много, и это вызвало раздражение гражданских властей. Год спустя они потребовали перевести его в какой‑нибудь приход подальше от Москвы.

Расположенная недалеко от Кремля церковь Ильи Обыденного в течение всех этих лет была для многих надежным местом духовного окормления. Служившие здесь священники, особенно отец Владимир Смирнов[120], делали свое дело скромно, но необычайно полезно.

В своих духовных поисках кое‑кто из молодежи находил для себя наставников среди мирян, способных руководить духовной жизнью не формально, а в рамках чисто дружеского общения. С прежним пылом, который не ослабили годы ГУЛАГа, исполнял эту роль Анатолий Левитин. Однако в 1969 году он был вновь арестован и, отбыв три года в лагерях, выслан из страны. По–другому поступала одна старая дама по имени Ольга Николаевна[121]; к ней, в ее комнату в коммунальной квартире в одном из районов старой Москвы, приходили многие неофиты, которых она приобщала к жизни в Церкви.

Отец С. Желудков жил в Пскове, но регулярно приезжал в Москву. В 1968 году в его руки попало письмо группы диссидентов, находившихся под судом, с призывами о помощи. Письмо это сильно его взволновало. И вот в ту же ночь он увидел во сне Папу Иоанна XXIII, умершего пять лет назад, который сказал ему, указывая на диссидентов: смотри, это хорошие люди, но среди них нет священника. С этого момента отец С. Желудков примыкает к правозащитному движению и, по существу, становится свидетелем от лица Церкви среди диссидентов[122].

Неофиты сумели найти нескольких монахов, известных своей доступностью и приветливостью; среди них были настоятель Псково–Печерского монастыря[123] и отец Таврион в Латвии[124].

Главной трудностью в жизни неофитов оказалась их изолированность. В привычной для себя среде, где им зачастую приходилось скрывать свое обращение, они, непонятые окружающими, почти не общались в повседневной жизни с теми, кто разделял их веру. Что же до Церкви, то там практически не было общинной жизни. Закон недвусмысленно запрещал прихожанам устраивать какие бы то ни было собрания, особенно молитвенные и для изучения Библии; равно была запрещена любая благотворительная деятельность. Чтобы как‑то исправить положение, некоторые миряне проявили инициативу.

Сандр Рига, латыш, живший в Москве, поначалу вел беспорядочный образ жизни. Вера пришла к нему внезапно. После крещения он очень скоро почувствовал губительность разделения христиан. И вот, начиная с 1971 года, вокруг него, католика, начали собираться новообращенные христиане разных конфессий. Они регулярно встречались маленькими группами на квартирах. Это движение стало называться «экумена», хотя его участники практически не вели диалогов об экуменизме, как это бывает на Западе, а старались сосредоточиться на общей молитве, взаимопомощи и делах милосердия. Сандр Рига и его друзья способствовали раскрытию смысла и важности общинной жизни для всех христиан[125].

Александр Огородников родился в 1950 году в семье коммуниста. К вере он пришел, увидев фильм Пазолини «Евангелие от Матфея» на просмотре в Московском институте кинематографии, где он учился и откуда его не замедлили исключить. Антиконформизм привел его поначалу к хиппи, но затем он крестился в Православной Церкви и организовал религиозно–философский семинар. Группа, состоявшая из молодых неофитов, собирались постоянно, чтобы усовершенствовать свои познания в области религии, но главное, им страстно хотелось жить «христианской общиной, соединенной любовью». Бывшие участники семинара и сегодня вспоминают, как много получили они от такого общения.

Новообращенных подстерегало немало искушений. Одним нужно было самоутвердиться, и они проявляли чрезмерную активность, принимая ее за подлинную христианскую жизнь. Другие видели в христианстве идеологию в надежде противопоставить его советской идеологии. Третьи искали, как бы спрятаться от советской действительности, и устраивали себе убежище из веры. Наконец, были и такие, кто путал эстетическое чувство, проснувшееся в них от созерцания красоты богослужений, с духовной жизнью. Это приводило порой к глубоким потрясениям.

После отстранения Хрущева от власти прямые и массовые нападки на Церковь прекратились, однако преследования продолжались, пусть и в более скрытой форме, когда главным рычагом стало административное давление. В 1965 году Совет по делам Православной Церкви был преобразован, на его основе создали Совет по делам религий, который получил еще более широкие, исключительные права. Примерно в то же время решено было создать при райсоветах комиссии, которым поручалось наблюдать за деятельностью священников и приходов. Были приняты также постановления, направленные против «нарушений законодательства о религиозных культах».

Новая Конституция 1977 года, хотя и не явно, а целым рядом ссылок на марксизм–ленинизм, возводила атеизм в ранг государственного вероисповедания. К верующим продолжали относиться как к гражданам второго сорта, объекту для разного рода дискриминаций. Если чьи‑либо религиозные убеждения становились известными, человек этот мог быть уверен, что ему будет закрыт доступ ко многим профессиям и что его карьера под вопросом. Если в Москве и Ленинграде люди могли ходить в церковь, не подвергаясь большому риску, но в других местах все было не так. В тех городах, где действующих храмов было один–два, жители не могли посещать богослужения незамеченными, а огласка была чревата разнообразными неприятностями. Так, если молодожены венчаются в церкви или родители крестят ребенка не таясь, то за этим, как правило, следует выговор на работе и обработка на разных собраниях.

Работники идеологического фронта стремились оградить детей от всякого религиозного влияния. Семейный кодекс, утвержденный в 1968 году, обязывал родителей давать детям коммунистическое воспитание, то есть непременно атеистическое. Один советский юрист так комментировал это положение: «Закон не запрещает родителям самим обучать своих детей религии. Но о каком воспитании может идти речь тогда, когда некоторые верующие родители внушают им мысль о божественном происхождении всего сущего, в противовес подлинно научным знаниям, полученным детьми в школе?»[126]

Наконец, религиозная литература издавалась, как и прежде, весьма и весьма ограниченно: несколько литургических книг для духовенства, ежемесячный «Журнал Московской патриархии», время от времени Библия или Новый Завет, причем тиражи были столь незначительны, что книги эти (их никогда не продавали в книжных магазинах) по–прежнему оставались недоступными большинству населения.

В защиту верующих, ставших жертвами репрессий, правозащитники писали письма и обращения. Отец Г. Якунин создал в 1976 году Христианский комитет для защиты прав верующих. За пять лет этот комитет по каналам самиздата распространил более четырехсот документов, в которых приводились сведения о посягательствах на свободу совести в СССР.

То и дело раздавались голоса, обличавшие пассивность иерархии перед властью. В частности, громкий резонанс вызвало письмо, написанное в 1972 году Солженицыным Патриарху Пимену, который незадолго до того сменил Алексия I, умершего в 1970 году[127].

Начиная с 1979 года антирелигиозная политика вновь заметно усилилась. Власть, казалось, вдруг осознала, что у молодежи пробуждается религиозное чувство, и решила противодействовать этому. Кроме того, чтобы московские Олимпийские игры 1980 года проходили без инцидентов, посчитали нужным удалить из столицы всех нежелательных персон. И наконец, общим ужесточением идеологии сопровождалось вторжение в 1979 году советских войск в Афганистан.

Прежде всего, власти попытались напугать и нейтрализовать активных христиан. Были арестованы о. Г. Якунин и другие члены Христианского комитета по защите прав верующих, несколько участников семинара Огородникова (сам Огородников уже был в Сибири), о. Д. Дудко. В июне 1980 года христианские круги испытали неприятное изумление: о. Д. Дудко появился на экранах телевизоров и публично покаялся в своей прошлой деятельности. Его духовные дети были смущены. Он уже прошел через ГУЛАГ, однако во второй раз, после нескольких месяцев заключения и моральной обработки, не устоял. На следующий день после выступления по телевидению его выпустили на свободу.

В те же годы была организована целая серия процессов. Двое из обвиняемых признали свою вину и отделались тем, что были осуждены условно. Кто бросит в них камень? Они просто переоценили свои силы: ведь именно они за пятнадцать лет до этого упрекали отца Александра в том, что он чересчур осторожничает. Один из них дошел до того, что сказал о. Александру: мы принадлежим к разным Церквам. Но остальные держались стойко и были приговорены к нескольким годам лагерей и ссылке. На суде в своем последнем слове о. Г. Якунин достойно и спокойно воздал благодарение за то, что ему позволено было принять участие в защите верующих. Огородникова судили повторно, и во время суда он проявил бесстрашие — бросился к окну, широко раскрыл его и обратился с речью к друзьям, стоявшим снаружи. Оба продолжали борьбу в ГУЛАГе, в частности объявляли голодовки, требуя, чтобы им разрешили читать Библию.

В годы после смерти Брежнева репрессии по всему антирелигиозному фронту усилились. До 1987 года никакой передышки для верующих не наблюдалось.

Глава 7

Пастырь нового поколения верующих

После разгрома «аббатства» и назначения в Тарасовку условия, в которых отец Александр нес свое апостольское служение, больше не менялись на протяжении примерно двадцати лет — до тех пор, пока советская власть в 1988 году не изменила радикально свою политику по отношению к религии. Отец Александр решил продолжать служение скромно, держась в тени и стараясь, насколько это возможно, избегать конфронтации с гражданскими властями. Он поставил себе целью быть доступным для нового поколения советской молодежи, которое начало освобождаться от иллюзий коммунистической идеологии, отвечать на возникающие у молодых людей вопросы, терпеливо вести их ко Христу. Во времена «аббатства» прихожан у него было немного, теперь же людей, ищущих с ним встречи, день ото дня становилось все больше. Молва о нем передавалась из уст в уста. Такая популярность стала волновать настоятеля, который пристально следил за ним. Кончилось это тем, что тот отправил донос в КГБ. Что же касается отца Александра, то он обратился к владыке Пимену, бывшему тогда митрополитом Крутицким и Коломенским (позже он станет Патриархом), с просьбой перевести его в другой приход.

Епископ согласился с его просьбой, однако прихожане не хотели отпускать второго священника и начали слать петиции в тот же адрес, после чего митрополит Пимен сообщил телеграммой, что отменяет свое решение. В результате благодаря популярности среди прихожан отцу Александру пришлось еще целый год служить вместе со стукачом. Особенно тяжело было находиться с ним в алтаре.

В один прекрасный день настоятель соседней церкви, в десяти километрах к северу от Тарасовки, предложил ему поменяться с его вторым священником. Старый и больной, он хотел, чтобы ему помогал молодой и энергичный батюшка. Рокировка состоялась летом 1970 года, о. Александр покидал Тарасовку почти тайно. И вот, попробуйте‑ка это понять, его бывший настоятель весьма огорчился, узнав о его отъезде! В Новой Деревне, куда о. Александр тогда переехал, он будет служить до самой смерти, почти все время как второй священник. Настоятелем он был назначен лишь в 1989 году.

Покинув Алабино, отец Александр должен был найти себе жилище, поскольку в Тарасовке, а потом и в Новой Деревне, дома для священника не было. Тогда‑то он и обосновался в Семхозе, небольшой деревушке неподалеку от Загорска, в деревянном доме с садом. Двери этого дома, к которому он весьма привязался, были широко открыты для друзей, прихожан и даже для людей незнакомых, искавших с ним встречи. Достоевский писал, что каждый человек должен знать, что где‑то его ждут. Ну что ж! Семхоз и был таким местом, где каждого ждали в любое время[128].

«Если бы меня спросили, как чувствует себя душа, попавшая в рай, — рассказывает один из его друзей, — я ответил бы: точно как в доме отца Александра. Ничего особенного, просто хорошо. Как никогда и нигде. Свободно. Светло. Тепло. Ничего лишнего. Волшебная гармония, надышанная хозяином, исходила из каждого уголка и предмета»[129]. Можно себя чувствовать очень хорошо в самолете, не отдавая себе отчета, на какой высоте летишь…

Но гораздо чаще он принимал людей у себя в приходе. Семхоз находится более чем в полутора часах езды от Москвы, дом не так просто найти, поэтому там о. Александр пользовался известным покоем, ему, бесспорно, необходимым, чтобы восстановить силы. Он любил возвращаться туда после изнурительного дня, чтобы оказаться наедине не только с собой, но и с Богом. Именно там он писал книги и поэтому часто повторял, что не смог бы их все написать, если бы жил в Москве.

В этом доме все было просто и везде царил безукоризненный порядок. Даже житейские мелочи служили о. Александру для того, чтобы способствовать творческой работе, которая, по его мнению, присуща каждому христианину.

Он радовался тому, что в 1988 году смог расширить свой дом и жить удобнее, разумеется, преодолев все трудности, с которыми неизбежно были связаны такого рода начинания в советской стране. Стараясь хоть чем‑то помочь жене, он не пренебрегал домашней работой и часто ходил за покупками. На нем лежал весь тяжелый труд в доме и огороде. Он умел готовить, поскольку считал, что в наши дни в семейной жизни не может быть обязанностей, лежащих только на жене. Когда Натальи Федоровны почему‑либо не было дома, а у него случались посетители, он сам готовил им еду, при этом смеялся, напевал, читал стихи.

Церковь в Новой Деревне, где он служил двадцать лет, освящена в честь Сретения Господня.

По–русски название этого праздника этимологически связано со словом «встреча». Встреча Нового Завета в лице младенца Иисуса с Ветхим Заветом. Младенец Иисус приходит, чтобы принести свет народам, то есть неверующим. А когда Дева Мария подносит своего сына к Симеону, старец говорит ей: «И Тебе самой оружие пронзит душу»… Разве не является символом всего служения отца Александра тот факт, что храм посвящен Сретению?

Церковь — деревянная, несомненно, одна из самых простых и скромных в Московской области. Любопытно, что построена она была после революции, но в другой деревне, потом ее разобрали и вновь сложили в Новой Деревне, уже после Второй мировой войны. Деревня расположена по обе стороны старой дороги, ведущей из Москвы в Загорск. Позже, в нескольких сотнях метров, параллельно ей, была проложена новая дорога, в стороне от деревень. В конце семидесятых годов эту дорогу привели в порядок перед московскими Олимпийскими играми 1980 года, чтобы иностранные туристы могли проехать по ней в Загорск и дальше, в Ростов и Переяславль, где им показывали шедевры древнерусской архитектуры. Как‑то раз комиссия, принимавшая дорожные работы, обнаружила, что по пути в Загорск иностранцы могут увидеть здесь церквушку, жалкий вид которой, вполне возможно, произведет на них неблагоприятное впечатление. По этой причине храм увеличили, пристроив к нему более просторный притвор, а кроме того, перестроили колокольню и паперть. Сделано это было со вкусом.

Железнодорожная станция, ближайшая к церкви, находится в нескольких километрах, в Пушкине.

Как во всех деревенских церквах, прихожанками новодеревенского храма были главным образом старые женщины. С приходом отца Александра состав прихода обновился. По воскресным и праздничным дням здесь стали появляться новые лица: образованные москвичи, молодежь. Сосуществовать двум этим группам не всегда было просто. Не все новые прихожане знали, как нужно держать себя в православной церкви, как креститься. Некоторые во время службы складывали руки крест–накрест, молодые девушки входили в храм не покрыв голову или даже — о ужас! — в брюках. Конечно, находились бабушки, которые поучали их. Со своей стороны, молодежь поначалу с некоторым презрением относилась к этим «темным» женщинам, не понимая, как они выражают свою веру. Терпением и добрым отношением и к тем, и к другим о. Александр сумел добиться того, что обе группы, несмотря на очевидные различия, приняли друг друга.

Отца Александра часто представляют как священника интеллигенции, но это неверно: он никогда не пренебрегал простыми людьми — прихожанами из своей деревни и ее окрестностей. Они, в свою очередь, уважали его и верили в силу его молитвы. Он ходил по домам, бывал почти в каждой семье: причащал больных, соборовал умирающих, освящал дома. Его общительность и теплоту испытал на себе каждый[130].

Рядом с церковью находился деревянный домик, где священники, певчие и псаломщики могли подготовиться к службе, приготовить себе еду. Здесь же в случае необходимости ночевали священники — в те дни, когда длительность служб или их число не позволяли им возвратиться домой. В этом домике у отца Александра был маленький кабинет, там стоял диван, на котором он мог спать. Именно в этот кабинет чаще всего приходили к нему люди. Если бы только эти стены умели говорить! Сколько мужчин и женщин, не веривших уже ни во что, обрели там смысл жизни! Сколько тех, кто потерял надежду, ушли оттуда с новыми силами! Сколько их, пространно рассказывая о своем прошлом, впервые исповедали там свои грехи! Сколько тайно крестились и впервые осенили себя крестом, рукою тяжелой и напряженной, словно они преодолевали какое‑то физическое сопротивление!

Кто из духовных детей отца Александра не помнит о своей первой встрече с ним? Это бывало так. Один из ваших друзей рассказывает вам об отце, объясняет, где находится храм. И вот однажды вы приезжаете на Ярославский вокзал, садитесь в поезд на Загорск, выходите в Пушкине, пересаживаетесь в автобус, который довозит вас до большой дороги, и вы идете по нижней, параллельной дороге, вдоль изб, пока не увидите среди деревьев маленький голубой купол. Вы входите в церковь и робко остаетесь в глубине ее, опуская голову в тот момент, когда все крестятся. Возможно, отец Александр заметил незнакомое лицо, пока он выходил к царским вратам, чтобы прочитать молитву, или обходя церковь во время каждения, и подал вам знак головой. После службы, во дворе, вы подходите к нему, он просит вас подождать. Ожидание долгое, очень долгое, несколько томительное. Вы, вероятно, никогда не встречались со священником. Можно ли ему довериться? Наконец вас вводят в домик, а затем в кабинет. И там, с первых слов, которыми вы обмениваетесь, все опасения, вся недоверчивость рассеиваются. Перед вами друг, он вас слушает, и вы чувствуете, что он уже вас любит.

С отцом Александром было связано множество людей, и тем не менее у вас оставалось чувство, что ваша с ним дружеская связь особая, не такая, как у кого‑то другого. Даже если вы видели его совсем недолго, даже если при этом присутствовал кто‑то еще, всегда находился момент для истинной встречи с ним один на один, момент, когда он весь обращен к вам. В каждом видел он неповторимую личность и любил ее неповторимой любовью.

Впоследствии вы не раз возвращались в Новую Деревню. Может быть, напевая что‑нибудь из Галича. Галич крестился у о. Александра. Покинув Россию в начале семидесятых годов, он так и не смог привыкнуть к эмигрантской жизни. В Европе он написал знаменитое ностальгическое стихотворение «Когда я вернусь», одна из строф которого посвящена маленькой церкви в Новой Деревне:



Когда я вернусь,
Я пойду в тот единственный дом,
Где с куполом синим не властно соперничать небо,
И ладана запах, как запах приютского хлеба,
Ударит в меня и заплещется в сердце моем —
Когда я вернусь,
О, когда я вернусь!



Итак, как и в первый раз, вы прошли сто шагов по двору, так же вошли в дом, в главную комнату, которая служит столовой, и те, кто теснятся там вокруг стола, дожидаясь своей очереди, подвинутся и дадут вам место. И всякий раз терпение ваше будет вознаграждено, вас ждет все тот же радушный прием.

Отец Александр не довольствовался тем, что принимал новых или будущих верующих в Новой Деревне. Он часто встречался с ними в Москве. Тем, кто опасался быть замеченным в Новой Деревне, он назначал встречи на квартирах своих друзей. Часто он крестил и взрослых, и детей дома, поскольку в то время каждый, кто крестился или крестил своих детей в церкви, неминуемо привлекал к себе внимание и мог подвергнуть себя серьезным неприятностям. Но и священники, которые крестили тайно, тоже рисковали. Чтобы получить приход, священнику нужно было не только получить назначение от епископа, но и зарегистрироваться у уполномоченного Совета по делам религий. Обнаружив, что священник крестит на дому, местные власти могли лишить его регистрации.

Дружеские встречи и беседы с людьми, ищущими смысл жизни, всегда служили для отца Александра поводом для неформального урока основ веры. Не надо забывать, что в Советском Союзе не существовало таких мест, где христиане могли бы общаться вне богослужений, как это принято на Западе; более того, это было запрещено законом.

Встречи эти имели некоторое сходство со встречами первых христиан. Конечно, они были далеки от идеала, который мы находим в Деяниях святых апостолов; тем не менее и они включали в себя элементы общинной жизни.

«Будучи священником, я стремился сплотить приход, сделать его общиной, а не сборищем случайных малознакомых людей. Старался, чтобы они помогали друг другу, молились вместе, вместе изучали Писание и основы веры, вместе причащались», — писал отец Александр[131].

Всем, кто к нему обращался, он оказывал помощь, одновременно духовную, моральную и материальную. Если он кого‑нибудь крестил, то в дальнейшем регулярно его исповедовал, причащал, крестил его детей, освящал квартиру, когда человек переезжал. Он давал советы, как должно строить супружескую и семейную жизнь и отношения на работе, помогал в научных занятиях, находил адрес нужного врача, соединял людей, способных оказать другим ту или иную услугу; при случае помогал материально — но всегда делал это незаметно, например положив деньги в книгу, лежащую на столе. Из своего толстого, битком набитого портфеля извлекал нередко маленькие подарки, причем ему всегда удавалось найти именно то, что вам было нужно и приятно. Такие знаки внимания оказывались каждому.

Летом многие его друзья снимали дачи поблизости от Новой Деревни. Это не очень далеко от Москвы, поэтому, живя там, можно ежедневно ездить на работу в столицу. Мать о. Александра тоже снимала в деревне комнату с верандой у одной старой женщины, и многие заходили к ней, особенно по воскресеньям, после литургии. Она, как и сын, была открыта каждому, сердечно встречала всех. Благодаря этому узы дружбы, вообще свойственные небольшой новодеревенской общине, в летние месяцы еще более укреплялись.

Поначалу это была просто группа друзей. Отец Александр прибегал к их поддержке, и особенно к помощи своей матери, чтобы помочь новообращенным. Он очень тревожился за них, предоставленных самим себе в трудное время, когда новая вера еще так хрупка и сочетать ее с жизнью во враждебной советской среде так трудно. В те годы новообращенные зачастую не рисковали довериться родным и даже ближайшим друзьям — те бы их не поняли. Часто вполне самостоятельные молодые люди, старше двадцати лет, скрывали от родителей, что поверили в Бога.

К концу шестидесятых годов этот кружок, еще не имевший определенной структуры, уже не мог отвечать запросам всех, кто приходил к отцу Александру, а таких становилось все больше и больше. Тогда о. Александр стал создавать маленькие группы, с тем чтобы они собирались регулярно, как правило, раз в неделю[132]. Эти группы имели главной целью общую молитву и взаимопомощь, но при этом у каждой было свое лицо. Одни предназначались специально для катехизации тех, кто недавно крестился или еще только готовился к крещению. В других занимались богословием и историей Церкви, изучая те книги, которые удавалось отыскать, — как правило, дореволюционные или изданные на русском языке за границей и тайно привезенные в СССР. Использовали и книги на иностранных языках, но их нужно было сначала перевести. (Кстати, таким образом возникла целая серия самиздатских переводов из современной мировой христианской литературы.) Собирались обычно дома у одного из членов кружка — иногда у одного и того же, а иногда, из соображений осторожности, то у одного, то у другого, чтобы не привлекать внимания недоброжелательных соседей, которые могли и донести.

Члены этих групп постоянно участвовали в богослужениях Сретенской церкви в Новой Деревне, но не могли бывать там каждое воскресение — и потому, что ездить далеко, и чтобы не слишком привлекать внимание. Однако отец считал необходимым, чтобы они приезжали сюда регулярно. Все собирались в дни больших праздников, и, разумеется, с особой радостью в праздник Пасхи, называемый в Православной Церкви «праздником праздников».

Таким рождалась приходская жизнь в особых условиях Советского Союза, где разрешено было только богослужение, а все иные формы церковной деятельности верующим были запрещены и могли существовать только подпольно.

Нельзя не отметить, что эти группы возникли одновременно с теми малыми общинами на Западе, в которых столь остро был поставлен вопрос об объединении верующих вокруг таинства Евхаристии, — одновременно, но независимо от них[133].

Отец Александр придавал большое значение таинству крещения и считал, что к нему надо готовиться.

Взрослым, приходившим к нему с просьбой крестить их, он обычно говорил: подождите. Не торопитесь, читайте и перечитывайте Евангелие, надо им пропитаться!

«Когда вы действительно будете готовы, я это почувствую и сам назначу дату крещения»[134].

«Приходит в церковь взрослый человек и хочет принять крещение, — писал отец Александр. — Это, конечно, хорошо, но радоваться еще рано. Вспомним, что сказал Господь: «Кто будет веровать и креститься, спасен будет»[135]. Спасен, то есть приобщен ко Христу. Заметьте — сначала он должен веровать, а не смотреть на Таинство как на добрый старый обычай, который мать в свое время не успела или не смогла выполнить. Крещение не только дар благодати Христовой, но и принятие на себя ответственности перед Богом; оно выражает намерение жить по Его воле»[136].

Что же касается маленьких детей, то эти обязательства от их имени берут на себя их родители. К несчастью, родители, приходящие крестить своих детей, часто сами едва умеют осенить себя крестом. И тем не менее священники их никогда не отсылают прочь, потому что детям нужна Божья благодать.

«Одно желание приобщить дитя Церкви, пусть смутное и безотчетное, Господь вменяет людям в веру. Нам же остается только молиться об этих детях, чтобы Сам Бог просветил их в дальнейшем»[137].

Крещение — решающий этап в духовной борьбе, и иногда это проявляется очевидным образом. Один из друзей отца Александра вспоминает о сомнениях, которые неожиданно овладели им накануне дня крещения.

«Да что же ты делаешь?! — спросил он себя. — Носить крестик, лобызать иконы, ставить свечки со старушками, говеть… Какого рожна? Как я мог дойти до жизни такой? По доброй воле отдать себя в объятия Церкви, поддакивающей государству во всем… Отец Александр Мень — просто исключение. А я, как всякий человек, не вписавшийся в систему, ищу утешения, способ забытья. Еще вопрос — есть ли эта вечная жизнь, Царствие Небесное?»

Решено, он не едет в Новую Деревню. Лег спать, но сон не шел. Вдруг у него началось своего рода помутнение разума. В глазах стали мелькать черные и белые полосы. Ничего подобного с ним никогда не было. Наконец его взгляд упал на стену, где висел образ Спасителя. Он с трудом перекрестился и мгновенно обрел спокойствие. Как и было договорено, на другой день отец Александр его крестил. Тот поделился с ним всем, что испытал несколько часов назад. Тогда отец извинился, что не предупредил его: это случается нередко, типичное нападение темных сил. Бывало, что люди, ехавшие креститься, засыпали в вагоне, а просыпались, уже проехав остановку, а бывало, садились не в тот поезд и оказывались совсем в другом месте[138].

Отец Александр самым тщательным образом наставлял тех, кто хотел креститься, старался всеми силами привести их ум и сердце в должное состояние. Для этого, в частности, он проводил их через долгую исповедь. Одна из его прихожанок вспоминает, как она удивилась, когда он предложил ей сесть в кресло напротив и довериться ему как другу. После этого они встречались несколько раз, и она поведала ему всю свою жизнь[139]. «Во время моей первой исповеди, — рассказывает другой прихожанин, — он мне объяснил, что такое призвание, христианская ответственность, которую мы берем на себя, становясь учениками Христа. Крещение для него никогда не было просто обрядом. Он истинно крестил нас во Христе, Сыне Божьем, ставшем человеком»[140].

Членам малых групп отец Александр советовал исповедоваться и причащаться по меньшей мере раз в месяц.

В Православной Церкви давно установился обычай, как раньше это было принято у католиков, причащаться только раз в году или в случае угрозы смерти. При этом в оправдание ссылались на изначальную греховность человека, но практика эта не соответствует обычаям древней Церкви. Справедливости ради надо заметить, что в России были люди, такие как преподобный Серафим Саровский, которые советовали причащаться часто. А после революции, в пору преследований, некоторые священники и маленькие общины мирян сами осознали жизненную необходимость в частом причащении. Общая практика, однако, оставалась прежней.

Отец Александр принадлежал к числу тех, кто в наши дни, в лоне Православной Церкви, ратовал за возврат к частому причащению.

Чтобы подготовить верующих к принятию тела и крови Христовой, Православная Церковь требует от них ничего не есть и не пить с вечера и советует, если причащаешься в воскресенье, накануне быть на всенощной. Кроме того, перед причащением принято исповедоваться. Желательно, чтобы священники исповедовали до литургии, но, как правило, они вынуждены продолжать исповедь в течение почти всей службы, а иногда и вплоть до самого причащения. Если литургию служат в главном алтаре, исповедь проводится в боковых приделах. Когда народу собирается очень много, священник проводит общую исповедь. Однако такие общие исповеди нередко носят в известной степени механический характер: священник перечисляет грехи по списку, а верующие мысленно каются в тех, которые они совершили. Потом один за другим подходят к священнику за разрешительной молитвой.

Отец Александр не довольствовался перечислением грехов и всегда, помогая верующим разобраться в самих себе, произносил проповедь. В ней проявлялись одновременно его талант проповедника, опыт духовной жизни и чуткое отношение к состоянию души каждого прихожанина. Не случайно многих в эти мгновения охватывало чувство, что слова, произнесенные отцом, направлены лично к ним. Подходя к нему за разрешительной молитвой, каждый мог несколько минут поговорить с ним. В свое время такого рода общие исповеди ввел в обиход о. Иоанн Кронштадтский. Позже, после революции, его примеру последовали другие священники, в частности о. Н. Голубцов, бывший духовным отцом о. Александра. Во время преследований религии в годы правления Хрущева о. Н. Голубцов мало проповедовал, поскольку, видимо, это было просто невозможно, зато он прославился своими общими исповедями[141].

Отец Александр считал, однако, что верующие не могут обходиться одной только общей исповедью, но должны обязательно чередовать ее с исповедью индивидуальной, во время которой у священника с прихожанином может установиться истинный личный контакт; на этом он очень настаивал.

Он придавал исповеди особое значение. В ней находили отражение и его концепция деятельности священника, и контекст, в котором она осуществлялась.

Советская система оказала разрушительное действие на человеческие души. Иногда говорят даже об антропологической катастрофе, подразумевая, что система оказала столь же губительное воздействие на умы и сердца, как Чернобыль — на физическое здоровье. Режим требовал от каждого участия во лжи, оно становилось своего рода проверкой на лояльность, а воспринималось оно многими как тайное унижение и наносило глубокую рану. Сталин называл писателей «инженерами человеческих душ», подчеркивая этим, что личность можно конструировать на манер автомобиля. Чтобы снять эту порчу, нужны были целители душ. Церковь, напоминал отец Александр, сравнивает духовника с врачом. Он и сам был врачом, участливым и терпеливым, который выслушает, ободрит, вселит надежду. Он лечил обильной любовью. Во время исповеди он, наверное, вспоминал слова пророка Осии, дважды повторенные Христом: «Милости хочу, а не жертвы»[142].

Вот что отец Александр говорил о тех отношениях, которые устанавливаются у верующих с их духовным отцом, со священником, которому они регулярно исповедуются: «Они не должны принимать никаких важных жизненных решений, не получив благословения или, по крайней мере, не посоветовавшись с ним. Они должны пользоваться его указаниями во всем том, что касается молитвы, причащения, постов, служения людям. Следуя этим указаниям, они также ставят свою жизнь в согласие с тем, к чему призывает Церковь»[143].

К сожалению, сегодня в России некоторые неопытные священники, обычно из числа неофитов, желая подражать старцам, превращают духовное руководство в настоящую тиранию. Отец Александр предупреждал об этой опасности и напоминал, что приходский священник не вправе брать на себя духовное руководство в той же форме, что и старец: «Нередко полагают, что в отношении к духовнику следует придерживаться принципа послушания. На самом же деле этот принцип приложим главным образом к монашескому образу жизни. Монах дает обет послушания и обязуется исполнять любое требование своего духовника. Приходский священник не предлагает мирянину такого подвига, а на себя не берет права давать непререкаемые указания. Он лишь напоминает церковные заповеди, руководит духовной жизнью человека, помогает ему в его внутренней работе»[144]. Иными словами, священник должен остерегаться патернализма и авторитарности.

Отец Александр хотел привести каждого человека к тому, чтобы тот принимал решения самостоятельно. Он не хотел приказывать и настаивать и сравнивал свою роль с ролью акушера, который лишь помогает матери произвести на свет ребенка. Один из его друзей сказал про него, что он был «выше и одновременно рядом»[145].

Человек на редкость деятельный, отец Александр постоянно напоминал, что молитва неотделима от христианской жизни, что вера питается молитвой. Он сочинил небольшое практическое руководство к молитве, отпечатал его на машинке и давал читать своим духовным детям, в частности, советовал не унывать перед трудностями, которые могут возникнуть при молитве. Это вопрос терпения. Один психиатр рассказывает, какой диалог завязался между ним и отцом Александром в день их знакомства. Отец Александр спросил: «К вам, наверное, обращаются не только с болезнями, но и с вопросами — скажем, о смысле жизни?» — «Ищу сам, к кому обратиться, — ответил психиатр с легкой иронией. — О смысле смерти…» — «Мы тоже ищем.

У нас, правда, есть одно справочное окошко, в него приходится долго достукиваться. По–нашему это называется молитвой…»[146]

И еще одно высказывание о. Александра: «В античной мифологии рассказывается о гиганте Антее, он обретал силы, прикасаясь к земле. Мы, наоборот, чтобы обрести силы, должны на мгновение коснуться неба».

Все друзья свидетельствуют о силе его молитвы.

Надо бы собрать свидетельства людей, которые утверждают, что были исцелены по его молитве. Например, один из его друзей, умиравший в отделении реанимации онкологической больницы, рассказал, что сознание стало возвращаться к нему, когда он услыхал голос отца Александра, пришедшего его навестить.

Все, кто знал его, поражались запасу его сил. Он никогда никому не отказывал во встрече, к нему можно было прийти и без предупреждения. И он все бросал, чтобы выслушать пришедшего, — если только не служил.

Как это ему удавалось? Его работа в приходе, встречи с людьми в Новой Деревне и в Москве. Ответственность за группы, катехизация, научная работа, дорога из дома в Новую Деревню и в Москву… А еще он находил время для того, чтобы быть в курсе культурной жизни и работать над богословскими трудами, писать статьи и книги. Его отличали необычайно высокая работоспособность, могучая память, редкое умение сосредотачиваться. С детства он научился не терять времени даром. Как только находилось свободное место в электричке, он садился, доставал из портфеля картонную папку, клал на нее лист бумаги и начинал писать…

Среди его духовных детей были, конечно, преданные люди, на которых он мог положиться. Он бывал рад отправиться с кем‑нибудь из них на машине в Москву из Новой Деревни. Тогда машина превращалась в настоящую штаб–квартиру на колесах!

Отец Александр умел использовать каждую свободную минуту. Если трудишься — трудись, если молишься — молись, если отдыхаешь — отдыхай, советовал он. Но не делайте ничего кое‑как, бестолково. Не пребывайте в праздности, не бездельничайте. Следите за тем, чтобы не убивать время, так как, убивая время, вы убиваете собственную жизнь[147].

Один священник, неплохо знавший его, однажды воскликнул: «Я тоже пастырь, и у меня полно работы, с утра до вечера. И каждый раз, когда мне попадается какая‑нибудь ваша книга, я одного не могу понять: как, когда вам удается делать все это?» Отец Александр показал глазами на икону и ответил с улыбкой: «А у меня договор. Я отдаю все, что имею, и все свое время, и мне тоже по мере сил дается все успевать»[148].

Объем деятельности отца Александра нельзя, конечно, измерить в цифрах, но, если уж на то пошло, кое–какие данные можно привести. В семидесятые годы в его окружении насчитывались десятки групп, и вокруг каждой из них, в ее орбите, были еще десятки человек. Он крестил в среднем человек пятьдесят в месяц, в основном взрослых. Благодаря духовной открытости, энциклопедическим знаниям, любви к литературе и искусству, интересу к наукам он был идеальным собеседником для интеллигентов, от вопросов которых никогда не уклонялся, отделываясь общими фразами. Сколько известных людей — ученых, писателей, художников — он сумел приобщить к Евангелию? В наши дни, когда былые предосторожности уже ни к чему и можно обо всем говорить открыто, мы с удивлением узнаем эти имена. Как‑то на выставке одного живописца, должно быть, примерно в 1966 году, когда о. Александр еще служил в Тарасовке, женщина, одетая во все черное, подошла к нему и сказала: «Похоже, вы очень хорошо умеете обращать людей, а у меня есть несколько человек, которых нужно обратить». Это была знаменитая пианистка Мария Юдина. Они подружились и в дальнейшем нередко встречались, вели нескончаемые разговоры, часами вышагивая вокруг церкви в Тарасовке.

В те же годы он познакомился с Солженицыным. Прочтя одну из его книг в самиздате, захотел увидеть его. Один из друзей отца Д. Дудко тайно организовал эту встречу, поскольку Солженицын, работавший над очередной книгой, вынужден бывал таиться. Трое мужчин приехали к нему. «Кто там?» — спросили из‑за двери. «Тот, кто нужен, тот, кто нужен», — ответил друг, не осмеливаясь назвать пришедших по именам. Их ввели в дом. Судя по фотографиям, отец Александр представлял себе, что увидит человека угрюмого и сурового, однако все оказалось не так: Солженицын был весел, улыбался во весь рот и был полон сил. Казалось, он излучает энергию. «Я встречал известное число писателей, но никто из них не был так умен. Он воспринимал все мгновенно и обладал юношеским энтузиазмом, строил множество планов». В дальнейшем они встречались регулярно. Солженицын крестился в детстве, но вера в нем пробудилась позже, хотя в христианстве он видел скорее этическую систему. Он прочитал некоторые из книг отца Александра еще до их публикации[149].

Отец Александр был связан с Надеждой Мандельштам, вдовой великого поэта[150]. Она нередко причащалась в новодеревенской церкви. Он посещал ее в Москве, соборовал за день до смерти.

Из своих знакомств отец Александр никоим образом не пытался извлечь себе славы. Он не старался предстать в выигрышном свете, всегда был предельно смиренным и предпочитал оставаться простым сельским священником.

«Если писателю скажут, что он «единственный», — это его триумф, а для нас, священников, катастрофа. Мы рядовые, живущие присягой. Мы из той породы, которая «в одиночку в поле не воины». Кроме того, от чувства самости успешно оберегают неудачи, ответственность, утомление и опасность. Увы! И вообще у меня научный склад ума, а наука учит смирению. Ну сделал то‑то и то‑то. Ну одной книгой больше. Что это в сравнении с безмерностью задач?»[151]

Глава 8

«В чем моя вера»

Незадолго до смерти отец Александр прочитал лекцию о христианстве. Вот как он ее закончил:

«И если мы еще раз зададим себе вопрос, в чем же заключается сущность христианства, мы должны будем ответить: это Богочеловечество, соединение ограниченного и временного человеческого духа с бесконечным Божественным. Это освящение плоти, ибо с того момента, когда Сын Человеческий принял наши радости и страдания, нашу любовь, наш труд, — природа, мир, все, в чем Он находился, в чем Он родился как человек и Богочеловек, — не отброшено, не унижено, а возведено на новую ступень, освящено. В христианстве есть освящение мира, победа над злом, над тьмой, над грехом. Но это победа Бога. Она началась в ночь Воскресения, и она продолжается, пока стоит мир. Вот на этом закончу…»[152]

Это были последние слова отца Александра, произнесенные им публично.

Все, чему он учил, было сосредоточено на Иисусе Христе. Один из его духовных детей вспоминает: «Отец Александр мог бесконечно говорить о Христе как о близком человеке, всякий раз находя в нем новые живые черты. В наше время, когда все слова уже сказаны и перестали работать, отец умел находить свежие и действенные слова, волнующие душу и зажигающие сердце»[153]. Христианство, повторял он, это не сумма догматов и моральных заповедей, это в первую очередь Сам Иисус Христос[154]. «Заметьте, — подчеркнул он по ходу этой лекции, — Христос не оставил нам ни одной написанной строчки, как Платон — свои диалоги. Он не оставил скрижалей, на которых начертан закон, как Моисей. Не продиктовал Коран, как Мухаммед. Он не образовал ордена, как сделал Гаутама Будда. Но Он сказал ученикам: «Я с вами остаюсь во все дни до скончания века…» Весь глубочайший опыт христианства на этом строится»[155].

Вся христианская жизнь основывается на личном духовном опыте, на личной встрече с Иисусом Христом. Именно на встрече.

В этот же день он объяснил смысл известной христианской молитвы, основанной на повторении простой формулы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного!»

«Повторяя различные молитвы, христианские подвижники могут быть уподоблены восточным, индийским, которые повторяют разные мантры. Здесь есть сходство и параллель. Но одна из главных молитв христианского подвижничества называется «Иисусовой молитвой», где повторяется постоянно имя Родившегося, Жившего на земле, Распятого и Воскресшего. И вот эта христоцентричность главной христианской молитвы радикально отличает ее от всех остальных медитаций и мантр, потому что здесь происходит встреча, не просто концентрация мысли, не просто сосредоточение, не просто погружение в некий океан или бездну — духовность, а встреча личности с Лицом Иисуса Христа, который стоит над миром и в мире»[156].

В этой последней лекции он употребил термин «богочеловечество». Слово это введено было русским богословом Владимиром Сергеевичем Соловьевым, оказавшим большое влияние на отца Александра. Этим неологизмом Владимир Соловьев обозначил основополагающий догмат христианства — о сочетании Бога с Его творением через воплощение Иисуса Христа. «Истина Богочеловека, уже пришедшего во плоти и еще грядущего в славе, эта единая истина содержит в себе всю полноту новозаветного откровения»[157].

Отец Александр настаивал на обязательном взаимодействии человека и Бога, рожденном в этом союзе.

«Здесь, — добавлял он, — коренное отличие христианства от йоги, которая думает, что человек может добраться до Бога и вломиться к Нему, так сказать, по собственному желанию. Христианство говорит: ты можешь себя усовершенствовать, но до Бога добраться невозможно, пока Он сам к тебе не придет»[158].

И в то же время благодать Божия недостижима без участия человека. Она не действует на манер волшебной палочки. Или как таинственный газ в одном фантастическом романе, который распространяется по земле, и все люди тут же делаются хорошими. Этот союз требует от человека постоянной активности, вовлеченности.

Евангелие делает нас участниками Божественного творения. Делает нас соработниками, соучастниками, соответственными.

Отец Александр любил приводить размышление одного французского философа–позитивиста XIX века. В один прекрасный день он случайно зашел в церковь, и музыка органа его убаюкала; он испытал чувство блаженства. Ему стало казаться, будто он находится на неподвижном корабле. Все проплывало мимо, а он оставался на корабле с небесной музыкой. Его проблемы, да и все мировые проблемы, показались ему ничтожными. Надо только дать этой музыке нести тебя…

И тут отец Александр восклицал: это не христианство, это «опиум для народа»! Для христиан, которые пытаются сделать себе из веры удобную лежанку, убежище, тихую пристань, формула Маркса содержит предостережение!

Нет, христианство — это не печка для праздных. Принимая христианство, мы принимаем на себя риск. Риск кризисов, богооставленности, борьбы. Мы вовсе не получаем гарантированного душевного покоя.

«Истинное христианство — это, если хотите, экспедиция. Экспедиция необычайно трудная и опасная. Именно поэтому так часто происходит подмена, и многие люди остаются у подножия горы, на которую надо взойти. Сидят в теплых шалашах, читают путеводители и воображают, что они уже на вершине этой горы. Так получается иногда и у нас, когда мы читаем писания мистиков и, повторяя их слова, воображаем, что все, в общем‑то, уже достигнуто»[159].

Отец Александр неоднократно возвращался к вопросу о двойственности отношений христиан с миром.

Когда в своем Первом послании апостол Иоанн говорит: «Не любите мира, ни того, что в мире»[160], то под «миром», напоминал отец Александр, он разумеет царство греха. Но в Евангелии у того же апостола мы читаем: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную»[161].

Новый Завет аскетичен в том смысле, что учит нас забывать самих себя, бороться с грехом, очищать наши мысли, чувства, поступки, но он не отворачивает нас от земной жизни. Тем не менее со временем появились христиане, вдохновленные идеями манихейцев, которые ненавидят все земное и этим более походят на брахманов–самоистязателей, чем на учеников Христовых[162].

Берите пример, говорил отец, со святого Франциска Ассизского, который бросил все и стал нищим бродягой. На определенном уровне он отказался от мира; но на высшем уровне он принял его как никто иной. Он любил природу, людей, животных, траву, воду так, как не способен любить ни один язычник. Моя сестра — луна, брат мой — солнце. Но это отнюдь не античные боги, это совсем иное. Святой Франциск совершил «диалектический круг», он покинул мир, чтобы в него вернуться, освятить его своей любовью и верой.

Отец Александр учил своих слушателей открывать присутствие Бога в мире. Все, что есть прекрасного и доброго в людях, все то хорошее, что они делают, — это от Бога, даже если люди этого не подозревают. Потому что человек создан по образу и подобию Творца. Мы должны научиться видеть сокровенное действие Христовой благодати в мире, говорил он. Мы никогда не должны отвергать добра, даже если его совершает неверующий. Напротив, мы должны этому радоваться.

Он не хотел, чтобы его духовные дети из числа новообращенных отрезали себя от жизни, подавляли свои стремления, переставали заниматься своей профессиональной или общественной деятельностью, что зачастую кажется весьма соблазнительным. Наоборот, вера должна освятить все то положительное, что было в их жизни. «Христианин в современном мире» — в этих словах, считал отец Александр, заключена целая программа. Если бы нам следовало вести себя как людям XIX века, говорил он, Бог сделал бы так, чтобы мы родились в XIX веке.

На этом он настаивал по двум причинам.

Во–первых, потому что в восточном христианстве очень большое место занимает аскетизм. Дурно понятый, он может выродиться в презрение к миру и привести к полному отказу от культуры. Эта тенденция описана Достоевским в романе «Братья Карамазовы»: монах Ферапонт, который проводил свою жизнь в постах и веригах, противопоставляет себя несущему традиции Оптиной Пустыни отцу Зосиме с его открытой духовностью. Непримиримый аскет, Ферапонт до такой степени ненавидит кроткого Зосиму, что, не колеблясь, устраивает после его смерти скандал у гроба покойного. Во–вторых, такой отказ от мира мог показаться новообращенным единственной формой христианской жизни и по той причине, что они с трудом находили себе место в системе советского общества. Часто они вынуждены были скрывать свою веру даже от близких и поэтому рисковали стать «внутренними эмигрантами», оказаться чужими в своей профессиональной и общественной среде. Когда мы общаемся с нашими друзьями, такими же, как и мы, христианами, не надо воображать, советовал отец Александр, будто мы под стеклянным колпаком. Находясь в церкви, не будем забывать, что мы принадлежим нашему времени и живем в этом мире. С другой стороны, на работе не следует подчеркнуто афишировать нашу принадлежность к христианству, но при этом всегда надо чувствовать себя членами Церкви и ни на минуту не забывать, что мы свидетели. Нужно, чтобы люди понимали, что мы немножко не такие, как все… Но так, чтобы в тот день, когда они узнают о нашей принадлежности к Церкви, это стало бы для нее честью.

Отец Александр писал:

«Я плохо понимаю резкое деление на «светское» и «религиозное». Для меня эти термины в высшей степени условные. Хотя в детстве мне объясняли, что есть «особенные» предметы и темы, но это скорей вытекало из условий жизни среди чуждых по духу людей. Постепенно это деление почти потеряло смысл, поскольку все стало на свой лад «особенным». Любая сторона жизни, любая проблема и переживание оказались непосредственно связанными с Высшим.

Жить так, будто религия остается каким‑то изолированным сектором, стало немыслимым. Поэтому я часто говорю, что для меня нет, например, «светской литературы». Всякая хорошая литература — художественная, философская, научная — описывающая природу, общество, познание и человеческие страсти, повествует нам об одном, о «едином на потребу». И вообще, нет жизни «самой по себе», которая могла бы быть независимой от веры. С юных лет все для меня вращалось вокруг главного Центра. Отсекать что‑либо (кроме греха) кажется мне неблагодарностью к Богу, неоправданным ущерблением, обеднением христианства, которое призвано пронизывать жизнь и даровать «жизнь с избытком». Мне всегда хотелось быть христианином не «при свечах», а при ярком солнечном свете»[163].

С особым вниманием отец Александр относился к культуре. Среди его друзей и духовных детей насчитывалось немало людей из мира искусства. В подлинном творчестве человек реализует Божий дар. Кстати, в одном византийском литургическом тексте сам Бог назван «изрядным художником». Любая творческая работа вписывается в Божественное творчество, продолжая его.

Однако работа, деятельность человека не должны быть самоцелью. Наша короткая жизнь — это школа вечности, объяснял в одной из своих проповедей отец Александр[164]. Наша душа, личность, сознание, все то, что есть в нас Божественного, должно расти и совершенствоваться.

Вот почему нужно избегать суеты, не давать увлечь себя потоку существования, надо уметь остановиться и прислушаться к Божьему зову.

Приглашая увидеть все прекрасное в мире, он отнюдь не смотрел на него сквозь розовые очки. Он отлично знал, как много в мире зла.

Однажды его спросили: «Существует ли дьявол?» Он ответил: «Увы! Я не только уверен, что он существует, но думаю, что в жизни это видно. Есть зло от несовершенства, от страдания, от невежества, от голода и от многих других причин… Но есть и зло, которое не имеет природного происхождения, сатанизм, сидящий в человеке, который пытался описать Достоевский… Оно — темное до конца, иррациональное до последней глубины… Мне кажется, что осатанение человека происходит не путем непосредственного заражения инфекцией зла, а путем открытия собственной воли навстречу этим темным силам. Всякий грех сначала человеком допускается, он открывает ему ворота, а когда сатана в нем поселяется и правит бал, тогда и рождается одержимость»[165].

Если отец Александр призывал христиан жить нынешним днем и не тосковать по прошедшим временам, это не значит, что он подслащивал для них евангельские истины. Нет, он считал, что мы должны убеждениями, умом, всей нашей жизнью оставаться истинными христианами.

«Я не сочувствую попыткам создать «секулярное христианство», которые кое–где предпринимаются на Западе. Путь компромисса, связанный с именем епископа Робинсона[166] и других «модернистов», ничего «модерного» не содержит[167]. Все это очень наивно, поверхностно. Просто люди заворожены и оглушены «духом века сего». Это далеко не ново и пройдет, как всякая мода»[168].

Отец Александр призывал не смешивать Предание с «преданиями». Он напоминал, что формы богослужения на протяжении веков менялись и что оставаться абсолютно неизменными они не могут.

«Евангелие отнюдь не отменяет обрядов. Ритуал — это живая плоть таинств, русло духовной жизни, ритм, объединяющий людей и освящающий повседневность. Он соответствует самой природе человека. Угрозой и тормозом обряд становится только тогда, когда в нем начинают видеть самодовлеющую ценность, когда за вечное и Божие выдают то, что — само по себе — имеет земное происхождение»[169].

В то же время правила, установленные Церковью, играют в известной мере ту же роль, что и наследственная устойчивость в жизни организмов. Никакое нововведение не принесет плода, если оно полностью оторвано от традиции.

Хотя дисциплина и не должна стать самоцелью, для духовного роста она необходима. Отец Александр не одобрял тех ортодоксов, для которых главная забота на время поста — составлять списки разрешенных и запрещенных продуктов. В то же время он находил, что Католическая Церковь слишком далеко ушла в сокращении и послаблении поста. Но она вернется к старому, говорил он.

Известно, что с приходом к власти коммунистов Православная Церковь не смогла успешно завершить реформаторский труд, начатый в первые годы XX века. Даже сама идея реформы надолго была скомпрометирована сговором между «обновленцами» и большевиками. Тем не менее появление нового поколения верующих, не приобщенных к христианской культуре, в среде, полностью лишенной христианской веры, вновь и очень остро поставило вопрос о реформе. В первую очередь — о богослужебной реформе, уже потому, что язык, которым пользуются при богослужениях, малопонятен большинству. Такое положение не могло удовлетворить отца Александра. Тем не менее он не позволял себе действовать «партизанскими» методами и по личной инициативе предпринимать какие‑то действия, не согласованные с предписаниями Церкви. К тому же он остерегался любых перегибов и считал, что верный путь лежит где‑то посередине между крайними точками зрения[170].

Он вообще придавал большое значение иерархическим принципам в Церкви и видел в них «свойство структуры деятельного организма, имеющего практическое призвание на земле»[171]. Памятуя о том, что в Православной Церкви священник действует только как помощник епископа, только в единении с епископом, он старался не нарушать связей с епископатом.

Разумеется, отец Александр отдавал себе отчет в слабостях иерархии, но говорил об этом редко. Он понимал всю трудность положения, в котором находились епископы, и необходимость распределения ролей: иерархия вела переговоры с гражданскими властями и шла на компромиссы, чтобы обеспечить выживание духовных институтов, в то время как священники и миряне могли занимать более активную позицию[172].

Отец Александр был открыт по отношению к другим христианским конфессиям, в частности к католицизму. Его экуменические убеждения, окончательно сформировавшиеся к 1958 году, явились результатом долгих размышлений и поисков. Бесспорно, на него оказали определенное влияние труды В. Соловьева. Сильное впечатление произвела на него также личность Папы Иоанна XXIII: он много читал о нем, когда был студентом[173].

Он любил цитировать слова владыки Платона, митрополита Киевского, умершего в 1891 году, который говорил, что «наши земные перегородки до неба не доходят».

Разделение Церкви он объяснял причинами политическими, национальными, этнопсихологическими, культурными. «Я пришел к убеждению, — писал он, — что Церковь по существу едина и что разделили христиан главным образом их ограниченность, узость и грехи»[174]. Отец Александр считал, что свое разделение христиане должны переживать как всеобщий грех и нарушение воли Христовой. Этот раздел будет преодолен отнюдь не путями превозношения, гордыни, самодовольства и ненависти, но в духе братской любви, без которой не может быть осуществлено христианское призвание[175].

Конечно, чтобы восстановить реальное единство между христианами, нужно чудо. И отец Александр верил, что оно произойдет. «Но пока все же возможно преодолевать непонимание, агрессивное отношение друг к другу. Если члены разных общин будут лучше знать друг друга, это со временем принесет добрые плоды»[176].

К сожалению, не все христиане способны признать достоинство других конфессий. Те, у которых вера не очень тверда, предпочитают замыкаться в себе, не чувствуя твердой почвы под ногами. Как‑то один молодой человек стал посещать собрания баптистов и попросил у отца Александра совета, как ему быть. Отец не стал его отговаривать, только объяснил, что тот может оставаться православным, даже если он открыт другим конфессиям. «Ах, как мне неуютно!» — ответил ему молодой человек. В конце концов он стал баптистом. Отец Александр так прокомментировал эту историю: «Видите ли, этот молодой человек мог быть баптистом, не признающим православных, или православным, проклинающим баптистов. Ему нужна была своя маленькая норка. Существует психическое заболевание — боязнь пространства. Кажется, царь Петр Алексеевич страдал им. Он всегда велел себе строить маленькие дома, маленькие комнатки. Ну что ж! Эта болезнь существует также в истории религий»[177].

Этот случай он привел в своем последнем интервью, за несколько дней до убийства. И добавил, что совсем недавно два или три человека покинули его приход, чтобы стать католиками. Тогда журналист спросил его, не думал ли он сам когда‑нибудь о такой возможности. Отец Александр ответил короткой фразой: «Для меня Церковь едина, и я не считаю это осмысленным»[178].

Он не одобрял переход из одной христианской конфессии в другую и считал, что межконфессиональные проблемы не могут быть решены индивидуальными переходами. Также он обращал внимание на то, что крупные и действенные центры католицизма находились вне России, в частности в Балтийских странах, и что в России гипотетический переход в католицизм не позволил бы вести активную церковную жизнь[179].

Препятствия, чинимые гражданской властью во всем, что касалось активной жизни верующих, не позволяли устраивать регулярные встречи между христианами разных конфессий, как это много лет уже было принято на Западе. Такого рода встречи могли носить только личный характер. Так, некоторые духовные дети отца Александра проводили летние отпуска на берегу Балтийского моря и пользовались этим, чтобы встретиться с литовским католическим священником отцом Станиславом.

Москву в те годы посещал известный католический священник отец Жак Лёв. В молодости, после рукоположения, он нанялся простым рабочим на завод в Марселе, чтобы свидетельствовать о Христе. Потом долго нес служение в бразильских трущобах. Вернувшись в Европу, создал в Швейцарии духовную школу для мирян. Отец Жак приезжал в Москву и с величайшими предосторожностями проводил на квартирах библейские семинары. На одном из них он познакомился с отцом Александром. Отец Александр знал, что отец Жак не думал об обращении людей в католичество. Напротив, он поощрял тех новообращенных, которые намеревались жить полнокровно в собственной православной традиции, составляющей неотъемлемую часть общего богатства единой Церкви.

Отец Александр встречался также с французской монахиней сестрой Магдаленой, которая, следуя пути Шарля де Фуко, основала Братство малых сестер Иисуса. Идеал жизни этой общины — годы безвестности, проведенные Иисусом в Назарете, в простой плотницкой мастерской. Малые сестры во всех концах земли разделяют жизнь самых бедных, самых обездоленных людей. Неся слово любви, сестра Магдалена странствовала по миру в грузовичке. Несколько раз она была и в России, останавливалась в туристических лагерях и молилась в церквах.

Следует упомянуть и об экуменической общине в Тезе, основанной протестантским пастором Роже Шютцем. В это небольшое село на востоке Франции в поисках смысла жизни стали приезжать молодые люди из разных стран мира. Община в Тезе стала центром большого молодежного движения, она пыталась установить связи и с молодежью Восточной Европы, несмотря на существовавшие тогда барьеры. Так, в семидесятые годы братья из Тезе познакомились с христианами России и, в частности, с духовными детьми отца Александра, который проявил внимание к опыту Тезе — как в деле примирения христиан, так и в работе с молодежью.

Среди духовных детей отца Александра было немало евреев. Вообще говоря, большое число евреев среди нового поколения христиан в СССР семидесятых годов можно считать удивительным фактом. Тут следует уточнить, что почти все они не получили никакого религиозного воспитания и росли в атеистической среде, равно как русские и представители иных национальностей, обратившиеся в ту пору. Часто их связи с еврейским народом были чисто этническими, порою они сводились лишь к пометке в паспорте, пресловутого пятого пункта. Подчас человек осознавал свою принадлежность к еврейскому народу только из‑за этой пометки. В дальнейшем стали пользоваться эвфемизмом: такой‑то не поступил в университет из‑за пятого пункта; а у такого‑то неприятности на работе, также по причине пятого пункта… При Брежневе антисемитизм под видом борьбы с сионизмом стал составной частью официальной идеологии.

В то же время в некоторых кругах, озабоченных возрождением русской национальной идеи, возник тезис, согласно которому преступления революции вменялись евреям. Надо лишь отличать хороших большевиков (русских) от плохих коммунистов (евреев). Антисемитизм показывал, по мнению отца Александра, желание части советского общества отмыться от ответственности за преступления режима и все свалить на козла отпущения. Для этого достаточно было отыскать особую категорию людей, пер сонифицировать их и сделать ответственными за грехи всего общества.

В качестве примера он приводил разрушение в тридцатых годах храма Христа Спасителя в центре Москвы. Постоянно подчеркивался тот факт, что приказ взорвать храм был отдан евреем Л. М. Кагановичем, одним из приближенных Сталина. Однако народ сопротивления этой акции не оказал, более того, сам участвовал в разрушении тысяч других церквей. На нем лежит часть вины, но признаться в этом очень трудно. Как бы то ни было, требовалось найти виновных, и евреи оказались идеальной мишенью[180].

В результате атеистического воспитания религия в СССР уже не была обусловлена национальной принадлежностью, как это бывало в прошлом. Подобно тому как русские не рождались православными, так и слово «еврей» не служило синонимом приверженца иудаизма. До революции крещеный еврей автоматически становился русским, теперь такого не было. Между тем многим крещеным евреям было не по себе в русском православии из‑за частого смешения православия с русскостью, а также из‑за антисемитизма части духовенства. Некоторые находили выход в католичестве. Для тех же, кто избрал православие, отец Александр был, несомненно, ближе многих других, как по духу, так и по происхождению. Он в высшей степени любил свою Церковь, страну, где родился, русскую культуру, которой он был стольким обязан и в которой прекрасно разбирался, русскую святость с преподобными Сергием и Серафимом Саровским, святителем Тихоном Задонским, русские иконы и великих русских религиозных мыслителей. В то же время он полностью признавал свою принадлежность к еврейскому народу и даже видел в этом «незаслуженный дар»[181].

«Для христианина–еврея родство по плоти с пророками, апостолами, Девой Марией и Самим Спасителем — великая честь и знак двойной ответственности, как члена Церкви и как члена народа Божьего»[182]. По его мнению, еврей–христианин не перестает быть евреем, но еще глубже начинает осознавать духовное призвание своего народа. Переходя от неверия к христианской вере, он приобщается к Библии, к традициям своих отцов. Еврей, исповедующий иудаизм, связан с крещеным евреем верой в единого Бога, связан Писанием, той же религиозной этикой, тогда как связь с евреем–атеистом — только по крови[183].

Отец Александр утверждал, что Израиль возник не столько как нация, сколько как религиозная община и представлял собою скорее своего рода Церковь, нежели расу. Христианство расширило границы этой Церкви, чтобы туда могли войти все народы[184].

Если большая часть евреев не принимает христианства, то это лишь еще один эпизод драмы, разыгравшейся между Богом и людьми. Уже Христос сетовал на Иерусалим: «Ты не узнал времени посещения твоего»[185].

«Эта драма началась с библейских времен. Совершается она и среди других народов. Ведь многие из них частично отошли от христианства. Я счастлив, что могу своими слабыми силами служить Богу Израилеву и Его Церкви. Для меня Ветхий и Новый Завет неразделимы. Впрочем, это бесспорный тезис в христианском богословии»[186].

Глава 9

Просвещенная вера

Мы проповедуем Христа, вразумляя и уча каждого человека всей мудрости, чтобы привести всех к совершенству через единство с Ним, говорил апостол Павел[187]. Эта воля к наставлению была в центре служения отца Александра. Для этого он использовал любую представившуюся ему возможность.

Неутомимо наставлял он в проповедях, бесчисленных беседах и разговорах со всяким, кто к нему приходил, во время постоянных встреч со своими прихожанами. Именно наставление было одной из целей основанных им малых групп.

А главное, его устные наставления продолжались в наставлениях письменных, и написанные они были столь же изобильными. Однажды его спросили, что для него важнее: пастырское служение или писание книг. Он ответил, что не может отделить одно от другого[188]. Книга была одной из форм его служения. Говорить все время невозможно — необходимо и письменное общение с людьми. «Книга — как стрела, пущенная из лука. Пока ты отдыхаешь, она работает за тебя!»[189] По правде говоря, отец Александр почти не отдыхал, однако он послал много стрел: они продолжали свою работу без него — и продолжают ее по сей день.

Его целью было разрушить преграды, мешающие людям воспринимать Слово Божье. Преграды из культурных установок, предрассудков, готовых идей, запавших в умы стереотипов атеистической пропаганды. «В своих книгах я стараюсь помочь начинающим христианам, пытаясь раскрыть на современном языке основные аспекты евангельского жизнепонимания и учения. Наша дореволюционная литература, к сожалению, не всегда понятна нынешним читателям, а иностранные книги обращены к людям с психологией и опытом иными, нежели наши. Поэтому постоянно существует нужда в новых отечественных книгах. Особенно для тех, кто недавно вступил на путь веры»[190].

Кроме того, чтобы поддерживать диалог с советским обществом и отвечать на вопросы атеистов, христиане должны уметь принимать вызов науки, которую официальная идеология объявила несовместимой с религией.

Его первая книга, названная «Сын человеческий», — книга об Иисусе Христе. Она рождалась из бесед с неофитами, начатых сразу после его рукоположения.

Писать свою книгу о жизни Христа он начал еще в отроческие годы. Но только теперь понял, насколько она необходима: ведь для большинства его современников, лишенных всякой религиозной культуры, текст Евангелия слишком труден и без ключа его понимание затруднительно. Многие, замечал он, бросали чтение с первой же страницы из-за длинной родословной в начале Евангелия от Матфея, находя ее скучной и непонятной[191].

Отец Александр хотел рассказать сегодняшним людям о земной жизни Иисуса так, чтобы они почувствовали себя ее свидетелями. Для этого он использовал все доступные данные истории, археологии, библейской критики, но при этом неизменно сохранял стиль живой и доступный, рассчитанный на читателя как можно более широкого, и постоянно обращал его внимание на то общее, что есть между жизнью в наши дни и в Палестине времен Христа.

Отрывки из этой книги печатались в виде отдельных статей с 1959 по 1962 год в «Журнале Московской патриархии», в котором, кстати, отец Александр долго не печатался. Полный же текст в течение десяти лет оставался лишь в машинописи. Он давал ее читать близким и непрерывно дорабатывал — вплоть до того дня, когда с текстом познакомилась одна француженка русского происхождения, которая с недавних пор работала в Москве.



Ася Дурова родилась в России до революции. Ее родители эмигрировали и нашли приют во Франции, где она получила образование в католической школе под Парижем. Ася стала католичкой и вступила в монашескую общину, которая содержала эту школу. При этом она оставалась глубоко привязанной к своей родной стране. В 1964 году она с радостью приняла предложение поработать во французском посольстве в Москве. Ее русско–французская культура, приветливость, человеческое тепло очень скоро сделали ее незаменимым на службе человеком.

В посольстве она проработала пятнадцать лет. Все члены дипломатических миссий и иностранный персонал, находившийся в советской столице, были заперты в «золотом гетто» (кстати, большая часть оттуда и не пыталась вырваться), но Ася Дурова не дала себя запереть. После работы она выходила из посольства, с независимым видом проходила мимо милиционера, охранявшего здание (а его задача состояла главным образом в том, чтобы наблюдать за тем, кто из дипломатов куда пошел), и растворялась в толпе, что нетрудно было сделать благодаря типично русской внешности и владению языком — родным языком! Впрочем, на помощь ей приходил и накинутый на голову платок. Ася посещала своих многочисленных русских знакомых, с которыми она подружилась при самых разных обстоятельствах. Многие из них недавно крестились, поэтому она прилагала все усилия, чтобы оказать им духовную помощь в глубоко экуменическом духе, поскольку сама отнюдь не рассматривала свой приход в Католическую Церковь как разрыв с православием.

Однажды в 1966 году один из новообращенных пригласил ее присутствовать на встрече с отцом Александром. Они долго разговаривали о духовной жизни в стране и о безотлагательной необходимости в религиозных книгах. Ася принесла отцу Александру те книги, которые она привезла с собой в Москву вместе с личными вещами, а затем нашла способ тайно получать книги, изданные за границей на русском языке, через живущую в Бельгии русскую эмигрантку Ирину Михайловну Поснову.

В конце Второй мировой войны Ирина Поснова встретила в Бельгии русских, только что освобожденных из немецких лагерей или заброшенных на Запад войной. Обычно они размещались в лагерях для беженцев, раскиданных по всей Западной Европе. Эти мужчины и женщины, прошедшие через мучительные испытания, стали задавать себе множество вопросов духовного характера. Чтобы помочь им, И. Поснова основала в Брюсселе христианский центр и издательство — «Жизнь с Богом». Она выпускала брошюры, учитывая образ мыслей читателей, сформированный во многом под воздействием атеистической пропаганды, которую в них вбивали все годы их детства и юности. На протяжении пятнадцати лет Ирина Поснова старалась помочь этим выходцам из Советского Союза, оставшимся на Западе после войны. Лишь в 1958 году ей представилась возможность вступить в контакт с представителями Советского Союза на Всемирной выставке в Брюсселе. Именно тогда она поняла, что отныне должна адресовать свои публикации тем, кто живет в СССР. Ее огромный труд по переводу и изданию духовных книг имел в своей основе самоотверженность, выдержку и веру. Принадлежала она к православной семье (ее отец был профессором Киевской духовной академии), но так же, как Ася Дурова, стала католичкой, ни в малейшей степени не отказавшись от восточной традиции и всемерно стремясь к единству Церквей. К тому же с самого начала она сотрудничала непосредственно с православным священником, эмигрировавшим во Францию[192]. Не скрывая своей принадлежности к католичеству, издательство «Жизнь с Богом» тем не менее со всем тщанием выпускало книги, отвечавшие нуждам православных.

Новая ориентация на граждан СССР вынуждала терпеливо изыскивать тайные средства для переправки опубликованных книг через границу. Они попадали в страну вопреки обстоятельствам и к неизменному раздражению официальных пропагандистов атеизма[193].

При содействии словенского католического священника восточного обряда отца Антония Ильца Ирина Поснова потихоньку, без шума, выполнила титаническую работу. К концу восьмидесятых годов каталог издательства насчитывал более сотни названий. Среди лучших его изданий — Библия и Новый Завет на русском языке с введением, комментариями и примечаниями, взятыми большей частью из Библии, изданной Библейской школой в Иерусалиме, с важными дополнительными сведениями.

При посредничестве Аси Дуровой отец Александр стал получать книги из Брюсселя, а затем вступил в переписку с Ириной Посновой. Узнав о существовании его рукописи о Христе, она предложила отцу Александру ее напечатать. В то время авторы, которые не могли издаваться в СССР, только начали пересылать свои рукописи на Запад. Известны были лишь примеры Пастернака и Синявского, равно как вызванные этими публикациями скандалы. Солженицын еще не вступил в контакты с западными издательствами: такая практика распространилась лишь в дальнейшем.

Ася Дурова взялась передать рукопись. Решено было опубликовать ее под псевдонимом. Наконец, в 1968 году «Сын человеческий» увидел свет. Это было началом долгого сотрудничества между отцом Александром и издательством «Жизнь с Богом», которое впоследствии опубликовало все другие его труды.

«Писал я, конечно, без надежды на опубликование, — писал он позже, — тем более было мне радостно, что все книги увидели свет и были так хорошо изданы»[194].

Издательство «Жизнь с Богом» выпускало также книги, рекомендованные отцом Александром или подготовленные под его наблюдением. Благодаря брюссельскому издательству сотни людей, которых он знал лично, получили духовную пищу, в которой они так нуждались, — так они сами скажут потом. Один из его прихожан придумал смешную загадку: «Вопрос: где рождаются духовные дети? — Ответ: в капусте… брюссельской».

В эти годы Ася Дурова помогала поддерживать постоянную связь между брюссельским издательством и отцом Александром. Более того, в конце шестидесятых годов он связал ее с Солженицыным, правда, не напрямую — это было бы слишком опасно, — а через нескольких посредников. Так был налажен первый регулярный канал для общения преследуемого писателя с Западом[195]. К рукописям отца Александра, которые Ася Дурова передавала на Запад, добавились рукописи, для властей значительно более опасные, — Солженицына.

Книга «Сын человеческий» попала точно в цель. Для многих она послужила тем самым ключом, который открыл им смысл Евангелия. Следующая книга отца Александра была выпущена издательством «Жизнь с Богом», на сей раз анонимно, в 1969 году; она была посвящена православной литургии и называлась «Небо на земле»[196].

В начале 1960 года отец Александр приступил к новому грандиозному труду: большой истории религий человечества. Она должна была состоять из шести томов под общим названием «В поисках Пути, Истины и Жизни». Идеей этой он вдохновился у Владимира Соловьева, который считал, что анализ древних религий необходим для понимания всеобщей истории вообще и христианской в частности. Когда Христос явился людям, они уже прошли долгий путь, на протяжении которого они удалялись от Бога, но и искали его «как бы ощупью», согласно словам апостола Павла из его речи перед ареопагом в Афинах. Великие религии и античная мысль составили своего рода прелюдию к Новому Завету и подготовили мир к принятию Евангелия.

Христианство сосредоточено на открытии Бога в личности Иисуса, «распятого ради нас при Понтийском Пилате», но его нельзя рассматривать как просто один из этапов духовного процесса и еще менее — как синтез всех философских систем и религий. Христианство принесло ответ на все ожидания и надежды, во всяком случае, на большую часть из них. Самое сильное в христианской духовности — это не отрицание, а способность соединить в одно целое, превзойти и довести до полноты.

«Как белый цвет поглощает спектр, так Евангелие объемлет веру пророков, буддийскую жажду спасения, динамизм Заратустры и человечность Конфуция. Оно освящает все лучшее, что было в этике античных философов и в мистике индийских мудрецов. При этом христианство — не новая доктрина, а весть о реальном факте, о событии, совершившемся в двух планах — земном и небесном. Ограниченное местом и эпохой, оно выходит за пределы временного. К нему сходятся все дороги, им измеряется и судится прошлое, настоящее, будущее. Любой порыв к свету богообщения есть порыв ко Христу, хотя зачастую и неосознанный»[197].

Заниматься историей религий человечества до христианства отнюдь не означает ухода от современных проблем. Отец Александр видел сходство между духовными поисками своих современников и путями наших предков, идущих навстречу Богу. Знание путей, по которым люди из далекого прошлого шли к Богу, может озарить людей и тысячи лет спустя. Более того, всякий раз, когда люди уже в христианскую эпоху отступали от Христа, они в конечном счете обращались к какой‑нибудь иной доктрине или к прошлой вере: к Будде, Конфуцию, Заратустре, Платону, Демокриту, Эпикуру. У самих христиан весьма часто обнаруживались признаки доевангельского сознания. И не надо этому удивляться: прошлое человечества насчитывает сотни веков, и две тысячи лет — очень короткий срок, чтобы люди могли полностью усвоить Евангелие. Отец Александр был убежден, что христианство делает лишь первые шаги, что Церковь еще только начинает свой путь и что понадобится еще много времени, прежде чем от Евангельской закваски взойдет все тесто.

Если Соловьев наметил свой проект только в общих чертах и не смог его осуществить, то отец Александр сумел довести дело до конца. Нельзя не поражаться широте его знаний, особенно если учесть условия, в которых он работал, ни на день не прекращая пастырского служения. А что говорить о трудностях, с которыми он сталкивался, пытаясь получить доступ к иностранным трудам, особенно к самым последним изданиям! Он стремился дать читателю, лишенному религиозной литературы, максимум информации, причем всегда в ясной форме, доступной для неспециалистов. Его фундаментальный труда по истории религий отличается синтетическим характером. Разные религии предстают в нем не отдельно одна от другой, но вместе, связанные между собой общим движением, в котором участвуют даже, пусть и по–своему, восточные религии. Автор предлагает читателю непрерывную повесть о путях к Истине, своего рода духовную эпопею человечества, то идущего вперед, то отступающего, то сбившегося с пути и зашедшего в тупик, как то случалось с народом израильским в его отношениях с Богом.

В конце шестидесятых годов отец Александр завершил пять первых томов. Они появились в Брюсселе между 1970 и 1972 годами под новым псевдонимом.

Первый том «Истоки религии»[198] содержит общее введение ко всей серии, в котором автор ставит задачу определить природу феномена религии. В эпоху, когда повсеместно возникал вопрос о «смерти Бога» и когда христиане на Западе готовились проповедовать Евангелие человеку абсолютно атеистическому, без какой‑либо религиозной основы, отец Александр, наоборот, утверждал, что люди, говорившие о «гибели религии», либо близоруки, либо намеренно закрывают глаза на реальность, либо же являются жертвами дезинформации[199]. Рассматривая все значимые новые научные теории, он показывает, что между верой и наукой нет никакой несовместимости, что это два подхода к познанию, которые должны не только не игнорировать друг друга, но взаимно дополнять и обогащать на путях к истине.

Во втором томе «Магизм и единобожие»[200] описана духовная эволюция человечества на заре истории. Поначалу преобладала вера в магизм. Для отца Александра существовала непосредственная связь между развитием магизма и первородным грехом — этим первоначальным разрывом между Богом и человеком. Вера в магизм предполагала, что люди могут заставить высшие силы им подчиняться — тогда они сами станут «как боги». На самом деле они превращались в пленников неизменных магических ритуалов. Они верили, что это необходимо для развития Вселенной, а на самом деле надолго парализовали творческую активность. Но во втором тысячелетии до нашей эры на Дальнем Востоке, как и на Ближнем, люди понемногу начали освобождаться от верований, основанных на магизме, и тогда в лоне народа израильского явилась вера в единого Бога.

Три следующих тома посвящены духовной «революции», вызванной в середине первого тысячелетия до нашей эры в разных краях света, от Греции до Китая, великими пророками, философами и религиозными реформаторами, влияние которых ощущается вплоть до наших дней. Магизм с его ложными устремлениями уступил место мистическому созерцанию. Индия и Греция искали путь к Богу через экстаз, абстрактную мысль, отказ от мира; Иран и Израиль — через доверие к Творцу. Абсолютная ценность земных благ была взята под сомнение и даже вовсе отброшена. Порою, как в Индии, это проявилось борьбой с миром чувственным и материальным.

Большинство великих духовных учителей пересмотрели прежнюю веру в космическую роль обрядов и в основу религиозного служения положили нравственность[201]. В доктринах этого периода можно обнаружить также истоки социальных утопий, тоталитарных идеологий и атеизма — всего, чем отмечена современная эпоха.

Так, третий том «У врат молчания»[202] повествует о духовности Китая и Индии. А четвертый — «Дионис, Логос, Судьба»[203] — посвящен греческой философии. Что касается пятого тома, «Вестники Царствия Божия»[204], то в нем отец Александр обращается к временам библейских пророков, от Амоса до возвращения из Вавилона. Их голосами религия Ветхого Завета достигла полноты. Они не только возвестили приход Мессии, но были истинными предтечами Евангельского откровения. Шестой и последний том, «На пороге Нового Завета»[205], появится только в 1983 году. В нем более восьмисот страниц, это самая объемистая книга серии, в которой прослежены события трех последних веков до нашей эры. Эллинистическая цивилизация распространилась по миру как следствие завоеваний Александра Великого, в то время как наследие великих учителей распространяли их последователи — эпигоны и вульгаризаторы, среди которых нет никого достойного сравнения с предшественниками. В этом процессе ассимиляции великие религии и философские доктрины обнаружили свой предел и свою слабость, что вызвало ответную реакцию разочарования. Это в известной степени — период кризисный, время пессимизма и скептицизма, когда люди все чаще пытались найти прибежище в прошлом, в рутине магизма. Начались новые религиозные поиски[206]. Человечество пребывало в состоянии ожидания того дня, когда настанет наконец «полнота времен»[207].

Тот факт, что между публикацией пяти первых томов и завершением последнего прошло более десяти лет, можно объяснить, вероятно, не только объемом тома, но и возросшей пастырской активностью отца Александра в семидесятые годы.

В это же время он составил путеводитель для чтения Ветхого Завета «Как читать Библию» и опубликовал его в 1981 году в Брюсселе, на этот раз под своим именем[208]. Он составил также комментарии к книгам Нового Завета, предназначенные для включения в Библию, издаваемую брюссельским издательством.

Отец Александр считал очень важным знание Библии. Его историю религий следует читать в непосредственном сопоставлении с Библией. Он никогда не прекращал работать с Библией, в области современной библеистики он был пионером в своей стране. Положение, в которое Церковь попала после революции, не оставляло места нормальному ходу богословских изысканий, поэтому вопрос интерпретации Священного Писания на долгие годы оставался открытым и до сих пор по–прежнему широко практикуется традиционное прочтение. А поскольку отец Александр использовал данные современной библеистики, он вынужден был постоянно защищаться от многочисленных нападок со стороны как мирян, так и священников.

Последний большой труд, на который у него еще хватило времени, был семитомный словарь по библиологии. В него вошли статьи о комментаторах Библии от Филона Александрийского и отцов Церкви до современных авторов, об основных школах и тенденциях толкований, о методах толкований, об истории переводов, об изданиях Библии и т. д. Он надеялся, что этот словарь послужит обновлению библейской науки в России[209].

Отец Александр не забывал и детей; для них он подготовил иллюстрированный альбом «Откуда явилось все это», изданный в Италии[210]. Для катехизации, для пробуждения веры он, как и в других случаях, также старался использовать живые средства, годные, кстати, как для взрослых, так и для детей[211]. С помощью друзей он приготовил несколько диафильмов и кассет. Самый большой успех выпал на долю диафильма под названием «По следам Иисуса». Для него он использовал диапозитивы, сделанные по фильму Джанфранко Дзефирелли «Иисус из Назарета». Один француз тиражировал этот диафильм, и тысячи экземпляров разошлись по Советскому Союзу; многим он открыл путь к Богу[212].

Отец Александр очень любил кино. Он часто со смехом повторял жене, что в нем погиб крупный кинематографист[213]. «Все мои мечтания осуществляются, — сказал он однажды журналисту, когда уже пришли новые политические времена, — кроме одной мечты — работы в кинематографе!»

«Это совершенно серьезно, — добавил он, — я хотел бы сделать серию документальных фильмов об основах христианства. Для меня идеалом было бы сделать фильм по Библии, одновременно документальный и художественный. Думаю, что так или иначе, но это будет осуществлено»[214]. Несомненно, это был один из серьезных его замыслов, осуществлению которого, однако, помешала смерть.









Александр с мамой Еленой Семеновной







Сестра Елены Семеновны Вера перевезла ее из Харькова в Москву, и они часто ездили в Троице–Сергиеву Лавру. На снимке — Вера и Елена





Отец Серафим, не принявший декларации 1927 года, перешел в подполье и нашел приют в Загорске, в доме монахини Марии. Он крестил маленького Александра и его маму.





Матушка Мария





На могиле отца Серафима. 1955 г.



В возрасте двенадцати лет он понял, что должен служить Богу как священник



…Вставал юный Александр ранним утром и, пока все спали, читал. Он набрасывался на по–настоящему трудные для его возраста сочинения. Канта, например, он прочитал в тринадцать лет. В семинарию его не приняли, так как он был несовершеннолетним, и после окончания школы он поступил в пушной институт и стал самостоятельно изучать богословие.





Его духовным наставником стал отец Николай Голубцов





Отец Алексей Мечёв





Храм Николая Чудотворца в Пленниках, куда ходил Александр





Монах. Рисунок Александра, когда он был подростком





В 1957 году отец Александр венчался с Натальей Федоровной Григоренко





С семьей — женой Натальей Федоровной, дочерью и сыном





Отец Александр у могилы В. Соловьева, которого он считал настоящим своим учителем. 1962 г.





С прихожанами во дворе храма в Алабино





Пасха. 1964 г.



В дни хрущевской «оттепели» продолжались гонения против священнослужителей, закрывались храмы и монастыри.









Одними из тех, кто резко выступал против этих гонений, были Анатолий Левитин и отец Сергей Желудко.

Отец Александр никогда не принадлежал к числу диссидентов, но всегда был открыт людям, ищущим путь к Богу.

















Среди его прихожан были Н. Я. Мандельштам, Александр Галич, среди единомышленников — священники Глеб Якунин и Н. Эшлиман, А. И. Солженицын