Однажды Мино помогал сеньоре Ибаньез вставлять листья банана между перекрытиями крыши, чтобы она не протекала во время сезона дождей, вдруг в дом вбежал Винсенте.

— У меня есть голубые, зеленые и красные.

– Святая Дева, – закричал он. – Мы все пропали, нужно быстро что-то придумать! Команданте Рудольфо Кордова приехал на плантацию с целой армией коммандеров. Они собираются обшарить всю территорию и каждый дом, они ищут беглых арестантов и террористов. Вчера утром несчастных братьев Педро и Альберта Риверу нашли в придорожной канаве, изувеченных и застреленных. Tropas negras, палачи правительства, стоят за этим злодейством, команданте Кордова утверждает, что братья участвовали в организации «Рабочий фронт» и что здесь прячутся и другие террористы. Это всего лишь предлог, но подобные рейды они проводят регулярно, чтобы продемонстрировать свою власть и напугать людей. Йезус Мария, что же нам делать, они найдут тебя и убьют всех нас!

Но лифчик только один — я это знал наверняка, поскольку видел ее багаж.

Ибаньез в отчаянье крутил бороду и набил в рот целую охапку фруктов чили, лежавших на блюде.

– Грузовик, – сказала спокойно сеньора Ибаньез. – Ты ведь обычно в это время навещаешь своего брата. Возьми его с собой.

— Ты можешь оставить себе мою фуфайку, — сказал я.

– Проверки, – завопил Винсенте. – Они проверяют все машины.

И Коррина Ибаньез приняла командование на себя. Длинные волосы Мино красиво уложили в пучок, прикрыв отрезанное ухо. Затем его одели в платье, напудрили и накрасили.

– Прелестная сеньорита, – сказала Коррина, закончив работу. – Посмотри-ка в зеркало.

И, видя на нашей подстилке отброшенную в сторону фуфайку, я вспомнил одного недоумка из моей прежней футбольной команды в средней школе. Он ненавидел игру не меньше, чем я, но у него был прием, который можно применить в той жуткой ситуации, когда ты бежишь, чтобы ударить по мячу, а навстречу тебе несется другой игрок, чтобы достичь мяча раньше тебя. И ты не знаешь, кто ударит по мячу первым, но если это будет он, то наверняка попадет мячом тебе прямо в лицо или заедет носком бутсы по горлу. Так вот, этот псих, попав в подобную ситуацию, начинал что было мочи орать. Он не уступал, он бросался к мячу на полном серьезе и голосил на бегу: «А-а-а-а! У-у-у-у-у!» Он кричал прямо в лицо противнику. Он пугал до смерти любого только тем, что показывал, насколько страшно ему самому.

Мино посмотрел на свое отражение. Он увидел красивую молодую девушку с чистыми правильными чертами лица и большими карими глазами.

Он был отличным игроком, уверяю вас. Он у всех выигрывал борьбу за мяч. Когда он так кричал, у противника сдавали нервы, как если бы этот псих строчил по нему из пулемета.

И я подумал: «Вот это правильно. Всем нам следует громко выплескивать свой страх наружу, чтобы никто не был сбит с толку героем с придурью. Этот придурок заставляет тебя смеяться и думать, что он ненормальный. Герой подобного рода просто дурак. Он полон банальностей и глупых идей, и на самом деле ему плевать, добежит ли он до мяча первым. Вот, взять меня — я и есть настоящий придурок».

— Графф? — окликнула меня Галлен, вероятно сбитая с толку тем, что я не смотрел на нее, когда она ожидала моего взгляда.

Она не была статуей — несмотря на худобу, она была мягкой и податливой. Но тут кто-то прокричал над рекой:

«Да будут благословенны зеленые стебли раньше цветов!»

Должно быть, это Зигги рассуждал, лежа среди пламени свечей у гоночного мотоцикла «Гран-при 1939».

— А почему у тебя здесь волосы? — спросила Галлен.

Вот так, болото всегда там, где меньше всего ожидаешь его найти. И я поспешно пристроил голову между ее маленьких, упругих грудей. На этот раз мне не хотелось ни на что отвлекаться. Никаких чертовых оленей у зимней реки с успокаивающим их пастухом Зигги. И я подумал — странно, что только сейчас: «Должно быть, я схожу с ума. Или просто становлюсь психом».

Это так меня напугало, что я не стал закрывать глаза. Я посмотрел на длинную талию Галлен, я увидел, как двигалась ее почка, если это была она. Я посмотрел на ее шею и увидел пульсирующую жилку под тонкой кожей, но не посмел коснуться ее. Рот Галлен приоткрылся, и ее глаза смотрели на меня сверху вниз — все еще, несомненно, удивленные тем, где у меня растут волосы.

Потом я прильнул к ее губам — ее глаза были так близко, что мог сосчитать все ресницы; из-под них сочилась влага, но она не плакала.

И все завертелось. Грузовик Винсенте набили разными вещами для его брата. Мино посадили на переднее сиденье, под платьем он спрятал нож, пистолет и патронташ, которые принес с собой. Винсенте завел двигатель и тронулся. Очень вовремя. Почти сразу же в дом сеньора Ибаньеза ворвались коммандеры, Коррина встретила их отборной бранью.

И у меня не было никаких посторонних видений — только ее лицо и рассыпавшиеся волосы. Обнимающие меня руки были абсолютно точно руками Галлен фон Санкт-Леонардо — ничто меня не отвлекало. Ни один малейший звук, кроме дыхания Галлен.

Ее глаза закрылись; я слизнул слезинку с ее щеки. Галлен снова, на свой манер, прикрыла мне уши ладонями. Моя голова гудела, но я точно знал отчего.

Они ехали три часа и добрались до местности с высокими холмами, покрытыми цилиндропунцией, агавой и кустами серро. Где-то здесь жил брат Винсенте. Дважды их останавливал патруль, но Мино мило улыбался, и проверяющие лишь вежливо позволяли им проезжать.

Я расчихался. На этот раз Галлен тоже. Потому что ее глаза испуганно распахнулись. И она произнесла:

— Графф?

Машина, подскакивая на кочках, пробиралась по заросшей тропинке для мулов. Наконец Винсенте остановился и громко подул в рожок четыре раза. Через некоторое время появился оборванный мужчина с неопрятной бородой и прической, на груди у него висели три пояса с патронами, а в руке было ружье. Братья обнялись, Винсенте смахнул слезу. Он быстро рассказал брату о ситуации, и тот не смог удержаться от смеха, когда выяснилось, что Мино – мужчина. Но затем он сразу же посерьезнел. Его сын, Карлос, был серьезно болен. Его тело постепенно лишалось мышц. Он уже не мог вставать с постели. Позвали доктора, но тот, оценив его состояние, лишь покачал головой. Вылечить эту болезнь невозможно. Сам же брат был бодр и здоров и с нетерпением ждал того дня и часа, когда la revolucion совершит прорыв. Но это случится не раньше, чем завянут банановые деревья, подумал Винсенте.

А я подумал: «Нет, тут все в порядке. Все совершенно так, как надо».

Втроем они начали переносить продукты в узкую влажную долину. Там, под скалой, в укрытии стоял ветхий дощатый домик. Здесь жили Хуан Ибаньез и его сын Карлос. Здесь они получали сообщения от Эстебара Зомозола о текущей ситуации и перспективах будущего восстания.

Но она сказала:

— Я спросил, собираетесь ли вы представить тот же самый рассказ таиландским властям, когда они будут расследовать ваше дело?

Мино увидел тощего бледного юношу, лежащего на кровати в глубине дома. Юноша приподнял руку в знак приветствия, и слабая улыбка на секунду озарила его лицо. Винсенте опустился на колени возле кровати, помолился и поцеловал юношу в лоб. Хуан принес домашнее кактусовое вино.

— Графф, ты почувствовал это? Я что-то себе повредила?

— Я не понимаю, — сказала она.

Братьям нужно было много всего обсудить, а Мино сел на ящик в углу комнаты и принялся слушать. Он стер с лица косметику и снял женское платье. Сейчас на нем были его старые брюки, которые сеньора Ибаньез выстирала и зашила.

— Нет, ты всего лишь чихала, — улыбнулся я, объясняя. — Все нормально, — сказал я, словно чертов доктор. Но на этот раз я слышал ее дыхание и каждое ее слово и теперь точно знал, что никуда не путешествовал за пределы мешка. Я был нормален: я знал, что мы с Галлен тут в полном одиночестве, а все живые и неживые существа оставили нас, они где-то не с нами. В данный момент.

— Как ваше имя? — перебил он ее.

После того как с третьим бочонком вина было покончено и в дело пошел четвертый, Мино услышал, что разговор зашел о нем. Винсенте был уверен, что Мино хочет примкнуть к революционным силам, когда начнется восстание. Но до тех пор ему следует прятаться, потому что у него нет никакого удостоверения личности. Хуан кивнул и посмотрел на Мино. Ему здесь пригодятся лишние руки, ведь его сын болен. Но что он скажет, если придут коммандеры и попросят предъявить документы Мино? У них с сыном был статус искателей золота, так что их не тревожили. И у них были документы – паспорта и удостоверение личности. Так что, если придет кто-то незнакомый, Мино придется прятаться в горах среди оцелотов и ядовитых змей.

— Но из меня что-то вышло, — прошептала она. — Графф? На самом деле.

Она машинально назвала имя и фамилию.

Затем они выпили за чудесную жену Винсенте Коррину. Потом выпили за тридцать две тысячи банановых деревьев, которые Винсенте высадил на плантации и которые сдохнут ко всем чертям после того, как отплодоносят пару раз.

— Просто ты чихнула, — сказал я. — И ничего такого страшного не случилось.

— Не усложняйте себе жизнь, — произнес он.

– Троя, – сказал Хуан, и Винсенте напрягся.

А сам подумал: «Чувство юмора — самое необходимое, Галлен. Это очень важно. Пожалуйста, улыбнись».

Она замолчала, не зная, какого ответа от нее ожидали.

Ему не нравилось, что его сравнивают с породой лошадей, которую он никогда не видел. Затем Хуан и Винсенте выпили за свое невероятное терпение тайных революционеров. Потом за чудесную мать, умершую более двадцати лет назад, но успевшую вырастить таких замечательных сыновей, живших разной жизнью, но все же в глубине души, в самой своей сути похожих друг на друга как две капли воды. Затем они выпили основательно за скорейшее выздоровление Карлоса.

Но Галлен сказала — все еще нервничая, — и я не мог не ответить:

— Все, чем я могу помочь вам, Тереза, — это адвокат и связь с представителем посольства. Если вы немедленно не сдадитесь таиландской полиции, ваше положение автоматически усложнится. Вы уже нарушили закон, когда представились должностному лицу под чужим именем.

— Графф, а когда ты занимаешься этим, ты думаешь о чем-то другом? Бывает такое?

Весь пятый бочонок кактусового вина они выпили, провозгласив душещипательный тост за разоренную выжженную деревню, вместо которой посадили плантации бананов, за революцию, которая отомстит за все причиненное зло. Опустошив бочонок, братья заснули сидя, уткнувшись лбами в стол и положив руки друг другу на плечи.

Когда он закончил, стало совсем тихо. Мысли кружились в голове, как дикие птицы.

— Как я могу? — возмутился я. И не посмел отвести взгляд или закрыть глаза, потому что знал: лес вокруг нас полон оленей, сернобыков и пастухов, только и ждущих, как бы завладеть моим разумом. Пошли они к черту!

Карлос давно заснул. Не спал только Мино, сидя на ящике в углу дома. Три сальные свечи, освещавшие спартанский домик, почти сгорели. В руках у Мино был нож. Медленными движениями он перекатывал его между пальцами, заставляя исчезать и вновь появляться на ладони, готовясь нанести удар. Мино закрыл глаза и подумал о том, сколько коммандеров находится в этой стране. Вполне возможно, несколько тысяч. И, наверное, столько же тысяч гринго. И некоторое количество владельцев плантаций. И владельцев шахт. И владельцев нефтяных вышек. И целые толпы других никому не нужных людей, которые лишь бродят вокруг и со всем соглашаются.

— Я боюсь, я не понимаю, — прошептала она, — впервые догадываясь о масштабах своих проблем. — И меня зовут не Тереза…

Галлен улыбнулась, она даже негромко рассмеялась подо мной.

Андреас Блум взял бумагу со стола и положил перед ней.

Всех ему не перебить.

— Я тоже ни о чем не думаю, — сказала она. — Мне и сейчас ничего не идет в голову.

— Это копия вчерашнего заявления в полицию?

«Ну что ж, ты очень здоровая девушка, — подумал я. — Но ты бы получше присматривала за мной. Ганнес Графф известен своими блужданиями и крайней несобранностью».

И это лишь в одной стране. А есть и другие. И там живут армейцы, карабинеры, солдаты и жадные гринго, работающие на ту или иную компанию. Они мучают бедняков, убивают невинных животных и уничтожают большие леса. И так будет продолжаться и дальше, продолжаться до тех пор, пока на свете не останутся лишь гринго и их автомобили. Весь мир погрузится в зловоние.

Она вытащила свой экземпляр и сравнила. Документы были идентичны.

Мино встал и на ощупь отыскал дверь. Сальные свечи погасли. Выйдя на улицу, он почувствовал легкий цветочный аромат. Неподалеку журчал ручеек. Мино понял, что ему трудно определить источник звука, приходилось поворачиваться и крутить головой, чтобы понять, где находится ручей. Ведь теперь у него осталось лишь одно ухо.

— Но здесь не ваше имя, — показал он.

Ноев ковчег

Мино пробирался в темноте. Совсем скоро он опустился на корточки и почувствовал, как между пальцами струится прохладная вода. Он зачерпнул воду ладонью и напился. Услышал журчащую, похожую на переливы флейты, песню жаворонка в кроне дерева над головой и сел, прислонившись к стволу дерева. Здесь пахло гораздо лучше, чем в бесконечных зарослях бананов.

— Да что вы!

Уже днем, попозже, Галлен сказала:

— Нет, — повторил Андреас Блум, — имя не ваше. Вот ваше имя.

Он расстегнул ремень и спустил брюки. Очень осторожно он принялся ощупывать себя между ног, пах и половые органы. Раны давно затянулись, но что еще было уничтожено? Он попытался подумать о Марии Эстрелле, теребя пальцами член, что, как он знал из предыдущего опыта, всегда приводило к сильному возбуждению. Но ничего не произошло. Он остался вялым и безжизненным. Мино больше не был мужчиной.

— Как ты думаешь, то, что вышло, войдет в меня обратно? Я все еще это чувствую.

И подал ей еще один лист.

— Что? — спросил я, и поскольку она говорила, то осмелился закрыть глаза.

В саду у дома где-то очень далеко у моря росло дерево анноны. По имени Мами.

Она уставилась на бумагу, не понимая, на что смотрит. Копия паспорта с ее фотографией, чужим идентификационным номером и чужим именем. Тереза Бьёрк — так звали владелицу паспорта.

Мино сжал губы, и если бы кто-нибудь проходил сейчас мимо, то увидел бы в темноте два горячих пылающих глаза со сверкающими золотом зрачками. Даже хищник не решился бы приблизиться к этим глазам.

— То, что из меня вышло, — повторила Галлен. — Понимаешь?

Комната вокруг нее закружилась.

«Она слишком беспокоится из-за этого», — подумал я.

— Нет, нет, нет, — заговорила она. — Это не я. Пожалуйста, в этом же можно разобраться…

— Послушай, — сказал я. — Некоторые девушки вообще никогда в жизни не чихают. Тебе просто повезло.

— В этом можно очень даже легко разобраться, — твердо сказал Андреас Блум. — Вот это ваш паспорт и личные данные. Я звонил и в полицию, и в налоговую службу и все проверил. Это вы, Тереза. И этот паспорт нашли со всеми вашими вещами в отеле, в котором вы на самом деле останавливались, а именно в отеле «Нана». В номере, который вы оставили, когда полиция по борьбе с наркотиками нагрянула в гостиницу и в котором среди ваших вещей нашли полкило кокаина.

— И я еще смогу? — спросила она. — Понимаешь, что я имею в виду?

Марипоса Мимоса села на живот Таркентарка и пощекотала великого вождя. «У меня тридцать четыре сына, но ни одной дочери», – пожаловался он. «Если ты послушаешься моего совета, могущественный вождь, совсем скоро у тебя появится дочь, такая прекрасная, что джунгли захотят сделать ее своей королевой», – прожужжала красивая бабочка. «И что мне нужно сделать?» – спросил вождь и вытащил свое огромное пузо, колыхавшееся на поверхности воды, на берег. – «Да, великий вождь, слушай меня: ты был не слишком добр к джунглям, растущим вокруг твоей деревни, правда ведь? Ты вырубил множество деревьев и уничтожил цветущие растения, чтобы появилось место для кассавы, не так ли? Ты выращивал только кассаву, больше тебя ничего не интересовало. Теперь тебе и твоим сыновьям нужно отправиться в джунгли и собрать плоды и семена всех встретившихся вам растений. Каждый из сыновей должен найти свои фрукты и семена, и никто не должен повторяться. Их нужно посадить и посеять возле твоей деревни. Через некоторое время, когда растения и деревья вырастут, они не оставят места для корней кассавы. Ты должен ухаживать за ними, ни одно растение не должно завянуть или погибнуть. И однажды ты увидишь, как из джунглей прилетят мои родственники всех цветов радуги и отложат яйца на листьях этих растений. Через некоторое время из яиц вылупятся гусеницы, потом гусеницы превратятся в куколок. Теперь слушай внимательно, великий вождь: ты должен внимательно рассмотреть этих куколок, одна из них будет намного крупнее остальных. Если ты отыщешь ее, тебе нужно будет забрать ее домой и отдать той жене, которую ты любишь больше других. Пусть она проглотит эту куколку. Но ни в коем случае нельзя раскусывать ее. В эту ночь ты должен лечь со своей женой и любить ее изо всех сил. И не успеет миновать год, как у тебя родится дочь, люди и животные назовут ее Тамбурином Джунглей. Она будет прекрасной, а ее движения будут похожи на музыку. Благодаря ей твой род продолжится на много поколений». С этими словами Марипоса Мимоса взмахнула крыльями и исчезла в джунглях. Бедный вождь с большим животом не знал, что ему и думать, но решил все-таки сделать так, как велела ему бабочка. Вскоре возле деревни выросли необычайные растения, за которыми следил и ухаживал Таркентарк. От работы, а еще оттого, что корней для приготовления кассавы больше не было, живот вождя постепенно втянулся и стал нормальным. Прилетели бабочки, отложили яйца, вылупились гусеницы и превратились в куколок, и Таркентарк после тщательных поисков отыскал самую большую куколку. К своему глубокому разочарованию, нашел он ее под самыми потрепанными и некрасивыми листьями корявого куста, на котором не было ни красивых цветов, ни вкусных ягод. Он пришел к той из своих жен, что не подарила ему ни одного сына, но которую он все равно очень любил, и попросил ее проглотить куколку целиком. В последующие ночи он любил ее так, как еще никогда раньше никого не любил. Через год она родила ему дочь, такую прекрасную, что глаза Таркентарка заполнились слезами. С этого дня Таркентарк объявил все растения и деревья в джунглях священными. Человека, который уничтожит растение, каким бы бесполезным и некрасивым оно ни казалось, и не посеет на его месте новое семя, ждут смертельные болезни и жалкая смерть. Да будет так на веки вечные, провозгласил Таркентарк. И так оно и случилось.

Внезапно ей стало дурно, и она испугалась, что ее вырвет прямо на пол. Все, что Андреас Блум говорил после этого, доходило до нее лишь обрывками. Ей было трудно сложить фрагменты информации в единую картину.

— Ну конечно, сможешь, — кивнул я.

— Между нами, у вас есть неплохой шанс в суде, если вы, во-первых, сдадитесь властям, а во-вторых, расскажете, кто предупредил вас о полицейском рейде, так что вы вовремя смогли сбежать из гостиницы. Вот две очень простые вещи.

— А когда? — уже бодрее спросила Галлен, это прозвучало даже несколько игриво. Пока ее единственный лифчик сохнет, она так и будет вертеть вокруг себя мою футбольную фуфайку.

Он поднял вверх два пальца, демонстрируя, насколько все просто.

Мино сидел, слушая, как ручей рассказывает ему сказку голосом, который он никогда не забудет, – голосом отца. Все было как вчера. Иногда Мино терялся во времени: события, которые давно должны были забыться и исчезнуть, всплывали перед ним с пугающей четкостью и ясностью. Может быть, он просто вообразил себе время? Может быть, отец прямо сейчас сидит в темноте между деревьями и рассказывает ему сказку? Может быть, вождь обохо все еще бродит вокруг, ухаживая за своими растениями? Где же ему отыскать его прекрасную дочь, Тамбурин Джунглей? Внезапно над кромкой холма поднялась луна и осветила ручей. Чуть выше того места, где сидел Мино, находился небольшой пруд. Он подошел туда и присел на камень. Наклонился над водой и увидел свое отражение в серебристой глади пруда. Мино пристально вглядывался в него. Потом картинка распалась и превратилась в нечто совсем иное.

— Ганнесу Граффу требуется время, чтобы восстановить силы, — заявил я.

Она нервно дернулась, не в состоянии сдерживать слезы.

«И это правда», — подумал я, со все еще закрытыми глазами. Я только и мог, что пошевелить головой — назад, потом вперед, — отыскивая место, где солнце светило мне в лицо и перекрашивало мою темноту из черной в красную. Потом опять в черную, с бело-красной окантовкой — цвета моей фуфайки.

Мино вернулся к домику и зашел внутрь. Братья по-прежнему сидели за столом, похрапывая. Мино пробрался в свой угол и лег на пол.

— Зачем же мне нужно было приходить сюда, а не пытаться сбежать из страны, если я виновна во всем, что вы говорите? — сказала она и посмотрела ему в глаза.

«Говори, пожалуйста, говори со мной», — подумал я.

Он снова откинулся на стуле и надменно улыбнулся.

Но она, должно быть, раздумывала над тем, как быстро я смогу восстановить силы, — тихое блуждание, хорошо мне знакомое.

Винсенте Ибаньез вернулся на банановую плантацию. Он пожелал Мино удачи в деле революции. Теперь Мино стал частью организованной борьбы.

— Потому что это Таиланд. И вы знаете так же хорошо, как и я, что для вас отсюда нет выхода.

По-прежнему держа глаза закрытыми, я двинул-таки головой, из черного в красное, из красного в черное — простенький трюк со светоэффектами, однако внутренний мой взор открывался, словно диафрагма фотоаппарата. Так и было задумано: я мог прекратить все это, просто широко распахнув глаза и заговорив с Галлен. Но я, чтобы испытать себя, пошел на риск. Не открывая глаз, я произнес:

Хуан Ибаньез хорошо принял Мино и сразу же подключил его ко всем делам: сбору дров, охоте на черепах и змей для жарки и запекания. А еще к мытью золота в ручье. В ручье было золото, очень мало, как раз столько, что, ежедневно трудясь не покладая рук, Хуан и Карлос постепенно набирали маленький кожаный мешочек сверкающих комочков. Хуан продавал его в банке в городе в семи милях отсюда. Каждый месяц он ездил в город с мешочком золотых камушков и возвращался с сахаром, солью, мукой, кофе, рисом и бобами. И оружием. Хуан и Карлос уже собрали небольшой оружейный склад. Они готовились к революции, которая была не за горами.

— Послушай, насчет того, куда мы едем… Ты сама об этом думала?

Мино усердно учился мыть золото. Он использовал лоток Карлоса, большой жестяной лоток. В тот момент, когда он нашел свою первую золотую горошину, он почувствовал себя богачом.

— Да, я думала, — отозвалась Галлен.

– Расслабься, парень, – пробормотал Хуан, – отмывание золота – это лишь алиби, чтобы власти и коммандеры ничего не заподозрили. Достаточно того, что нам есть чем посолить пищу. Мы готовимся к революции. Comprendre?[23]

Но теперь моя диафрагма раскрылась пошире — на чертову зимнюю реку, — как в начале фильма, когда еще нет ни титров, ни исполнителей ролей. Пожалуйста, думай вслух, Галлен. Но она не произнесла ни слова, или было слишком поздно, чтобы я услышал ее, — из-за скорости моего удаления.

– Si, сеньор, – ответил Мино, продолжая усердно мыть.

Эта река текла повсюду, она омывала все берега мира. Но я был всего лишь объективом, а не фотографом. В фокус попадали толпы людей по берегам — все с чемоданами. Были здесь и животные — на ковчеге, вот где. Я не упомянул о нем, кустарно сколоченном плоте. Некто стоял там и руководил отбором, на нем был костюм орла, и он командовал ковчегом: он носился повсюду, прекращая склоки на плоту, разводя веслом диких кошек и вомбатов, отделяя медведей от верещавших птиц. Люди пытались вплавь добраться до ковчега. Они старались держать чемоданы над водой; их дети тонули.

Стокгольм

Карлос был очень болен. Мино понимал, что он скоро умрет. От его тела остались лишь кожа да кости. Говорить он мог только шепотом. Мино кормил его, когда отец стоял на своем наблюдательном пункте, высматривая коммандеров или гонцов от Эстебара Зомозола. Гонцов, которые никогда не приезжали.

Река, а вместе с ней и ковчег устремлялись прочь из города. Человек в орлином костюме приветствовал на борту странных животных. Вдоль берега топали копытами сбежавшие из-под ножа мясника коровы. В реку въехало какое-то такси.

– Прошло уже два года, – шептал Карлос. – Революции не будет никогда. Они наверняка убили Зомозола и его людей. Мы все умрем в этой стране. Только отец не понимает этого. Он думает, что в каждой горной пещере прячутся революционеры и ждут. Ждут знака, сигнала. Отец сошел с ума.

Ночь подарила новые кошмары на новые темы. Во сне ее больше никто не преследовал. Вместо этого она была привязана к дереву, вокруг которого стояли мужчины в плащах с капюшонами, желавшие причинить ей боль. Фредрика Бергман представления не имела, откуда берутся эти дурацкие сюжеты. В жизни она ни с чем подобным не сталкивалась и даже ни о чем таком не слышала. Ей надоело просыпаться от своего собственного крика, ночь за ночью, в поту и слезах. И усталой, усталой до безумия.

– Думаю, это чертово змеиное логово – наша страна – поет свою прощальную песню!

— Мне страшно жаль, — сказал Зигги коровам, — но у нас в ковчеге уже есть пара. Тут дело случая.

И все же она шла на работу. Сидеть дома — это исключено.

Хуан Ибаньез вошел в дом и бросил у двери ружье.

– Я сам это чувствую. Возможно, все начнется уже на следующей неделе. Сообщение от Зомозола может прийти в любой момент. Тебе удалось хоть немного поесть, Карлос?

— Как ты себя чувствуешь? — озабоченно спросила Эллен, когда они столкнулись в кафетерии.

Такси все еще плавало. Невероятное количество пассажиров выгрузилось из него, двигаясь по воде вброд. Кто-то дал водителю чаевые, и он пошел ко дну вместе с такси.

Он подошел к сыну и встал на колени перед его постелью. Мино отошел. Хуан говорил с сыном так, словно верил в то, что он скоро выздоровеет. Что же случится, когда Карлос умрет? Мино знал: Хуан Ибаньез с еще большим трепетом будет ждать прихода революции. День за днем, месяц за месяцем он будет подниматься на свой наблюдательный пункт и, замерев, словно статуя, высматривать гонцов. Высматривать черный дым вдалеке. Выслушивать приглушенный гул пушек.

Фредрика даже не пыталась врать.

А потом я увидел самого себя, пробиравшегося по воде с чемоданом над головой; мои спутники по такси переговаривались между собой.

Когда-нибудь, подумал Мино.

— Честно говоря, паршиво, — призналась она. — Я ужасно плохо сплю.

Один ворчал:



— А зачем тогда пришла? Посидела бы дома, отдохнула…

Почти весь день он мыл золото. Он ходил вдоль ручья, далеко, туда, куда не удосуживались дойти Хуан и Карлос. Искал в маленьких ответвлениях ручья. Однажды в лотке оказался довольно крупный кусок золота. Мино сразу же показал его Хуану, и тот довольно улыбнулся.

— Определенно, нет доказательств того, что водителем был и в самом деле Зан Гланц.

Фредрика упрямо покачала головой:

– Хорошо, парень. Теперь ты сможешь купить настоящее оружие. Нож и пистолет годятся только для ближнего боя. Или, как говорил Че Гевара: «У революции есть несколько стадий. Для каждой из них нужно свое оружие». Ты читал Че Гевару, парень? А Педро эль Торо? Ты слышал о Прудоне, Ленине и Сталине? А о Фиделе Кастро?

— Кем бы он ни был, все равно вы дали ему слишком щедрые чаевые, — заявила какая-то женщина, и все засмеялись.

— Все равно я уже пришла. Так лучше.

Мино нашел еще самородки. Он искал их в маленьком притоке ручья. Большую часть найденного золота он прятал в кожаный мешочек, спрятанный под камнем. Он не собирался покупать оружие.

Когда я добрался до ковчега, Зигги сказал:

Эллен больше ничего не спрашивала. Она, как и все остальные, спрашивала себя, о чем вообще думала Фредрика: одной завести ребенка, а потом растить его без отца?

– Ты веришь в Деву Марию?

— Мне очень жаль, но у нас уже есть пара вас.

Хуан и Мино сидели за столом в домике и ели копченое мясо змеи с овощами и рисом.

Фредрика корила себя, что сама никогда ничего не спрашивает у Эллен. Не интересуется, как у нее дела, что с детьми или как все обстоит с ее большой любовью: с этим мужчиной Эллен познакомилась в чартерной поездке в прошлом году и влюбилась с первого взгляда.

А я ответил:

– Я вот, черт подери, не верю, – продолжил Хуан, не дожидаясь ответа. – Никакая святая Мать не может стать знаменитой из-за того, что родила Сына для такой ужасной судьбы. Это бред и суеверие, навязанные нам гринго. Хотя богатые испанцы, прибывшие на эту землю в незапамятные времена, тоже придерживались этого идиотского учения. Но тогда было столько суеверий. А сейчас гринго, плантаторы и лакеи капитализма жужжат нам в уши о том, что земное зло и бедность ничего не значат, важна лишь жизнь после смерти в чертогах Небесных. Что за безумный бред! Неудивительно, что это змеиное логово просуществовало так долго благодаря этому учению!

Влюбилась.

— Ради бога, Зигги, чувство юмора — это хорошо, но…

Мино ничего не ответил. Он думал об отце Макондо, застреленном у кладбищенской стены.

Фредрика, до тех пор пока не забеременела, была более или менее довольна своим уговором со Спенсером. То, что он появлялся и снова исчезал из ее жизни, не тревожило ее, так как и сама она иногда позволяла себе приключения. Влюблялась в одного и оставляла другого. А остыв, возвращалась к Спенсеру. Теперь же, когда все изменилось, она сознавала, что чувствовала бы себя лучше, будь он рядом. Конечно, он навещал ее когда мог и теперь отвечал всякий раз, когда она звонила. Но он все еще не был частью ее повседневной жизни.



— Если ты действительно с нами, то можешь подняться на борт, — смилостивился Зигги.

И вот однажды Карлос умер. Беззвучно угас.

— Нет, я совершенно не понимаю эту ситуацию, — сказала ей однажды подруга Юлия.

Однако зловредный Азиатский Черный Медведь был против этого.

Несколько дней Хуан бродил повсюду, не произнося ни слова. Он часами недвижимо стоял у постели мертвого. На пятый день, когда от трупа начало пахнуть, Мино решился спросить, что они будут делать с телом. Хуан растерянно посмотрел на Мино, но ничего не ответил. Вечером, когда Мино вернулся с приисков, тело Карлоса исчезло. Хуан готовил черепаховый суп, словно ничего не произошло. Мино съел суп, не задавая никаких вопросов, а Хуан прямо посреди трапезы начал излагать различные революционные стратегии, основанные на особенностях страны, девяносто процентов земли которой составляли банановые плантации, принадлежащие американцам.

Та самая подруга, которая не переставала удивляться, как Фредрика может заниматься сексом с мужчиной намного старше ее.

Мино изучил растительность возле домика. Там не было кактусов. Как и мелких кустиков и папоротника. Внезапно Мино вспомнил, как за день до смерти Карлос прошептал ему: «Ненавижу кактусы. Меня тошнит от одного запаха. У моего отца все тело из кактуса». И Мино понял, почему Карлос заболел этой страшной неизлечимой болезнью: ведь именно он из ненависти вырвал из земли все кактусы в округе. И его настигло проклятие Таркентарка.

— Я имею в виду, действительно с нами, Графф, — добавил Зигги. — Мы не можем задерживать ковчег.

— Мы многого не понимаем в этой жизни, — ответила тогда Фредрика намеренно резко. С тех пор они больше не говорили об этом.

Хуан уехал в город с двумя мешочками золота. Так много золота он еще никогда туда не возил. Прежде чем уехать, он пробормотал себе под нос что-то о том, что ему следует быть осторожным, чтобы гринго не прознали, что эти места богаты золотом. Ведь тогда здесь разверзнется ад из бульдозеров и всяческих устройств. И жадные капиталисты сровняют с землей все холмы. И засадят все вокруг бананами. И революцию снова придется отложить.

Но тут Галлен взяла меня за запястья, снова приводя в чувство.



Мино сидел на наблюдательном пункте Хуана. Ему велели сидеть здесь до самого возвращения Хуана. Ему следовало внимательно следить, не появятся ли гонцы, которые, возможно, блуждают по округе, не зная, где именно обитает Хуан Ибаньез.

— Я тут думала, куда нам ехать дальше, Графф, — сказала она.

Входящих мейлов оказалось много. Фредрика с трудом заставила себя открыть их все: большая часть все равно была неинтересной.

Высоко над его головой парила пара орлов. Под ним, до самого горизонта, простирался зеленый ковер банановых плантаций. Мино помнил, что Изидоро рассказывал, что в этой стране за убийство индейца платят деньги. Фокусник прочитал это в достоверном источнике. Несмотря на большие размеры страны, здесь вряд ли осталось много индейцев, подумал Мино.

— Послушайте! Я с вами! — закричал я, вскочив на ноги, упав прямо в объятия Галлен и уткнувшись в болтавшуюся фуфайку.

Банановые деревья. Перед посадкой бананов гринго выкорчевывали и сжигали весь другой лес. Они уничтожили сотни растений. Почему же гринго не подверглись проклятию Таркентарка и не подохли как мухи? А может, так и было, подумал Мино, может, многие гринго и умерли. Но из-за того, что их здесь было несчетное множество, меньше их не становилось. Бесконечный поток новых гринго заменял умерших.

«Вновь наступает время учебных стрельб, — гласило одно из писем. — Кто с кем хочет ехать?»

Гринго глупые. Они не понимают, что однажды это закончится.

Вернувшись из города, Хуан сиял от радости. Он тащил за собой тележку, наполненную до краев. Он выгрузил два новеньких ружья, три ящика патронов, очень много динамита, фитили, капсюли и всякие разные «саботажные инструменты», которых раньше Мино никогда не видел. А вот еды он привез очень мало: несколько пакетов кофе и дюжину банок консервированных бобов.

Учебные стрельбы. Можно подумать, что это касается всех, работающих в полиции.

– Я кое-что слышал, Карлос, – сказал он Мино тихо. – На самом севере страны революция уже почти у ворот. Шахтеры ропщут. Ставлю на то, что через неделю-другую все начнется по-настоящему. Но отец и сын Ибаньез готовы, не так ли, мальчик мой? Всегда найдутся глупцы, которым не хватило ума запастись оружием и патронами, так что хорошо, что у нас есть лишние.

Хуан назвал Мино Карлосом. И продолжил называть, а Мино не посчитал нужным его поправлять. Он вполне мог побыть Карлосом. В этом случае он был в безопасности, если явятся ужасные коммандеры. Шли недели. Хуан днями напролет стоял на своем наблюдательном пункте, вглядываясь в даль, Мино приносил дрова, готовил еду, мыл золото, ложился в постель Карлоса и стал Карлосом в глазах Хуана.

Несколько писем было от профсоюза, ее призывали принять более активное участие в борьбе за права гражданского персонала полиции. Полицейский профсоюз порой предпринимал целые кампании, чтобы усложнить жизнь гражданских в полиции, и теперь конкурирующая организация решила перейти в контратаку. И этим у Фредрики не было сил заниматься, даже если бы ей сильно хотелось.

— Графф? — позвала она. — Графф, я сказала, что думала о том, куда нам лучше поехать.

Однажды, сидя в одиночестве в домике, он обнаружил личную карточку и паспорт Карлоса. Мино внимательно изучил фотографию юноши. Тот был примерно на год старше Мино, но их сходство бросалось в глаза. Глядя на эти бумаги, ни у кого не возникло бы ни малейшего сомнения. И тогда Мино решил действительно стать Хуаном Ибаньезом. Он положил личную карточку и паспорт в карман рубашки. А потом позволил отрасти маленькой пушистой бороденке, которую так тщательно сбривал. Настоящий Карлос носил бороду.

«Я свой выбор сделала, — думала она. — Я решила тут остаться. Пока. Как тут работается другим — мне, откровенно, сейчас все равно. Сил нет».

Его отсутствующее ухо было совсем незаметным. Длинные волосы скрывали ужасный шрам. Мино понимал, что никогда больше не сможет коротко постричься. И он страшился того дня, когда Мария Эстрелла запустит свои нежные пальцы ему в волосы и обнаружит, что у него нет уха.

— Я тоже об этом думал, — отозвался я и прильнул к ней.

Мария Эстрелла.

Она принялась бездумно перебирать бумаги, лежащие перед ней. Надо хоть как-то собраться с силами, чтобы выполнить необходимую работу. Алекс распорядился, чтобы гибель супругов на Оденплан рассматривалась в приоритетном порядке, а дело о наезде на мужчину у университета подождет. Невозможно заниматься одновременно расследованием двух убийств, имея такие ограниченные ресурсы.

Ему становилось горько, когда он думал о ней. Горько от воспоминаний о доме у моря, лестнице и причале. Горько от мыслей о коллекции бабочек, которую он так давно не видел. В жестяной коробке у него лежали еще двадцать два новых вида. Он поймал их голыми руками, эти виды водились только здесь. Если ему когда-нибудь представится возможность пополнить свою коллекцию, они станут ее украшением. Зачем ему эти бабочки? Разве он не вырос? Через несколько недель ему исполнится шестнадцать. Он раздраженно пнул камень и вскрикнул от боли.

Я раскрыл глаза так широко, насколько это было возможно. И пересчитал полосы на фуфайке. Замечательные широкие полосы — две белых и одна красная от воротника до груди Галлен, где полосы изгибались; пять красных и четыре белых от груди до выступа бедра. Где я и пристроил свою голову.

Тем не менее вся новая информация касательно дела о сбитом мужчине поступала к Фредрике и ни к кому другому. Она прочла рапорт криминалистической лаборатории: на одежде мужчины были найдены частицы вещества, подтверждающие, что его не только сбили, но и переехали машиной. На куртке были обнаружены следы автомобильного лака. В лаборатории пытались установить, что это за лак, чтобы сопоставить его с лаком подозреваемого автомобиля, если таковой найдется.

Однажды он взял с собой на прииск пистолет и патроны. Установил на дерево жестяную коробку и отошел на десять шагов. После седьмого выстрела он попал в коробку. Потом попадал каждым вторым выстрелом. Он долго упражнялся. Отстрелял целые серии. И, наконец, наловчился стрелять гораздо точнее. Затем он принялся жонглировать пистолетом. Получалось гораздо хуже, чем с ножом. Оружие было большим и тяжелым, спрятать его в ладони было невозможно. Но Мино заставил пистолет танцевать вокруг тела, периодически пряча его в укромных местах. Он решил тренироваться ежедневно.

Внезапно он услышал тяжелое дыхание и сопение. С ружьем наперевес к нему бежал Хуан.

Эти полоски расслабляли куда лучше, чем подсчет овец.

Она прошлась дальше по списку сообщений. Про отпечатки пальцев мужчины из угрозыска пока что ни слова. С раздражением она взяла телефонную трубку.

– Кто это, Карлос? – закричал он. – Их много? Ты ранен? Ты ведь не подстрелил никого из людей Зомозола?

— Ой, а я как раз хотела позвонить, — живо отозвалась женщина на другом конце провода.

Мино успокоил его и заметил разочарование в глазах Хуана, когда тот услышал, что юноша просто упражнялся в стрельбе. Хуан Ибаньез настолько помешался, подумал Мино, что решил, что революция начнется, когда угодно и где угодно, даже в этом горном ущелье, где нет никаких других опасностей, кроме ядовитых змей.

— Или моржей, Графф, — донесся откуда-то голос Зигги, — резвящихся в воде веселых моржей.

Фредрика удивилась, услышав почти что щебетание, — когда она была там два дня назад, с ней говорили иначе.

Они вместе спустились в домик, и Мино приготовил острое блюдо из овощей, состоявшее из свежих побегов кактуса, зеленого перца, кукурузы и листьев серенги. Хуан выпил вина и заснул после обеда.

— Ладно, заканчивай. Я с тобой, — сказал я.

— Как здорово! — ответила она, стараясь изобразить такое же воодушевление.

Однажды снова приехал Винсенте. Брат увидел его грузовик со своего наблюдательного пункта. Мино обрадовался доброму ботанику. Пока они заносили ящики с провизией в дом, Мино объяснил сеньору Ибаньезу, как обстоят дела с его братом – и то, что он думает, что Мино – его сын Карлос.

– Ну и хорошо, – сказал Винсенте.

У нее не очень получилось. Но собеседница этого, по всей видимости, не заметила.

— Ну конечно, Графф, — откликнулась Галлен.

Хуан пристал к брату с расспросами. Пишут ли газеты что-нибудь об Эстебаре Зомозоле? Умерли ли какие-нибудь из деревьев, посаженных Винсенте? Сеньор Ибаньез лишь с сожалением качал головой.

— Я пробила его по нашей базе данных и нашла.

– Но «Черное войско» опять убило троих собирателей бананов. Говорят, что они были членами коммунистической партии CMC. «Черное войско» пришли ночью в черной форме и черных капюшонах на головах. Я думаю, начальник Аквирра – их член.

Винсенте глотнул кактусового вина брата.

Слова женщины пронеслись по телефонному проводу, и Фредрику как током ударило.

Планы

И снова повторилось то же самое, что и в прошлый визит Винсенте: братья сидели за столом, опустошая одну за другой винные бочки. Время от времени они провозглашали громкие тосты за прошлое, настоящее и будущее. Оба постоянно называли Мино Карлосом. Откупорив пятую бочку, Хуан, шатаясь, вышел в темноту ночи и подорвал большой заряд динамита. Из-за этого высоко в горах над ними сорвался валун. Со страшным гулом он скатился вниз, едва не унеся с собой домик.

— Неужели? — поразилась она.

– Вот так, hermano, – прогундосил Хуан, – вот так загудит вся страна через пару недель!

Перед самым наступлением ночи я преодолел себя и совершил длинную прогулку вверх по течению к рыбному месту, где я мог перейти вброд разбросанные горные ручьи. Я преодолел их все, пока Галлен ездила в Сингерин за пивом.

На следующее утро, когда Мино проснулся, братья спали за столом, положив руки друг другу на плечи. Мино вышел на улицу и увидел, что сорвавшийся валун перекрыл ручей. Образовалась большая и довольно глубокая запруда. Без малейших сомнений Мино нырнул в холодную чистую воду. Он долго плавал, погружаясь на дно и всплывая наверх. А затем высох на солнце.

— Да, да, — торжествовала собеседница. — Вы помните ограбление инкассаторского автомобиля в Упсале на прошлой неделе, около «Форекса»?

Мино проводил Винсенте до машины. Хуан занял свой пост на наблюдательном пункте.

Сердце Фредрики екнуло. «Форекс»!

– Можно мне называться Карлосом Ибаньезом? – спросил Мино.

До ее возвращения у меня уже горел костер, и шесть очищенных форелей ждали волшебной сковородки фрау Фрейны.

– Claro, – ответил ботаник, кивая тяжелой от похмелья головой. – Можешь считать себя настоящим Ибаньезом. Нас осталось не так много. Ты Карлос Ибаньез.

— Да, конечно, — быстро ответила она.

Большие самородки попадались все реже. Однако Мино продолжал работать не покладая рук. Его собственный кожаный мешочек стал большим и тяжелым. Как-то однажды он обратил внимание на что-то сверкающее в земле, которой он наполнял свой лоток. Но ведь таких крупных самородков не бывает! Он выкопал эту штуковину из земли и промыл ее в ручье. И вдруг увидел, что это такое. Украшение. Настоящее золотое украшение! Прекрасно выполненный жук или крабик, чуть крупнее ногтя его большого пальца. Мино сразу же понял: оно принадлежало древним индейцам. Много столетий назад они жили здесь и добывали золото.

В моей голове было ясно. Никогда не лишне строить планы в отношении денег — это отвлекает от других планов, более неопределенных.

Мино поднял украшение так, чтобы солнечные лучи осветили его. Внезапно он все понял: оно принадлежало дочери Таркентарка – самой красивой женщине на планете, Тамбурину Джунглей. Она носила его на шее на цепочке. А теперь он его нашел. Это знак. Очень важный знак.

За обедом Мино сказал:

Мы поговорили о том, куда нам ехать дальше, и Галлен решила, что лучше всего в Вену, поскольку там я знаю, где искать работу; но в основном из-за того, как мне кажется, что после краткого знакомства с Мариацелем Галлен захотелось городской жизни — какой она себе ее представляла. Я забеспокоился, что она будет настаивать на этом, хотя не мог не признать, что Вена наиболее подходящее место для того, чтобы найти работу нам обоим. И теперь я спорил лишь об одном: там нам придется потратить больше денег, чем где бы то ни было, пока найдется эта чертова работа. И той суммы, на которую мы можем хорошо питаться и с комфортом спать целых две недели в другом месте, хватит дней на пять-шесть в Вене — если нам захочется есть. Мы по-прежнему можем проезжать мимо пригородов по ночам и останавливаться в виноградниках — если нас только не загрызут сторожевые псы. А в Вене так просто не пропитаться, это как пить дать.

– Я подумал кое о чем важном, отец, – Мино всегда называл Хуана отцом, чтобы не путать его.

– Хорошо, Карлос, хорошо. Все важное важно.

Но с другой стороны, на природе слишком много мест, где могут прятаться разные видения — и внезапно накидываться на меня. Возможностей для мечтаний в городе гораздо меньше, это точно, так что Ганнес Графф будет подвержен там этому реже.

– Революция, – продолжал Мино, – ей же нужно где-то начаться. Кто-то должен ее начать. Возможно, Эстебар Зомозол забыл о революции и уплетает свинину с кукурузными лепешками. Или, может, «Черное войско» давно его застрелили и бросили на съедение белым грифонам.

Одним словом, вечером в воскресенье, после того как мы поели, мы сидели с пивом и снова говорили об этом.

Мино заметил, что у Хуана почернели глаза.

— Я думала, — сказала Галлен.

– Так что я решил уехать. Уехать, чтобы начать революцию. Может быть, я найду Зомозола, а может быть, и нет. Quien sabe? У меня есть оружие, я молод и силен. А ты будешь стоять на скале и наблюдать. И однажды ты увидишь черный дым на горизонте. Это начнется революция. И я приведу сюда целую бригаду, которой ты будешь руководить.

Что ж, думать — это хорошо, особенно так суетливо, как ты. К тому же, похоже, это занятие отвлекало Галлен от мыслей о ее первом чиханье. Но никому не следует задумываться над этим слишком долго, я в этом убежден.

Хуан Ибаньез долго размышлял над этой длинной речью. Его взгляд метался из стороны в сторону. Потом он собрался с силами.

— Самое неприятное заключается в том, — важно начала она, — что нам понадобится больше денег, чем у нас имеется в данный момент. Ведь у нас уйдет время, пока мы найдем работу в городе. До первого оплаченного чека.

– Claro, – сказал он. – Это единственное правильное решение. Я отправлю с тобой все необходимое для начала революции. На следующий день Мино собрался. Кроме мешочка с золотыми самородками, у него были с собой пистолет, нож и жестяная коробка с бабочками. Хуан надел ему через голову четыре патронташа, положил в карманы упаковки с динамитом и капсюли, повязал на пояс несколько метров фитиля и вручил новенькое ружье. Зеленое шерстяное пончо Карлоса закрывало всю амуницию. На голову Мино надел старую шляпу, в которой торчало красное перо. Это был секретный знак для людей Зомозола, которых он мог встретить. Под весом свинца, золота и взрывчатки Мино едва мог двигаться. Он обнял Хуана и увидел слезы в его глазах. А потом ушел.

Он обернулся один раз и помахал: Хуан недвижимо стоял на своем наблюдательном пункте, вытянув сжатый кулак в небо. Мино знал, что он так и будет там стоять, терпеливый, как кактус, постоянно на стреме.

— Совершенно верно, — согласился я. — Мне кажется, ты это поняла.



— Да, но это можно решить, — сказала она, перекинув через плечо свою длинную золотисто-каштановую косу. Она демонстрировала ее мне, словно торговец, предлагающий спелый овощ или фрукт.

Не дойдя до главного шоссе, ведущего в город, Мино избавился от ружья, фитиля, динамита, капсюлей и патронташей. И от безобразной шляпы. Пончо он оставил себе, оно было очень приятным. На тонком кожаном ремешке на шее у него висело драгоценное украшение, которое он нашел. То самое, что принадлежало Тамбурину Джунглей.

— Очень красивые волосы, — сказал я, озадаченный.

Первую ночь он провел на обочине, вторую – на заднем сиденье сломанной машины, стоявшей посреди банановой плантации. На третий день он добрался до города.

Твердыми уверенными шагами он шел по улицам. Смотрел в глаза прохожим. Спокойно плевал вслед встречным коммандерам. Он был сыном золотодобытчика, его имя – Карлос Ибаньез.

— Да, так вот я их продам, — объявила Галлен. — За волосы для париков очень хорошо платят.

Хуан рассказал ему, что нужно сделать с самородками. На улице под названием бульвар Эстрейта находился особый банк. Там принимали золото и выдавали крацы. Мино отыскал это место и выложил на стол мешочек с золотом. Сотрудник банка попросил его предъявить удостоверение, и Мино показал ему паспорт.

— Продашь? — поперхнулся я. Ее слова поразили меня словно гром.

– Хорошо, – сказал мужчина. – Что, у старика уже ноги не ходят, что он отпускает своего птенца в большой мир с таким количеством золота?

— Нам только нужно найти какой-нибудь салон красоты в пригороде, — сказала Галлен.

– Нет, сеньор, – ответил Мино, – мой отец слишком привязался к домашнему кактусовому вину и не может провести без него ни дня. Поэтому он отправил меня.

— Откуда ты знаешь о париках? — спросил я.

Сотрудник рассмеялся и взвесил золото. Потом заполнил какие-то бумаги и выдал Мино чек вместе со стопкой банкнот.

— Мне рассказывал Кефф.

– Muchas gracias, – вежливо поклонился Мино и вышел.

Купив себе новую одежду и обувь и сытно отобедав, он отправился бродить по городу. Он долго простоял, рассматривая руины сгоревшей тюрьмы. Довольная улыбка расплылась на его лице.

— Этот чертов Кефф? — воскликнул я. — Что он может знать об этом?

Потом он зашел в магазин и купил бумагу, конверт и ручку. Потом он пошел на почту и написал письмо Марии Эстрелле Пинья. Письмо было таким:



— Во время войны он был в Париже, — пояснила она мне. — Он рассказывал, что даже тогда это было очень выгодное дело… дамы продавали свои волосы.

«Моя возлюбленная Мария Эстрелла!

Я нашел украшение Тамбурина Джунглей. Я отдам его тебе, если нам когда-нибудь доведется встретиться. У меня все хорошо, но я пока не решусь показаться в том городе, где ты живешь. Я надеюсь, ты ухаживаешь за Мами и приглядываешь за моими бабочками. Вы с матерью можете переехать в мой дом, если хотите. Я постоянно думаю о тебе. Надеюсь, ты получишь мое письмо. Это первое письмо в моей жизни. Люблю тебя.

— Во время войны в Париже? — повторил я. — Насколько мне известно, волосы у них просто выдирали, а не покупали.

Целую, Марипоса Мимоса».



— Да, у некоторых — возможно, — согласилась Галлен. — Но теперь это модный бизнес. Из натуральных волос получаются отличные парики.

Мино несколько раз перечитал письмо, потом с гордостью положил в конверт и запечатал его. Потом он написал ее имя, название района, принадлежавшего соляной компании, название города и, наконец, страны. Так оно должно было дойти. Он торжественно положил письмо на прилавок и купил марки.

Ночь он провел на скамье в парке, с головой укрывшись пончо.

— Кефф говорил тебе, что он был в Париже?