Глава 34. Галифакс

Джек позвонил в офис Мишель Махер с мобильного телефона, по дороге в аэропорт. В Лос-Анджелесе было раннее утро, но трубку сняли – в Массачусетсе на три часа больше. Говорила милая медсестра по имени Аманда, она сказала Джеку, что у доктора Махер пациент.

Джек изложил Аманде, кто он и куда собирается, добавил, что ходил с Мишель в одну школу (и хватит на этом пока).

– Я все про вас знаю, – сообщила Аманда. – Мы ее чуть не убили на месте, когда она отказалась пойти на оскаровскую церемонию с вами.

– Вот оно что.

– Так вы собираетесь с ней обедать? – спросила Аманда.

Он понял, что в больнице все знают про посланное ему письмо, наверное, Аманда его и печатала.

Джек сказал, что намерен заглянуть к доктору Махер на пути домой из Галифакса, он уже забронировал обратный билет с остановкой в Бостоне. Если Мишель свободна в тот вечер или следующим утром, то все в порядке, но других возможностей у Джека нет.

– Ага, значит, мы договорились уже и до ужина! – восхищенно воскликнула Аманда. – Значит, в программе обед и ужин! А там, глядишь, и завтрак!

Джек сказал, что позвонит Аманде позднее из Галифакса, просто уточнить, что все в силе.

– Предлагаю вам остановиться в «Чарльз-отеле» в Кембридже, оттуда до больницы рукой подать, могу забронировать вам номер, – предложила она. – В отеле есть спортзал, бассейн и все остальное.

– Спасибо, Аманда, – сказал Джек, – как мило с вашей стороны. Особенно если у доктора Махер найдется время со мной встретиться.

– Чего вы церемонитесь? Ишь ты, доктор Махер! – возмутилась Аманда.

Он не стал просить ее бронировать номер на другое имя, и так вся больница, если не весь Бостон, будет знать, что Джек Бернс в городе и остановился там-то.

Джек, конечно, очень хотел снять фильм в городе своего рождения, и его интерес к взрыву в Галифаксе не остыл, но это вовсе не значило, что ему очень нравилась роль проститутки-трансвестита, страдающего амнезией. Чем больше Джек размышлял о сценарии, состряпанном Максвини, тем меньше ему нравилась мысль останавливаться в гостиницах под именем такого персонажа. В Галифаксе для разнообразия Джек зарегистрировался под собственным именем.

Он поблагодарил Аманду за любезность и дал ей номер своего телефона в Галифаксе, а также номер мобильного – вдруг Мишель решит ему позвонить.

У Джека была с собой целая гора литературы для чтения в самолете, начиная со сценария Максвини, который он прочел дважды. Назывался он «Взрыв в Галифаксе» и написан был по мотивам романа Майкла Берда «Убитый город», документальной хроники катастрофы в столице Новой Шотландии, изданной в 1967 году. Книга Берда оказалась лучшим, что взял с собой в самолет Джек, – Максвини обошелся с ней как мясник.

Итак, 6 декабря 1917 года в узком месте пролива, соединяющего залив Бедфорда с гаванью Галифакса (и далее – с Атлантикой), столкнулись два корабля. Французское судно «Монблан», груженное боеприпасами (две тысячи тонн пикриновой кислоты и двести тонн тротила), отправлялось в Бордо, норвежское судно «Имо» прибыло в Галифакс из Роттердама и собиралось далее плыть в Нью-Йорк.

После столкновения на «Монблане» начался пожар, не прошло и часа, как смертоносный груз взлетел на воздух. Люди со всего города собрались смотреть на пожар, они не подозревали, что тоже взлетят на воздух. Погибли две с лишним тысячи человек, девять тысяч были ранены, а двести человек навсегда лишились зрения.

Взрыв сровнял с землей северную часть города, она обратилась, пишет Берд, в «пустыню, гигантскую горящую мусорную свалку». Погибли сотни детей. Получили повреждения буквально все корабли, стоявшие в гавани, серьезнейшим образом пострадали сами причалы и доки, а равно казармы Веллингтона и Дартмут (район на северном берегу пролива), куда высадились спасшиеся с «Монблана» капитан и команда.

Джек решил, что с точки зрения актерской работы самый сложный персонаж в книге – это капитан французского судна Эме Ле Медек, «невысокий», по словам Берда, «ростом не выше 170 см, крепкого телосложения, с аккуратно подстриженной черной бородой; несмотря на моложавое лицо, выглядел он внушительно, ему подчинялись». Современник Медека говорит, что капитан был «приятный, но порой мрачноватый человек, иногда даже жестокий, неплохой моряк, но без искры божией».

Джек был чуть повыше, конечно, но как актеру ему нравилась внешность капитана, притом он обожал имитировать иностранный акцент.

Следствие обратило особое внимание на тот факт, что лоцман, выделенный «Монблану», Фрэнк Маки, не говорил по-французски; Медек знал английский, но говорил на нем неохотно, не любил, когда его плохо понимали. Поэтому Маки и Медек общались жестами.

Джеку все нравилось в жестоком французе, он считал, что режиссеру стоило предложить ему именно эту роль (а сценаристу, конечно, строго придерживаться исторических фактов; события сами по себе чрезвычайно интересные, не было ни малейшей нужды изобретать вымышленных персонажей в нагрузку к историческим).

Канадский суд в Галифаксе признал виновными в катастрофе капитана Медека и лоцмана Маки, Верховный суд Канады позднее определил взаимную ответственность капитанов. А дело было в том, что на «Монблане» плыли одни лишь французы – которые, в глазах жителей Новой Шотландии, да и всех англоговорящих канадцев, виновны во всем сразу.

Корнелия Лебрен, француженка, считала, что на Медеке лежит лишь половина вины за катастрофу. Французское правительство не стало преследовать капитана, тот спокойно ушел на пенсию в 1931 году, а затем получил орден Почетного легиона. Но франкофилия никак не могла объяснить ее почти материнское отношение к сценарию Максвини, в котором Медек – персонаж глубоко второстепенный, да и сама катастрофа играет лишь фоновую роль. Максвини же интересует другое.

Берд пишет, что после взрыва галифакские проститутки уехали в Торонто и Монреаль, вернувшись домой лишь много позднее, «когда условия в городе улучшились». Но некоторые, немногие, шлюхи остались – и не прогадали, «заработав кучу денег». Видимо, именно эта «реплика в сторону» о жизни проституток и произвела на Максвини неадекватное впечатление.

Сценарист начинает свой рассказ на улице Уотер-стрит (которой Берд уделяет некоторое внимание), там в дверях стоит проститутка и смотрит вслед покинувшему ее клиенту, «морскому торговцу», который направляется в гавань. Дело происходит ранним утром, «Монблан» вот-вот взорвется.

Она задержалась снаружи слишком долго – взрывная волна срывает с нее одежду, парик и поднимает ее в воздух. Пораженные зрители с ужасом видят, что на воздух взлетел мужчина! Он совсем голый, да к тому же весь охвачен пламенем. Разумеется, это Джек Бернс, кто же еще?

Город лежит в руинах, и потерявшую память переодетую шлюху везут в больницу. Вокруг – картина не для слабонервных. Берд пишет: «На Кемпбелл-роуд располагался протестантский приют для сирот; под обвалившейся крышей погибли все, двести с лишним детей, воспитатели и обслуживающий персонал. Те, кто не умер сразу, медленно сгорели заживо». И на этом фоне сценарист хочет, чтобы зрители в данный миг жалели Джекова персонажа, какую-то переодетую шлюху?

В общем, среди обожженных женщин и детей симпатичная медсестра выбирает себе как объект для жалости именно его. Дальше развивается роман, у больного постепенно восстанавливается память, восстановление же Галифакса происходит где-то на втором плане.

Трансвестит не помнит, кто он такой, – разумеется, он не понимает, отчего это он оказался голым и взлетел, объятый пламенем, над Уотер-стрит в девять утра в тот судьбоносный четверг. Выздоровев, он покидает больницу, но медсестра приглашает его жить у нее.

Затем, конечно, следует неизбежная сцена обретения жертвой взрыва памяти – тоже, согласитесь, отличный сюжетный ход для Джека Бернса. Медсестра ушла в больницу, а Джеков персонаж просыпается в ее спальне. Он замечает на стуле ее форму, вчерашнюю одежду. Он надевает ее и смотрится в зеркало – ну, вы уже все поняли, следует туча врезок из прошлого, всякие жуткие штуки, какие этот господин выделывал в женском платье.

Зрителям затем предлагают посмотреть на взрыв еще раз – только теперь как на финальную точку в жизни проститутки-трансвестита. И как только Максвини до такого додумался? Где он вычитал эту пошлятину? Только не у Берда, который писал: «В единый миг в Галифаксе погибло больше людей, чем в любой из налетов немецких бомбардировщиков на Лондон во Вторую мировую войну».

Джек терпеть не мог такие рабочие встречи – когда сценарий ему откровенно претит, а вот режиссер и идея самого фильма нравятся. Он знал, что его воспримут как капризную звезду, вмешивающуюся не в свое дело и пытающуюся переделать сценарий в собственных эгоистических интересах (ну конечно!). А в этот раз особенно – ведь Джек только что получил «Оскара» за сценарий и теперь будет учить Дуга Максвини писательскому ремеслу, забыв, что тот не новичок, а известный писатель.

Джек начал думать (еще в самолете), а за каким чертом он вообще собрался в Новую Шотландию, если не считать интереса к городу своего рождения. В самом деле, эта поездка может негативно сказаться на результатах терапии, как и предупреждала мексиканка-психиатр.

Джек поселился в отеле «Принц Георг», заказав столик в ближайшем ресторане под названием «Пишущая братия», который располагался точно напротив собора Св. Павла, где Уильям Бернс некогда играл на органе, а недалеко оттуда, на улице Арджайл, находился приходской дом при соборе, куда добрые англикане поместили беременную мать Джека. Возможно, там он и родился, ведь кесарева сечения на самом деле не потребовалось.

Собор построили в 1750 году из гальки, обшитой досками. В память о взрыве здесь оставили одно поврежденное стекло на втором этаже – прозрачное, со странным отверстием, по форме похожим на человеческую голову в профиль. Джеку показалось, что это профиль его мамы.

Орган в соборе Св. Павла с белыми и синими трубами был сооружен в память об органисте, умершем в 1920 году; еще одна табличка гласила:

Во славу Божию

А также в память о Натали Литтлер (1898–1963),

главном органисте собора в 1935–1962 гг.

Видимо, новый органист потребовался церкви как раз в 1962 году. Упоминаний об Уильяме Бернсе Джек на органе не обнаружил, и к лучшему, – Джек надеялся, что он еще жив. В Галифакс отец прибыл в 1964 году, а когда уехал – бог его знает. Кажется, сам собор забыл, что в нем играл Уильям Бернс.

Джек вышел из собора на Старое кладбище, что на Беррингтон-стрит, и повернулся лицом в сторону гавани. Он подумал, как все повернулось бы, останься они с мамой в Галифаксе, – вдруг им было бы тут хорошо.

Он сразу понял, что окно с пробитым профилем – куда лучший материал для фильма о катастрофе, чем дерьмо, которые выжал из себя Дуг Максвини. Джек чувствовал себя неудобно – в самом деле, провести столько часов в самолете, чтобы поучаствовать в деловом разговоре о фильме, который никогда не будет снят. По крайней мере, не будет снят с Джеком в роли переодетой шлюхи.

Хуже того, Джек совсем не хотел видеться с Дугом Максвини. Он решил, что просто объяснит все лично Корнелии Лебрен и этим ограничится. Джек хорошо знал, какого количества ненужных разговоров можно избежать, если сразу выложить все начистоту.

Корнелия остановилась в одном с ним отеле, но Эмма научила его выражать мысли в письменном виде – особенно когда эти мысли нелицеприятные. До обеда у Джека как раз нашлось время вернуться в отель и излить на бумаге все, что он по-хорошему должен был сказать Корнелии по телефону, не покидая Лос-Анджелес.

Джек объяснил, что в Галифакс его привели личные причины, однако с фильмом он не намерен иметь ничего общего, потому что сценарий превращает трагедию в фарс. Он написал, что ему нравится капитан Медек как персонаж, ему было бы интересно узнать об этом человеке побольше; отметил, что его, Джека, лицо весьма подходит для такого персонажа, а также что он хорошо умеет изображать людей с медековским характером – мрачных и склонных к жестокости. Ну и про иностранный акцент не забыл.

В истории про взрыв в Галифаксе, писал Джек, есть и другие хорошие персонажи. Например, Фрэнк Маки, лоцман, не говоривший по-французски. А еще – адвокат норвежской судовладельческой компании Берчелл, роль, которую с руками, оторвал бы любой актер. Берчелл в те годы был лучший специалист по морскому праву на западном побережье Атлантики, по словам Берда, «способный на самые мерзкие приемы в суде». Судья на процессе изначально склонялся к мысли о невиновности команды «Имо», да и общественное мнение было не на стороне «Монблана» (и французов вообще), и Берчелл, несомненно, почувствовал здесь повод «для самой яростной атаки на свидетелей».

Когда перед нами такой богатый материал, зачем выдумывать какую-то убогую историю, спрашивал Джек Корнелию Лебрен. На фоне двух тысяч убитых, девяти тысяч раненых и двухсот ослепших – кому какое дело до потерявшего память, парик и одежду трансвестита, который получил лишь легкие ожоги? В общем, Джек написал, что весь сценарий Максвини – «дерьмо, от которого воняет за версту». Доктор Гарсия, возможно, предостерегла бы его от таких слов – с ее точки зрения, это было лишнее отклонение от сюжета – и, как показали дальнейшие события, оказалась бы права. Но Джек в горячности написал именно так.

Он извинился, что зря потратил время мадам Лебрен и мистера Максвини, согласившись на встречу в Галифаксе, в которой, как он теперь понимает, нет и не может быть никакого смысла. Джек добавил, что один взгляд на пробитое окно в соборе Св. Павла дал ему понять, насколько сюжет Максвини «банален», «пошл» и «основан на эксплуатации низменных инстинктов»; Максвини превратил подлинную трагедию в «гнусную мелодраму».

Джек совсем забыл написать, что ему хочется работать с Корнелией – по этой причине он и согласился сначала приехать в Галифакс. Он забыл добавить, что в его карьере было достаточно ролей с переодеванием в женщину; если он когда-то и хотел играть их, то эту свою страсть удовлетворил полностью, с лихвой и давно. Джек – состоявшийся актер и поэтому не считает, что просит слишком многого, намереваясь играть только мужские роли.

Несмотря на эти две оплошности, Джек оставил портье целый ворох бумаг для Корнелии (все на фирменных бланках отеля) и отправился обедать в «Пишущую братию». Вернувшись в отель, он справился у портье, не оставила ли для него сообщения мадам Лебрен; тот ответил, что она в баре.

Джек не очень представлял себе, как выглядит Корнелия Лебрен (низкорослая женщина за шестьдесят, вроде мисс Вурц). Но сразу ее заметил – в Галифаксе немного найдется дам, одевающихся в замшевые брючные костюмы зеленого цвета и красящих губы ярко-оранжевой помадой.

– Корнелия? – осведомился Джек.

– Жак Бернс! – воскликнула француженка и собиралась поцеловать Джека, но между ними влез какой-то крупный волосатый мужик.

Он был крупнее, чем на фотографиях в своих книгах, волосатее, чем самый небритый лесоруб. Джек не смог заставить себя прочесть ни страницы – слишком много в книгах этого мужлана сосен, гнущихся на ветру, серых скал Канадского щита, безжалостного моря, плохой погоды и бухла, да и стиль, как бы это сказать, брутальный. От него к тому же несло перегаром – конечно, это Дуг Максвини. Джек протянул ему руку, но тот и не думал ее пожимать, а левым хуком засветил Джеку в висок. Джек даже не видел, как писатель замахивается.

– Я тебе покажу «дерьмо»! – сказал Максвини, но Джек услышал только «я», потому что рухнул на пол без сознания. Сам виноват – надо было ожидать такой подлости от писаки, сумевшего сделать из взрыва в Галифаксе любовную историю с извращениями.

Джек пришел в себя в своем номере. Он лежал на кровати, в одежде, но разутый; голова трещала. Рядом сидела Корнелия Лебрен, прижимая к его синяку полотенце со льдом. Подонок, пьяная мразь, он же мог меня убить, подумал Джек.

– Это я виновата, – сказала мадам Лебрен. – Я не умею читать по-английски написанное от руки.

– Понятно, – сказал Джек.

– Я попросила Дуги зачитать мне вслух твои замечания. Faux pas, ничего не скажешь. Думаю, особенно ему не понравилось «дерьмо, от которого воняет за версту».

– Ну, там еще были слова «банальный», «пошлый» и «низменный».

– Ну да, плюс он выпил.

– Знаете, мне и самому приходилось читать разгромные рецензии на себя, – сказал Джек, – но я почему-то не стал бить Роджера Эберта своим «Оскаром» по голове.

– Кого бить по голове?

– Не важно. Я в этом фильме играть не буду.

– Я все равно собиралась брать на роль Медека француза, несмотря на твои таланты в смысле иностранного акцента.

Но и без Джека фильм ей снять не пришлось. После терактов 11 сентября того же года деньги на фильм про взрыв в Галифаксе стало решительно невозможно найти – играй в нем хоть Харрисон Форд. Внезапно фильмы-катастрофы вышли из моды (и это продолжалось целый год).

По канадскому телевидению показали все-таки что-то про взрыв, но это было два годя спустя, Джек не стал смотреть. Он даже не знал, документальный это фильм или «художественная постановка», как сказала бы мисс Вурц. Джек знал одно – Дуг Максвини не значился в списке создателей. И пришел к разумному выводу, что Дугу уже никогда не работать с Корнелией Лебрен – она не привыкла, когда в ее присутствии коллеги здороваются с другими коллегами подобным образом.

Мадам Лебрен приложила к его виску полотенце, администрация отеля тем временем прислала в номер врача. Женщина-врач сказала Джеку, что у него легкое сотрясение мозга; кровь пульсировала в виске с такой силой, что он позволил себе не согласиться с диагнозом «легкое». Еще врач наказала ему не спать более двух часов подряд и позвонила портье с наказом будить Джека Бернса каждые два часа – если он не возьмет трубку, надлежало подняться к нему в номер. Кроме того, пару дней ему нужно побыть в покое, завтрашний рейс в Бостон придется отменить.

Ночью, в промежутках между звонками портье, Джеку снилось, что он на съемочной площадке.

– Тишина, пожалуйста, – говорил помощник режиссера, в сотый, кажется, раз.

– Внимание, мотор!

– Стоп, снято.

Во сне он понял, как соскучился по работе. Кажется, он слишком давно не снимался.

Утром Джек прошелся по Беррингтон-стрит, ища, что бы почитать, и наткнулся на книжный магазин под названием «Комната с книгами». Хозяин узнал его и пригласил на чашку кофе; Джек предложил подписать несколько экземпляров «Глотателя», если они, конечно, есть в магазине. Эммин издатель опубликовал сценарий, его часто продавали в одной упаковке с видеокассетой.

Торговца звали Чарльз Берчелл, оказалось, он внук того самого адвоката. Джек рассказал ему, что родился в приходском доме при соборе Св. Павла, Чарльз в ответ рассказал, что после взрыва в ризнице собора развернули госпиталь, а вдоль стен складировали штабелями трупы погибших.

Книготорговец любезно вызвался устроить Джеку экскурсию по гавани. Джек хотел поглядеть на причалы, куда прибывали корабли с иммигрантами. Потом Чарльз свозил Джека на кладбище Фейрвью-Лаун, где похоронены жертвы «Титаника» (ничего не скажешь, повидал Галифакс за свою историю катастроф), и прогулялся с ним между могилами.

Памятник установлен

в память о неизвестном ребенке, чьи останки обнаружены на месте гибели «Титаника» 15 апреля 1912 года

Таких камней было очень много.

Альма Полсон

29 лет

Погибла вместе с четырьмя детьми

Иногда стояли одни имена и возраст.

Тобург Дандрия 8 лет

Пол Фольке 6 лет

Стина Виола 4 года

Госта Леонард 2 года

Иногда – просто цифры.

Погибший

15 апреля 1912

Номер 227

Одно надгробие выделялось на фоне других, там лежало очень много цветов, за которыми было едва заметно имя, «Дж. Доусон». Что-то знакомое, подумал Джек. Чарльз объяснил ему – так звали персонажа Леонардо Ди Каприо из фильма Джеймса Камерона.

– Вы что, хотите сказать, Джек Доусон существовал на самом деле? – спросил Джек.

– Понятия не имею, – сказал Чарльз.

Конечно, под камнем мог лежать совсем другой Дж. Доусон. Персонаж Ди Каприо вполне мог быть выдуман из головы. Но после выхода фильма посетители кладбища жертв «Титаника» клали цветы на эту могилу по единственной причине – они верили, что это тот самый Доусон. Более того – девушки, приносившие цветы на могилу Дж. Доусона, были уверены, что под камнем лежит некто, похожий на Ди Каприо как две капли воды.

– Какая мерзость все это кино, – сплюнул с отвращением Джек. Чарльз долго смеялся.

Но тут-то Джек и понял – вот откуда в волосатую голову этого писаки пришла мысль превратить взрыв в Галифаксе в мелодраму. Идея, что и говорить, тошнотворная – только ее придумал не Дуг Максвини. Он украл ее у создателей «Титаника», он стащил ее с кладбища, где лежат замерзшие в ледяной воде дети!

– Дуг Максвини родом из Галифакса? – спросил Джек у Чарльза, полагая, что тот, как книготорговец, обязан это знать.

– Да-да, родился, вырос и живет в Галифаксе, – сказал Чарльз. – Урод, каких мало, все время лезет на людей с кулаками.

Джек вынес с кладбища жертв «Титаника» чрезвычайно сильное желание выбить из Дуга Максвини последнее дерьмо. Голова и не думала проходить. Даже подленькие удары бывают разные; тот, кто бьет исподтишка не куда-нибудь, а в висок, напрашивается на большие неприятности.

Он вернулся в отель, чтобы немного поспать. Видимо, у него и правда сотрясение, его все время тошнит. Он все удивлялся, почему не звонит Мишель Махер – ну, просто сказать, что ждет его на ужин и тому подобное. Может, стесняется или занята. Спал Джек плохо и недолго. Когда ему в первый раз позвонил портье, он вскочил – и едва не упал, так кружилась голова, перед глазами плыли круги.

Надо ему сломать плечо, нет, вывихнуть его, это он вполне заслужил, решил Джек. В нокаут он меня отправил левым хуком, значит, он правша; ага, стало быть, надо организовать ему вывих правого плеча.

Джек сам позвонил в офис доктора Махер и снова попал на ее медсестру Аманду.

– Привет, Аманда, это Джек Бернс. Я подтверждаю завтрак, обед и ужин.

Он сразу понял, что-то не так; в прошлый раз Аманда была просто счастлива его слышать, сейчас взяла ледяной тон.

– Доктор Махер у пациента.

– Что случилось?

– Все отменяется, и завтрак, и обед, и ужин, – сказала Аманда. – Доктор Махер не желает вас видеть, даже говорить не хочет. Я отменила заказ в отеле.

– Наверное, я вас плохо понимаю. У меня сотрясение мозга.

– Что, девчонка удружила?

– Какая девчонка?

– Люси, кто же еще! Мы видели и фотографии, и все прочее. У вас в Канаде что, новостей нет?

Лицо папарацци возникло перед глазами Джека, словно тот стоял прямо перед ним. Понятно, какой-то помойный листок купил его грязную работу, а сама история (с кое-какими фотографиями, из тех, что поприличнее) попала на телевидение.

– Кажется, вы вляпались по самые уши!

– Я не спал с этой девицей!

– Это я понимаю, только она твердо знала, что вы хотели спать с ней и обязательно переспали бы, если бы она не позвонила матери!

– Это ложь! Это я вызвал полицию! Я вышел из дому и ждал, пока приедут копы!

– У вас в постели лежала обнаженная восемнадцатилетняя девица, у вас даже психиатр общий, – сказала Аманда. – Вы знали Люси еще ребенком, набили морду ее отцу! И зачем вы оставили себе ее трусики и эти ужасные снимки? У вас на столе лежала фотография другой голой девицы того же возраста! А на холодильнике висели фотографии обнаженной женской груди с татуировками!

– Я их все выкинул! – заорал Джек.

– И куда, позвольте спросить? На лужайку перед домом?

– Пожалуйста, дайте мне поговорить с Мишель, – взмолился он.

– Мишель сказала мне так: «Если Джек позвонит, скажите ему, что для меня он слишком странный». Вот как она сказала. – С этими словами Аманда повесила трубку.

Джек включил телевизор. Он не сразу нашел американские каналы, но история с Люси (как ему вскоре доложит Лесли Оустлер) попала и на канадское ТВ. Досмотрев до раздела «Индустрия развлечений», Джек обнаружил, что является новостью номер один.

Журналюги рассказали Люси, что нашли в помойке у Джека ее трусики, а с ними те самые фотографии, про которые она уже им поведала; на это она сказала, ага, значит, Джек решил оставить себе что-нибудь на память и спрятал трусики от полиции, но потом передумал и выкинул их с прочими «уликами». По телевизору показали те самые трусики – совершенно крошечные, можно подумать, Джек украл их у грудного ребенка.

Но что такого в фотографиях этого папарацци, ведь ТВ почти ничего не показало? Придется найти сам помойный листок, иначе я ничего не пойму, решил Джек и отправился к Чарльзу; он книготорговец, знает, где в Галифаксе продают желтую прессу. Оказалось, он уже купил экземпляр.

– Я звонил вам в отель, Джек, но мне сказали, вы спите, – сказал он.

На Джека никто и смотреть не хотел – все продавщицы уже прочли грязную историю и видели фото.

На обложке красовалась голая Люси, висящая у Джека на шее, словно ювелирное изделие в порнографическом стиле. Видно, что полицейские никак не могут ее с Джека снять. Фотографии внутри журнала «уличали» Джека в ничуть не меньшей степени – особенно те, что журналюги вынули из помойки. Розовые трусики мало того что маленькие – они еще и мокрые! Голую Эмму немного подретушировали; Джек решил, что благодаря черной полосе на глазах ее никто не узнает, даже те, кто видел ее в те годы (и кто, кроме Джека, видел ее в те годы голой?). Он, конечно, забыл, что фотографию держала в руках миссис Оустлер.

Из четырех фотографий маминых грудей журнал выбрал лишь одну, заклеив Алисины соски черными полосами. Эммины груди они заклеивать не стали – фотография так помялась в помойке, что этого не требовалось, к тому же в печать пошла только «верхняя половина» девушки (спасибо и на этом).

В статье упоминалась и доктор Гарсия. Джек заранее знал, что она откажется от комментариев, но нашелся ее бывший пациент, который сказал, во-первых, что методы у психиатра «крайне нетрадиционные, на грани фола», во-вторых, что она в самых сильных выражениях советует своим пациентам не заводить романы друг с другом. Джек-то понимал, что доктор Гарсия ни на секунду не поверила в роман между Джеком и Люси; но уже сама форма изложения в журналах такого рода подразумевает намеки на связь, хотя прямых утверждений не делается. И читатели верят! Сам заголовок намеренно вводит в заблуждение, и для истории с Люси желтые подонки нашли идеальный вариант:

Джек Бернс отрицает «грязные инсинуации», но давайте заглянем к нему в мусорное ведро!

Он не совершил ровным счетом ничего, но желтая пресса сумела выставить его виновным буквально со всех сторон. «Слишком странная» история, по выражению Мишель Махер.



Чарльз Берчелл был добрый малый, он принес Джеку самые искренние соболезнования. Вернувшись в отель, Джек едва не упал от головной боли. Он принял пару таблеток и даже не запомнил какие.

Чтобы развеяться, он позвонил себе домой в Лос-Анджелес и прослушал сообщения на автоответчике. Джек не прогадал, настроение резко улучшилось. С соболезнованиями звонили Боб Букман, Ричард Гладштейн, Алан Херготт и даже Бешеный Билл Ванфлек из Амстердама (Джек потом узнал, что его подружка первой на всем голландском ТВ пустила историю с Люси в эфир). Кто-то из Старинных Подруг позвонил Лесли Оустлер, она рвала и метала:

– Я поверить не могу, что ты оставил этот Эммин снимок и фотографии мамы! Джек, ты кретин, ты полный идиот!

– Удивлена, что ты мне не позвонил, – мягким голосом обратилась к нему доктор Гарсия. – Надеюсь, ты передумал заезжать в Бостон, а если нет, то надеюсь, что передумала Мишель. Не советую также пытаться выйти на Люси, Джек. Думаю, нам надо что-нибудь придумать, ты слишком много времени проводишь у меня в приемной. Только вообрази себе, что будет, если ты наткнешься у меня на ее мать.

Джек диву давался, и как только репортеры пропустили эту вкусную деталь – мать Люси тоже лечится у доктора Гарсия (любой бы догадался, что мать такой дочери обязана иметь своего психиатра, как же они не проверили?).

Одна из молодых матерей в приемной однажды объяснила Джеку, что доктор Гарсия не похожа ни на одного психиатра, с какими ей приходилось иметь дело, – а именно, к ней не обязательно записываться на прием заранее. Видимо, решил Джек, эта пациентка любит посещать врача по первому капризу. Многие юные мамы в приемной говорили, что присутствие других юных мам их успокаивает. Организация в самом деле довольно необычная, чересчур гибкая – ни один психиатр в Нью-Йорке или Вене не позволил бы себе такое (что там, ни один пациент в Нью-Йорке или Вене не согласился бы ходить к психиатру, у которого все сидят в одной приемной и видят друг друга). Но за эту гибкость Джек и любил Санта-Монику.

Он отдал портье свои авиабилеты:

– Мне надо завтра быть в Лос-Анджелесе, найдите мне какой-нибудь вариант, чем прямее, тем лучше. Только, пожалуйста, без посадки в Бостоне.

Потом Джек пошел в «Пишущую братию» – он весь день не ел и был жутко голоден.

Он сел за маленький столик в углу и заказал закуску. В ресторане было полно народу и слишком шумно, хотя это, может быть, Джеку и показалось – он устал и был травмирован. Он сидел спиной к залу, смотрел в окно. Вообще-то он даже книжку с собой прихватил (по рекомендации Чарльза), но не смог читать – сразу же заболевала голова, и шум в ушах делался невыносимым. Самый громкий стол оказался по совместительству соседним, но Джек не видел, кто сидел за ним, а сами говоруны тоже видели лишь его спину.

Речь держал один особенно громкий посетитель. Он хвастался дракой в баре какого-то отеля; по его словам, это был честный кулачный бой.

– Все говорят – борцы, борцы! Тьфу! Оказывается, это сплошное говно и слабаки, даже удар держать не могут! – орал он.

Джек встрепенулся, несмотря на боль в голове.

– Джек Бернс плюхнулся на пол, как коровья лепешка! – хвастался герой друзьям.

Благодаря хронологической терапии Джек давно сделал одно важное открытие – «случайные совпадения» называются таковыми лишь по лености мысли, а чаще всего вовсе не так уж случайны. Конечно, сказал бы иной рассказчик, Джек случайно оказался в одном ресторане с Дугом Максвини на следующий вечер после того, как жирный волосатый писака послал его в нокаут запрещенным приемом. Но ведь Галифакс – маленький город, а ресторан «Пишущая братия» – популярное место.

Джек обернулся, но увидел лишь широченную спину Максвини; зато его узнал один из сотрапезников писателя. По его лицу Джек сразу понял, что они и думать не думали, что поверженный в «честном бою» борец сидит в двух шагах от их стола. Максвини, стало быть, рассказывал это просто так, а не с целью поиздеваться над Джеком. Тут Джек встал из-за стола и подошел к говорунам; друзья успели сообщить писаке, что Джек Бернс здесь и все слышал, но жирный боров и бровью не повел:

– Недомерок распластался на полу, что твоя камбала!

Джек стал рядом с Максвини и чуть-чуть сзади. За столом сидели три пары, он не смог понять, кто с кем. Двое мужчин улыбались Джеку – не улыбались даже, а именно ухмылялись, довольные, – лица женщин, напротив, ничего не выражали, их обладательницы ждали, что будет дальше.

– Я хотел извиниться, – обратился Джек к Максвини. – Заметки по поводу сценария, попавшие к вам в руки, вам не предназначались. Я никогда бы не стал выражаться столь откровенно, если бы знал, что вы их прочтете. Корнелия показала вам эти листки потому только, что не смогла разобрать мой почерк. Оказывается, она не читает рукописные тексты по-английски. Надеюсь, вы понимаете, что все произошедшее – нелепая случайность. Я ни в коем случае не стал бы говорить ничего оскорбительного лично вам.

Приятели Максвини расплылись в самодовольных ухмылках до самых ушей – но женщины оказались умнее; впрочем, женщины всегда лучше мужчин читали намерения Джека Бернса.

Джек вовсе не извинялся – он попросту следовал принципу «вежлив дважды», которому его научила миссис Уикстид. Сейчас был второй раз; в первый раз Джек был вежлив в баре отеля, когда протянул ему руку. Разумеется, он прекрасно знал – Максвини слишком пьян и слишком воинствен, чтобы понимать такие тонкости. Писатель просто продолжил свой рассказ:

– Француженка вызвала портье, и они вместе уложили Джека Бернса на тележку для багажа и увезли в его номер, как какого-нибудь грудного ребенка в коляске!

Мужчины расхохотались, женщины же сжались в предчувствии чего-то страшного.

Джек положил руку Максвини на затылок и сразу понял, что тот куда его сильнее; тем не менее он стал легонько наклонять гигантскую волосатую голову толстяка в тарелку. Великан тут же оперся обеими руками на стол и попытался встать. Джек на это и рассчитывал. Он вовсе не думал удержать Максвини одной рукой, а лишь хотел заставить его раскинуть руки и опереться о стол, потому что в такой позе толстяк и пикнуть не успеет, как Джек возьмет его в полный нельсон.

Он пропустил руки под мышками у Максвини и соединил их в замок у него на затылке, после чего с легкостью опустил жирную морду волосатого хама в стоящую перед ним тарелку с паэльей – ох и глубокая, голова писаки погрузилась в нее по самые уши (и паэлья горячая, отметил Джек, – его запястья тоже ушли в еду). В разные стороны полетели креветки и куски колбасы. Максвини возил головой по тарелке, как боров, искал, как бы воздуха вдохнуть.

Полный нельсон – запрещенный прием в борьбе по целому ряду причин. Разумеется, этим захватом легко сломать противнику шею, это верно, но со спортивной точки зрения главное другое. Обездвижить противника полным нельсоном невозможно (если только не сломать ему шею), а возможностей безопасно освободиться из захвата почти нет. Получается, полный нельсон не только опасен для жизни, но и затягивает время схватки, не давая никому преимущества.

Скинуть Джека, стало быть, Максвини не мог – опереться не на что, особенно сидя на стуле. А Джек знай себе водил его мордой по тарелке, прижал ко дну лбом – судя по издаваемым им звукам, в нос писаке попал рис. Ухмылки давно исчезли с лиц его приятелей, Джек внимательно за ними наблюдал. Если бы кто-то из них решился встать, он сменил бы полный нельсон на двойной захват правой руки – в результате правый локоть Максвини зашел бы ему за ухо, и писака получил бы намеченный Джеком вывих (плечо выскочило бы из сустава), а заодно, скорее всего, и перелом ключицы, – а потом схватился бы с тем из дружков Максвини, который посильнее.

Но Джек сразу понял – драться эти трусы не намерены; все они остались на своих местах. Им было ясно как божий день, что силенок скинуть Джека у их приятеля явно маловато, а они и вполовину не такие могучие. Женщины задергались – стали переглядываться и смотреть на Джека (на Максвини в тарелке никто даже не взглянул).

Максвини, казалось, до сих пор ест, но звук изменился. Если он станет задыхаться, решил Джек, я вышвырну его из кресла и сдавлю ему живот, пока он не выблюет все, что съел за день. Не потребовалось – писатель просто дышал с присвистом, словно храпел. Толстякам неудобно дышать, когда грудь прижата к животу, а тут еще эта паэлья.

– Все говорят – писатели, писатели! Тьфу! Они даже есть с закрытым ртом не могут! – весело сказал Джек, обращаясь скорее к приятелям Максвини, чем к нему самому.

Одна из женщин улыбнулась – непонятно, следует ли из этого, что она с Максвини.

Джек хорошенько надавил подбородком на макушку писаки; он хотел быть уверен, что тот его слышит.

– Видишь ли, дружок, с твоим сценарием вот еще какая штука, – сказал Джек. – Ты подумай только – какая судьба уготована проститутке-трансвеститу в 1917 году в городе, полном матросов? Он и недели бы не прожил в Галифаксе, куда там до взрыва дотянуть – за такие дела его зарезали бы, как цыпленка. Понимаешь? Твоя байка не только пошлая и банальная – она начисто лишена правдоподобия.

Джек понял, что Максвини хочет что-то сказать в ответ, но решил еще немного покормить его паэльей. Вместо писаки к Джеку обратилась улыбнувшаяся ранее женщина:

– Кажется, Дуги намекает, что не против послушать рассказ про Люси.

Наверное, решил Джек, она все-таки с ним, может, даже замужем за этой свиньей. Примерно его ровесница, то есть за пятьдесят.

– С удовольствием. Люси куда моложе любой из вас, сиськи налитые и торчат, не то что у присутствующих здесь дам, а за ее ноги и все остальное вы, не думая, продали бы душу дьяволу, да только он не купит, больно скверный обменный курс, – сказал Джек таким тоном, что ему позавидовал бы сам Радужный Билли; теперь ухмылочки пропали и с женских лиц.

– Пожалуйста, только не делайте ему больно, – сказала та же женщина.

– Вот это другой разговор, что же вы сразу с этого не начали, – откликнулся Джек и чуть-чуть разжал полный нельсон. – Ну что, приятель, надеюсь, теперь ты понял – стоило мне только захотеть, и целым бы ты не ушел.

Максвини попытался кивнуть.

Джек отпустил его и сделал шаг назад – на всякий случай, вдруг писака вскочит и начнет махать руками. Но толстяк остался на месте, вид у него как у побитого пса, поджавшего хвост.

Осаженная Джеком женщина сразу принялась хлопотать вокруг писаки, вынула из волос и бороды рис, а также несколько креветок и кусков колбасы с курицей. Она сделала все, что могла, но шафран голыми руками не возьмешь – борода, волосы и лоб писателя сверкали на весь ресторан ярко-рыжим.

Джек вернулся за свой стол, но сел спиной к окну, чтобы видеть Максвини и всю компанию. Он не смотрел прямо на них, но решил, что на этот раз не стоит давать писаке шансов напасть неожиданно. Женщина, попросившая не делать хаму больно, пару раз взглянула на Джека, но что она имела в виду, было непонятно.

Он подозвал официанта, который все это время осторожно наблюдал за сценой.

– Если они остаются, принесите мистеру Максвини новую паэлью, я плачу.

– Они уходят, – сказал официант, – у мистера Максвини боли в груди.

Вот черт, что, если эта пьянь сегодня издохнет? Он ведь не кто-нибудь, а царь и бог канадской литературы, подумал Джек. А ну как вскрытие покажет, что у него в легких рис? Его, значит, убили едой, орудие убийства – паэлья! По всей стране пойдут публиковать панегирические некрологи – «светоч канадской литературы угас, кто теперь воспоет наши северные пейзажи» и всякое такое. Хуже всего – это неизбежные длинные цитаты из этого гада, бесконечные описания мощных сосен и непоколебимых скал.

– Вы не знаете, случайно, боли в груди мистера Максвини часто беспокоят? – поинтересовался Джек у перепуганного официанта.

– Да, постоянно, – ответил тот, – у него чудовищная изжога.

Джек заказал пиво. Он не пил пива с той самой бутылки «Хайнекена» после оскаровской церемонии. Отхлебнув, Джек заметил у себя на брюках большой кусок паэльи. Черт, поздно – он вытер брюки и избавился от креветок и липкой колбасы, но шафран не ведает различий между победителями и побежденными.

Всякий раз, как в зал выходил перепуганный официант, Джек вспоминал про эти чертовы боли в груди у канадца. Он от всей души надеялся, что это обычная изжога; Максвини, спору нет, большой мерзавец, но пусть еще поживет. А то ведь такая незадача выйдет – я вовсю сдерживался, не стал наносить травму (а ведь мог!), и тут он возьми и помри! Это уже просто нечестно, еще в убийстве обвинят.

Вот в этаком духе и прошел визит Джека в Галифакс. Он умолял доктора Гарсия, чтобы та разрешила ему отклониться от хронологического порядка и позволила рассказать про эти приключения (иначе ему бы пришлось ждать целый год, а то и больше!). Она милостиво кивнула – от глаз психиатра не укрылось возбуждение Джека, плюс она уже успела переговорить про «историю с Люси» с самой девушкой и ее матерью.

Ему, конечно, очень повезло, что у Дуга Максвини в самом деле была только изжога, сказал он доктору Гарсия. Миссис Оустлер обнаружила в какой-то газетенке заметку про «пьяную драку» в ресторане «Пишущая братия» в Галифаксе, где сошлись «два писателя-конкурента, которые за день до того подрались в баре отеля «Принц Георг». Лесли знала, что Джек не пьет, тем сильнее ее удивило заявление безымянного канадского репортера о том, что Джек спокойно посасывал пивко, пока друзья Максвини приводили своего приятеля в порядок.

– Джек, – сказала доктор Гарсия, – мне кажется, тебе нужно нанять телохранителя.

– Зачем? Мне нужно просто быть внимательнее, особенно на предмет левого хука, – ответил он.

– Я имела в виду телохранителя, который бы защищал других от тебя, – объяснила она.

– Вот оно что.

– Да, вижу, нам с тобой предстоит немало работы, – сказала доктор Гарсия.

– И что же я, по-вашему, должен делать? – искренне поинтересовался Джек.

– Поскорее найти себе фильм по душе, – сказала доктор Гарсия. – По-моему, тебе давно пора взять тайм-аут, а то быть Джеком Бернсом слишком тяжкий труд, ты не находишь?

Глава 35. Легче легкого

На следующий год Джек снялся сразу в трех фильмах, а через год – еще в двух. С математикой у него было так же плохо, как и раньше, но все же он сумел подсчитать, что за два года сыграл в пяти картинах. В самом деле, взял хороший отпуск, на длительное время перестал «быть Джеком Бернсом».

За означенные два года не поступило ни единой весточки от Мишель Махер. Он послал ей длинное письмо, где объяснил, что случилось с Люси на самом деле, но ответа не получил. Доктор Гарсия сверлила Джеку мозги – когда же он наконец признает, что Мишель осталась в прошлом, страница перевернута (во всяком случае, ее давно пора перевернуть!). Это просто отлично, что Мишель ему не пишет, говорила она.

За эти два года Джек заработал кучу денег, а потратил совсем немного. Из дорогих вещей – только очередную «ауди» купил, серебристую, как всегда. Заставить себя продать дом на Энтрада-Драйв и купить другой он опять не смог. Правда, тут у Джека была уважительная причина – на самом деле ему давно хотелось уехать к черту из Лос-Анджелеса, он только не знал куда; от Эмминой же идеи, что быть аутсайдером хорошо, Джек решительно не желал отказываться. Кроме того, он все еще рассказывал историю своей жизни доктору Гарсия, и конца ей не было видно; отсюда отсутствие в ближайшей перспективе возможности отъезда из Лос-Анджелеса, слишком Джек был к своему психиатру привязан. На отношения с ней он смотрел почти как на брак – ничего ближе к браку у него не было. Он ходил на приемы дважды в неделю; еженедельные сеансы хронологического пересказа собственной жизни стали для Джека источником энергии, он черпал в них больше сил, чем в сексе (который по регулярности тоже уступил первое место визитам в кабинет психиатра).

За прошедшие два года в сфере секса имелись следующие достижения. Во-первых, Джек не стал заниматься этим делом с Люси, во-вторых, стал заниматься им с Лючией Дельвеккио, пребывавшей в состоянии вялотекущего, но весьма неприятного развода. Длинная муторная история с разделом детей, кредитных карточек, особняков, средств передвижения, собак и тому подобного; плюс, разумеется, муж Лючии видел основную причину развода в Джеке. В этой связи в незамужней жизни Лючии Джек не мог играть благотворную роль, а посему роман их длился недолго.

Ходили слухи, что у Джека «отношения» со всеми тремя партнершами по его последним фильмам; на самом деле он спал только с одной из них, Маргарет Беккер, одинокой матерью единственного сына по имени Джулиан. Ей было за сорок, сыну – двенадцать с небольшим, они жили в Малибу, в доме на берегу океана. С отцом у мальчика отношения не сложились, поэтому он пытался найти его в друзьях матери – безуспешно. Один за другим любовники маму бросали.

Сначала Джулиан многого ждал от маминых друзей, но к моменту появления Джека значительно понизил планку; теперь он скорее искал в поведении Джека знаки того, что тот скоро их с мамой покинет. Джеку мальчик нравился – да что там, он был просто счастлив, что в его жизни появился ребенок, но Джулиану требовалось очень много внимания, а маме его тем более, она была самая настоящая эмоциональная пиявка.

Всякий раз, когда Джек уезжал, Маргарет набивала его чемодан своими фотографиями, снятыми специально для этой поездки; на них ясно виден ее страх, что Джек не вернется. Частенько, просыпаясь по ночам, Джек обнаруживал, что Маргарет не спит и смотрит на него, словно пытается загипнотизировать – только бы он остался с ней навсегда.

Джулиан все время глядел на Джека грустными глазами, какие бывают у собаки, которую хозяин забыл покормить. Каждый день Маргарет как минимум один раз говорила Джеку:

– Я знаю, ты собираешься меня бросить. Пожалуйста, выбери для этого момент, когда я и Джулиан будем в состоянии это перенести.

Джек прожил с ней полгода, ему казалось, прошло не шесть месяцев, а шесть лет. Уходить от Джулиана ему было еще больнее, чем от Маргарет. Мальчик смотрел на него, словно Джек – его отец и бросает его в первый раз.

– Какой же это ужасный риск, оказаться в ситуации, когда ребенок к тебе привязывается, – скажет Джек однажды доктору Гарсия, но та останется им недовольна, по ее словам, его изложение этого периода жизни слишком поверхностно. А может, у Джека просто все отношения такие, поверхностные?

Много месяцев спустя, лежа у себя в кровати, дома на Энтрада-Драйв, он будет слышать шум океана – несмотря на то, что на самом деле из окон доносится грохот машин с Тихоокеанского шоссе. Он будет воображать, что лежит дома у Маргарет, в Малибу, и ждет, когда к ним в спальню заглянет Джулиан, чтобы их разбудить. Джек искренне жалел, что ушел из их жизни – хотя на самом деле это они его выгнали. Они начали выгонять его прежде, чем он успел в их жизнь войти; такого мнения была доктор Гарсия. Она считала, что Маргарет и Джулиану требуется еще больше внимания, чем Джеку.

– Никакое особое внимание мне не требуется! – возмутился он.

– Да ну? – сказала доктор Гарсия. – Джек, ты не задумывался, что больше всего в жизни тебе не хватает настоящих отношений и нормальной жизни, но при этом у тебя нет ни единого знакомого, которого можно назвать настоящим и нормальным?

– Еще как задумывался, – ответил он.

– Ты ходишь ко мне два раза в неделю уже пять лет, но я ни разу не слышала от тебя ни слова о политике, – продолжила доктор Гарсия. – Каковы твои политические взгляды, Джек?

– Скорее либеральные, нежели консервативные.

– Ты, стало быть, голосуешь за демократов?

– Я никогда ни за кого не голосовал.

– Это сильно, Джек! Вот это и есть твое подлинное отношение к политике.

– Наверное, это все потому, что я сначала был канадцем, потом стал американцем – но на самом деле я ни тот ни другой.

– Хмм.

– Я просто люблю свою работу.

– Ты бываешь в отпуске? Устраиваешь себе каникулы? Последний раз, если не ошибаюсь, я слышала от тебя слово «каникулы», когда мы говорили про Реддинг и Эксетер.

– Когда актер не снимается, он в отпуске.

– Это неправда, Джек. Ты ведь все время читаешь сценарии, не так ли? Ты массу времени обдумываешь, как играть ту или иную роль, – даже если в результате играть в фильме отказываешься. Последнее время ты читаешь много романов, а ведь ты уже если и не написал сценарий сам, то, по крайней мере, объявил себя сценаристом и получил «Оскара». И ты хочешь мне сказать, что не обдумываешь, не сделать ли из очередной книги сценарий? А может, и вовсе сочинить сценарий из головы, самому?

Джек промолчал; по зрелом размышлении выходит, что я работаю все время, даже когда отдыхаю, подумал он.

– Ты ходишь в спортзал, ты следишь за диетой, ты не пьешь спиртного, – продолжала доктор Гарсия. – Но что ты делаешь, когда просто расслабляешься? Или ты все время в напряжении?

– А секс не считается?

– В твоем случае – нет; заниматься сексом ты занимаешься, но так, что расслабиться тебе не удается, – ответила доктор Гарсия.

– Я встречаюсь с друзьями, – сказал Джек.

– С какими, хотела бы я знать? Эмма-то умерла.

– У меня и другие друзья есть! – возразил он.

– У тебя нет друзей, Джек. У тебя есть лишь знакомые по работе, и некоторые из них относятся к тебе дружески, вот и все. Может, я чего-то не знаю?

Джек в отчаянии пробормотал имя Германа Кастро, тяжеловеса из эксетерской команды по борьбе, ныне врача в Эль-Пасо. Герман регулярно присылал ему открытки, где писал «привет, амиго».

– Слово «амиго» еще не значит, что он тебе друг, – отмела этот хлипкий довод доктор Гарсия. – Ты помнишь, как зовут его жену и детей? Ты хоть раз был у него в гостях?

– Что-то ваши слова не очень поднимают мне настроение, – сказал Джек.

– Я прошу своих пациентов рассказывать мне о самых эмоциональных моментах своей жизни, как позитивных, так и негативных. В твоем случае это означает – рассказывать мне, чему ты радуешься, что тебя веселит, от чего ты плачешь, от чего приходишь в ярость.

– Верно, а я что делаю?

– Джек, это ведь не самоцель! Я прошу тебя рассказывать мне это для того, чтобы ты раскрыл себя, – когда человек рассказывает такие вещи, он раскрывается, как правило. Но вынуждена, к сожалению, признаться, что я до сих пор тебя не знаю – хотя ты и проявил себя добросовестным рассказчиком, честным и внимательным, не упускающим ни одной детали, я верю, что это так. Я знаю все, что с тобой происходило, – боже мой, я столько про тебя знаю, что иного бы стошнило! Но ты до сих пор не открылся мне, Джек. Я до сих пор не знаю, кто ты такой. Ну, расскажи мне.

– Если верить моей маме, – начал Джек характерным тоненьким голоском (они с доктором Гарсия давно поняли, что это за голос – так он говорил, когда был совсем маленький), – я начал актерскую карьеру с пеленок. Из детства же мне запомнились ярче других те моменты, когда мне остро хотелось взять маму за руку. Я не притворяюсь – мне правда очень хотелось.

– Раз так, вот тебе мой совет – найди в себе силы ее простить, – мягко проговорила доктор Гарсия. – Возьми пример с отца. Я не могу, конечно, знать наверняка, но думаю, что после того, как он ее простил, он смог сделать новый шаг в жизни, смог наполнить ее чем-то новым. Джек, тебе тридцать восемь лет, ты богат, ты знаменит, а твоя жизнь – пуста.

– Как он посмел сделать этот новый шаг без меня? – воскликнул Джек. – Как он посмел меня бросить?

– Мой тебе совет: найди в себе силы простить и его, – тяжело вздохнула доктор Гарсия (Джек терпеть не мог, когда она так вздыхает). – Ну вот, ты снова плачешь. Тебе от этого только хуже. Нужно перестать плакать, Джек.



Нет, скажите, ну не садистка? Доктор Гарсия умела выводить Джека из себя, как никто другой. Поэтому-то он и не сказал ей, что получил новое письмо от Мишель Махер. Он отправился на всеамериканский съезд дерматологов, не поставив доктора Гарсия в известность, – потому что знал, она сделает все, только бы отговорить его; потому что боялся услышать ее мнение; потому что знал, каково будет это мнение, знал, что она всегда права.

А Мишель… ну что Мишель. Она просто написала ему, что едет в Лос-Анджелес и очень надеется его увидеть – вот так запросто, словно не было между ними взаимных обид, словно бы двадцать лет, которые они не провели вместе, были не длиннее, чем их единственное лето в Эксетере.

Она подчеркнула, что не каждый год ездит на этот съезд – только когда его проводят на Северо-Востоке. Но она же никогда не была в Лос-Анджелесе («представляешь?» – написала ему она), плюс это возможность увидеться с Джеком – в общем, в письме ясно читалось, что она решила провести три дня в Голливуде в компании специалистов по кожным болезням исключительно ради него.

Для съезда выбрали один из этих уродских отелей в Юниверсал-Сити, «Шератон». Здание возвышалось среди бесконечных киносъемочных павильонов, больше похожих на бомбоубежища, оттуда открывался вид на Голливудские Холмы и на кинопарк студии «Юниверсал». Тому, кто селился в «Шератон-Юниверсал», казалось, что он не в отеле, а на курорте, поэтому делегаты разнообразных конференций обычно привозили с собой детей.

Дерматологи обсуждали свои кожные дела, а их дети бегали по кинопарку. Джек очень удивился, что врачи этой специализации осмелились приехать в Калифорнию – ведь здесь такое яркое солнце! Наверное, решил Джек, их дети ходят с ног до головы перемазанные кремом от загара.

Письмо от Мишель было написано в решительном, бойком и даже наглом стиле, словно она все та же ветреная семнадцатилетняя школьница, какой была некогда в Эксетере. Прочтя письмо, Джек вспомнил ее шутку по поводу «Ричарда III».

– Дик, куда ты дел свой горб?

– В гардеробе забыл, вообще-то я им играю в футбол.

Джек выиграл у нее роль леди Макбет, но она не обиделась. Он помнил, что в ней больше метра восьмидесяти, она блондинка с волосами медового отлива, стройная, с блестящей, как у фотомодели, кожей и с «парочкой твердых шаров», по выражению пошляка Эда Маккарти.

– Джек, а почему у тебя нет девушки? – спросила его тогда семнадцатилетняя Мишель. Она просто шутила – по крайней мере, так решил Джек. Стало быть, нужно произнести ответную реплику; это же игра, не так ли?

– Потому что мне кажется, что ты занята, – ответил он.

– Я и думать не думала, что интересую тебя, Джек. Мне казалось, тебе на всех плевать, – сказала ему Мишель.

– Мишель, неужели ты думаешь, что есть на свете люди, которым ты не интересна? – ответил вопросом на вопрос Джек и тем самым сделал первый шаг к катастрофе.

Они ведь и сошлись-то благодаря театру, благодаря игре. Во всей этой истории единственный честный поступок Джека – это его решение не спать с ней, ведь он думал, что подхватил от миссис Стэкпоул триппер, и не хотел заразить Мишель. Доктор Гарсия, впрочем, отмела и эти его претензии на честность – ведь Джек не сказал Мишель, почему не будет спать с ней, не так ли?

Он, конечно, в то время думал, что никто ему не поверит, признайся он в своей связи с миссис Стэкпоул, – уж Мишель точно, ведь она такая красивая, а миссис Стэкпоул выглядит законченной неудачницей (даже среди пожилых женщин).

Так почему же на фоне всего этого разухабистый тон письма Мишель не насторожил Джека? Потому, конечно, что он готов был на все, только бы кто-нибудь протянул ему руку из-за пределов актерского мира, из-за пределов вселенной, где все – игра; он так отчаянно нуждался в этом, что не почуял опасности, а ведь в письме Мишель, можно сказать, аршинными буквами было написано: «НЕ ВЛЕЗАЙ, УБЬЕТ». Между Мишель и Джеком никогда не было ничего настоящего, они даже до почти настоящего не дошли. Ну хорошо, переспал бы он тогда с ней – не заразив ее триппером, потому что никакого триппера он ни у какой миссис Стэкпоул не подцеплял; только долго ли они пробыли бы вместе после этого? Вероятно, расстались бы уже в тот миг, когда Мишель отправилась в Колумбийский университет, а Джек в Нью-Хемпшир; а уж встречи с Клаудией их связи точно было не пережить.

Говоря коротко, Мишель Махер всю жизнь была главной Джековой иллюзией. Одноклассники все как один воображали Джека и Мишель вместе, но даже эти бесплотные фантазии были куда прочнее связывавшей их ниточки. Да, Мишель – самая красивая девушка в школе, а Джек – самый красивый юноша; собственно, эпитет «самый красивый» – единственное, что между ними было общего.

«У меня все утро встречи, а весь вечер – доклады, – писала Джеку Мишель, – но пару-другую докладов я вполне могу пропустить. Просто скажи мне, когда ты свободен. Я так хочу видеть, где и как ты проводишь время! Джек, ведь ты, я так понимаю, практически хозяин Лос-Анджелеса!»

Вот уж неправда. Голливуд так просто к рукам не приберешь, он как золотой, блестящий, притягательный приз, который тем не менее вечно от тебя ускользает. Да, ты мог стать настоящим хозяином Голливуда – на одну ночь, ту, когда ты выигрывал «Оскара». Но за этой ночью следовала другая, а за ней – еще одна. И уже через неделю Голливуд забывал о тебе; ты и оглянуться не успел, как перестал быть хозяином Лос-Анджелеса. Снова стать им можно, лишь получив «Оскара» еще раз, а потом еще.

Когда-то хозяевами Голливуда были киностудии, но и эти времена канули в Лету. Иные агенты вели себя так, словно они хозяева Голливуда, иные актеры воображали, что они хозяева Голливуда, но и те и другие горько ошибались. Настоящие хозяева Голливуда – те, кто выиграл несколько «Оскаров», те, кто каким-то неведомым образом выигрывал один «Оскар» за другим. Джек Бернс был не из таких. Но в глазах Мишель Махер он был кинозвезда, и она считала, что этого достаточно.

По мнению доктора Гарсия, лучшее достижение Джека на ниве «нормальных» и «настоящих» отношений – роман с Клаудией. Они и правда были по-настоящему вместе несколько лет, прежде чем уйти каждый своим путем. Но Мишель Махер была для Джека куда опаснее, она запала ему в душу куда сильнее – потому что отношения с ней всегда были лишь возможностью.

– Отношения, которые могли быть, – от них остаются самые глубокие раны, ты не находишь? – говорила Джеку доктор Гарсия. Разумеется, она имела в виду не только Мишель, но и Уильяма.

Итак, Джек в некотором роде был предупрежден, но тем не менее отправился за Мишель – за доктором Махер, незамужней, тридцативосьмилетней, – в отель «Шератон-Юниверсал». О чем он, черт побери, думал? Он ведь заранее считал, что даже с потерявшей память проституткой-трансвеститом мог бы провести более приятный вечер. В таком вот расположении духа он вошел в вестибюль отеля, по которому туда-сюда бегали бесчисленные дерматологические дети, вернувшиеся домой с прогулки по кинопарку. Мишель сказала, что будет ждать Джека в баре, он и нашел ее там за поглощением «маргарит» с тремя коллегами. Все дамы были вдрызг пьяны, но Мишель еще держалась на ногах, чем Джек остался доволен, – во всяком случае, она единственная встала его поприветствовать.

Наверное, она забыла, какой Джек коротышка – даже босая она была выше его на голову, а тут еще нацепила туфли на высоченных шпильках.

– Вот видите! Так всегда – кинозвезды ниже ростом, чем мы думаем! – сказала Мишель нетрезвым коллегам.

Джек злорадно улыбнулся про себя – если бы рядом был этот Давленый Пенис Маккарти, он бы заметил, что голова Джека упирается аккурат в ее «парочку твердых шаров».

Джек повел Мишель на ужин в ресторан «Джонс», модное голливудское заведение, впрочем, не самое его любимое – слишком многолюдное и процветающее, просто он решил, что Мишель обидится, если он не покажет ей местные «злачные» места. Кормили там не так чтобы очень, зато клиентура любопытная для человека, первый раз попавшего в Лос-Анджелес, – фотомодели, кинозвезды, трансвеститы и не трансвеститы (и те и другие – с накладными грудями) и прочее в этом роде.

Разумеется, Джек тут же заприметил в углу Лоуренса с парой моделей, они одновременно показали друг другу по оттопыренному среднему пальцу. Мишель восхищенно закивала головой – но сильновато, чуть не упала.