Князь направился в библиотеку. Сильвия последовала за ним.

— Нет, не глупый! Франко не способен на такой ужасный поступок… Господи, да ведь он мог иметь любую женщину, если б захотел…

— В самом деле?

Князь отступил в сторону, пропуская жену в библиотеку. Но Сильвия остановилась перед ним.

— Надеюсь, ты не думаешь, что мы с ним любовники? — спросила она.

— Конечно нет. Я полностью тебе доверяю. Разве я позволил себе намекнуть, что подозреваю между вами безнравственные отношения?

— Нет. Да и подозревать нечего.

— Я в этом уверен.

Сильвия вошла в библиотеку и села в кожаное кресло.

— Разумеется, мы наймем для него адвоката, — сказал князь, подходя к подносу с графином резного стекла. — Виновен Франко или нет, я хочу, чтобы с ним поступили по закону. Выпьешь коньяку?

— Да, пожалуйста.

— Мне кажется, профессор Бонфанте из Палермо подойдет как нельзя лучше. Он пользуется репутацией отличного защитника преступников.

— Франко не преступник!

— Полиция, видимо, считает иначе. Утром я съезжу в Палермо и поговорю с Бонфанте. Мне приходилось встречаться с ним несколько раз. Приятный человек, хотя его манера поведения за столом оставляет желать лучшего.

Он принес жене коньяк, затем сел за письменный стол. В свете лампы под зеленым абажуром длинное лицо князя приобрело зловещее выражение.

— Джанкарло, — произнесла Сильвия тихо, — поклянись мне, что не имеешь отношения к тому, что случилось с Франко.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не притворяйся, ты отлично меня понял. Если только мне станет что-нибудь известно… Я уверена, Франко не способен на насилие.

— Ты рассказывала, что он пытался тебя похитить.

— Это другое, — ответила она, закусив губу.

— Почему?

— Это трудно объяснить, но я по-прежнему уверена, что он не мог никого убить. Я занималась с ним семь недель и хорошо разобралась в его характере. Франко славный, неглупый парень. И, самое главное, у него не было причины поступать так. Но кто же тогда совершил убийство? Кто сделал так, чтобы в нем обвинили Франко?

Князь слушал, согревая в руках свой коньяк.

— Понимаю, — ответил он. — Ты думаешь, что я организовал убийство, потому что не хочу среди своих слуг и арендаторов прослыть рогоносцем.

— Вот именно. У тебя есть повод желать избавиться от Франко.

— Блестящая аргументация, моя дорогая. Арсен Люпен[10] мог бы тобой гордиться. Но в твоих доводах есть несколько изъянов. Во-первых, я не делал этого, во-вторых, я никогда не возражал против твоего маленького социального эксперимента с Франко. Я считал твои уроки пустой тратой времени, но не возражал. Поэтому обвинение звучит не только глупо, но и… как бы это выразиться… не очень лестно для твоего мужа. Ты согласна?

Сильвия отпила коньяк, не сводя глаз с князя. Она знала, что он лжет.

— Что с ним будет? — спросила она.

— Но его, возможно, еще признают невиновным.

— А если нет?

Князь вдохнул аромат коньяка и с удовольствием сделал глоток.

— Думаю, Франко грозит пожизненное заключение, поскольку правительство весьма опрометчиво отменило смертную казнь.

Князь взглянул на Сильвию. Она испугалась, что ее сейчас стошнит. Но этого не произошло. Она поднялась и, поставив на стол свой бокал, посмотрела на князя. Ее прекрасное лицо было мертвенно-бледно, глаза казались больше обычного.

— Если жизнь Франко будет искалечена, — произнесла Сильвия сдавленным голосом, — и виновным в этом окажешься ты, то гореть тебе вечно в аду.

С этими словами она вышла из комнаты.

Глава 3

Письмо княгини дель Аква Элис Декстер, датированное 24 мая 1880 года:



Дорогая Элис!

Как я и предполагала в предыдущем письме, Франко осудили за убийство на пожизненное заключение. Суд, на мой взгляд, был просто фарсом. Профессор Бонфанте вел защиту вяло, а судья с самого начала не скрывал уверенности в виновности Франко. Я не удивилась бы, узнав, что такую предвзятость оплатили. Недобросовестность же обвинения, вкупе с клочком бумаги, найденным в руке девушки, не оставляли Франко никаких шансов. Судьба распорядилась так, что у него не оказалось свидетелей, готовых подтвердить его алиби. В день убийства Джанкарло увез меня в Палермо на завтрак, поэтому пришлось отменить ежедневные занятия с Франко, и он провел большую часть времени в одиночестве, сначала в своей комнате за книгами, потом в одном из садов. Ни я, ни кто-либо другой не могли помочь бедному юноше, засвидетельствовав в суде, что видели его. Это обстоятельство, да еще страничка из его тетрадки стали для него роковыми.

Конечно, факты можно истолковать и по-другому: кто-то украл страничку, чтобы вложить ее в руку убитой девушки. Сделать это было бы нетрудно, поскольку Франко хранил тетрадку у себя в комнате, которая никогда не запиралась. Можно предположить, что убийство специально приурочили к тому дню, когда я покинула виллу, и Франко лишился неопровержимого алиби и главного свидетеля в моем лице. Конечно, расчет на то, что девушка в нужное время придет к любимому камню и будет в распоряжении убийцы (это сухое выражение здесь не слишком уместно, но ты меня понимаешь), достаточно рискован. Но, поскольку девушка ходила туда ежедневно, убийца, видимо, рассчитывал, и вполне оправданно, что обстоятельства сложатся в его пользу. Думаю, так все и было на самом деле.

Потому что, дражайшая Элис, в моей душе живет уверенность: Франко не мог совершить столь гнусное преступление. У него просто не было на это причины. И оставить тетрадный листок в руке жертвы! Нет, это невероятно! Знаю, нельзя исключить, что он убил по страсти, в состоянии временного помрачения ума и тому подобное, но это вряд ли возможно.

Нет, нет, не верю и никогда не смогу поверить. Я убеждена, что это преступление было организовано. Кто его организовал? Как ни больно это писать, но у меня нет сомнения, что организатор — мой муж. Здесь, на Сицилии, с ее мафией так просто нанять кого-то для грязной работы. Хорошо заплатил — и дело сделано! Враг убит или, как Франко, на всю жизнь посажен за решетку, что, может быть, намного хуже смерти. Ты спрашиваешь, почему я не обратилась в полицию со своими подозрениями? Господи, если бы я только могла! Но у меня нет никаких доказательств. И в полиции, и, если уж на то пошло в самих судах обязательно есть члены мафии, или ее сторонники или информаторы. Поэтому, даже найдись у меня какое-нибудь доказательство, они уничтожат его или же, что вполне реально, уничтожат меня. Клянусь, на Сицилии воля мафии — закон Единственное, что я могла бы сделать для освобождения Франко, — заплатить той же мафии за его побег, устроить который проще простого, потому что тюремная охрана тоже считается с мафией. Ты, должно быть, думаешь, что я преувеличиваю власть этой преступной организации, но, клянусь, все написанное — правда. Однако мафиози никогда не возьмут моих денег, потому что слишком уважают моего мужа и не решатся поступить ему наперекор.

Так к чему же мы пришли? Франко сидит в ужасной тюрьме Аккиардоне, построенной лет пятьдесят назад королем Фердинандом II, а Джанкарло, самодовольно улыбаясь, радуется, как ловко он избавился от человека, который был или мог стать любовником его жены. Но я клянусь тебе, Элис, наши отношения с Франко были чисты.

Сознание того, что я — главная причина вопиющей несправедливости, угнетает меня. Да, всему виной моя опрометчивая затея с учебой Франко, уверенность, что никто не посмеет поставить под сомнение мои мотивы и что с Джанкарло я сумею справиться. О Господи! Я самая глупая женщина на свете, которая приносит один вред! А я ведь только хотела помочь! Горькая истина нашего греховного мира — желание оказать помощь — приводит к несчастью. В какую ужасную беду Франко попал из-за меня! Мне никогда не забыть, с какой ненавистью он посмотрел на меня, когда судья огласил приговор! О Иисус, неужели это воспоминание будет преследовать меня всю жизнь?

К Джанкарло я испытываю отвращение. В ночь ареста Франко я прямо обвинила мужа в организации преступления. Он из приличия отрицал, но я знаю, что он виноват, и он это отлично понимает. Как я ошиблась в человеке, за которого вышла замуж! Не секрет, что жизнь на Сицилии ценится дешево, но погубить две жизни ради «защиты своей чести» (уверена, он именно так объясняет свой поступок), — я и представить себе не могла, что он падет так низко! У меня было единственное средство отомстить Джанкарло — превратиться для него в кусок льда, что я и сделала. Это неделикатно, но все же скажу: ночные визиты Джанкарло в мою спальню вряд ли приносят ему удовлетворение. Естественно, это только усугубляет ситуацию. Моя семейная жизнь превратилась в молчаливый жестокий поединок, исходом которого может быть только смерть.

А Витторио! Он так тяжело переживал несчастье со своим обожаемым братом, что я некоторое время опасалась за рассудок мальчика. Джанкарло хотел уволить его после ареста Франко — исключительно из мстительности — под надуманным предлогом, будто в Витторио могут проявиться «преступные» наклонности брата, но я пригрозила устроить скандал, и Джанкарло сдался. Если бы мальчика вышвырнули с виллы, он, вероятно, умер бы с голоду. Крестьяне рады, что Франко в тюрьме (вот нелюди!), и ничто не доставило бы им большего удовольствия, чем вид умирающего Витторио.

Хотелось бы прибавить к этой мрачной картине что-то ободряющее, но не могу. Я чувствую себя такой несчастной, милая Элис! Если бы я была в силах как-то помочь Франко… Но мафия страшна тем, что действует тайно, и как ответить на удар, неизвестно. Мне не к кому обратиться, я не знаю, что делать. Но даже если бы знала, вряд ли решилась бы. Пожалуйста, ответь мне, я так нуждаюсь в поддержке. Но ради Бога, ничего не пиши о моих подозрениях относительно Джанкарло. Он не брезгует читать мои письма.

Твоя отчаявшаяся подруга Сильвия.



Драгоценности, купленные у старого слуги на окраине Саванны, Гас Декстер продал шесть месяцев спустя в Нью-Йорке за сорок тысяч долларов — целое состояние в 1865 году. Решив с помощью этого подарка судьбы нажить миллионы, Гас снял меблированную комнату неподалеку от Уолл-стрит и стал изучать рынок ценных бумаг. Сын школьного учителя из Эльмиры обладал сноровкой в обращении с цифрами и инстинктом игрока. Взявшись за биржевые спекуляции, вначале осторожно, он несколько раз сильно обжигался, но учился на собственных ошибках и к 1868 году стал силой, с которой приходилось считаться. Весной 1869 года, крупно заработав на акциях золотых рудников, Огастес с немалой радостью осознал, что превратился в настоящего миллионера.

Он прекратил игру на бирже и открыл маленький банк на Пайн-стрит. Пользуясь связями на Уолл-стрит, Декстер сумел сделать свое детище привлекательным для деловых людей и благодаря практичному уму начал преуспевать, извлекая выгоду из трудностей других, более крупных банков. Когда в 1873 году паника на бирже разорила «Джей Кук и К°», Огастесу удалось переманить многих клиентов этого банка в свой бизнес. К 1876 году, во времена экономического подъема, «Декстербанк» вовсю процветал и разрастался. В тот год Огастес приобрел земельный участок на Пайн-стрит, 25 и построил там красивый особняк в неоклассическом стиле, своей представительностью, консервативностью и солидностью напоминавший хозяина. Подобно многим другим людям, которые сами проложили себе дорогу наверх, Огастес, нажив состояние на деньгах, полученных за краденые драгоценности, стал ярым поборником истэблишмента.

Теплым июньским днем 1880 года Огастес, как всегда, в пять часов вышел из банка, сел в ожидавший его экипаж и поехал к пересечению Тридцать девятой улицы и Медисон-авеню к купленному два года назад четырехэтажному особняку из песчаника. Разбогатев, Декстер прибавил в весе шестьдесят фунтов, которые, наряду с жарой и необходимостью носить сюртук, летом изрядно портили ему жизнь. Поэтому, войдя в мрачноватый, но такой прохладный вестибюль своего дома, Огастес первым делом поднялся наверх, чтобы принять ванну. Супруги Декстер имели отдельные спальни; почти всю спальню Огастеса, выходившую окнами на Медисон-авеню, занимала огромная латунная кровать. Оказавшись в своей комнате, Огастес разделся и направился в отделанную плиткой ванную, чтобы наполнить гигантскую ванну с ножками в виде когтистых лап. Когда воды набралось достаточно, Декстер открыл аптечку, висевшую над фарфоровой раковиной, и оглядел содержимое. Оно поражало разнообразием. Огастес в некоторой степени страдал ипохондрией, поэтому аптечку наполняли всевозможные лекарства: «Ветрогонное средство Дэлби», «Желчегонные таблетки Ли», «Таблетки Уайта против подагры», «Средство Томаса из мандрагоры», «Грудные капли Бейтмана», «Примочки Дюссона», «Экстракт Уорда от головной боли», «Настойка Гриффина от кашля», «Мазь Бейли от зуда», «Средство Дитчетта от геморроя», «Сироп Кокса от крапивницы», «Примочка Бертольда против обморожения» и масса других мазей и эликсиров. Обретя с годами изысканные привычки, не лишенный некоторого тщеславия Огастес любил ухаживать за собой, поэтому он взял с нижней полки пузырек «Бальзама из тысячи цветов», втиснутый между тюбиком зубной пасты доктора Кинга и бутылочкой «Средства Эразма Уилсона от облысения», и, прополоскав им горло, с удовлетворенным вздохом опустился в ванну.

В этот момент в насыщенной до предела жизни Огастеса Декстера все было в порядке.



Когда он, переодевшись к обеду, спустился вниз, Элис ждала в гостиной, обшитой темными панелями.

— Послушай, — сказала она, когда муж поцеловал ее в щеку, — ты читал письмо княгини Сильвии, полученное на прошлой неделе. Я много о нем думала и хочу кое-что с тобой обсудить.

Отметив странное напряжение в голосе обычно спокойной жены, Огастес уселся перед отделанным зеленым мрамором камином на свой любимый стул с парчовой обивкой в стиле Карла II.

— Что же ты хочешь обсудить, Элис?

Она присела возле него на тахту:

— Огастес, по моей вине мы не можем иметь детей, и я очень переживаю из-за этого…

— Элис, — прервал он ее, — виновата не ты, а природа.

Несмотря на все свои недостатки — самодовольство, чрезмерную властность, упрямство, тщеславие и высокомерие, а также огромное разочарование, которое испытал Огастес, узнав, что жена не сможет подарить ему наследника, он никогда не попрекал этим Элис. Он по-своему, не часто проявляя это внешне, любил и уважал ее.

Ты очень добр ко мне, Огастес, но факт остается фактом: у нас детей нет. Я знаю, для тебя, как и для меня, это величайшее несчастье, особенно горькое потому, что у твоей сестры целых пятеро…

— При чем здесь Вирджиния?

— Только при том, что это несправедливо, — их Господь благословил таким многочисленным потомством, а нам не дал ни одного ребенка.

— Нам и так есть за что благодарить Бога.

— Да, конечно, но у нас нет детей. Однако, Огастес, я знаю, что делать!

Он посмотрел на нее.

— Что же?

От волнения она судорожно сглотнула:

— Я хочу усыновить Витторио.

— Ты хочешь усыновить… итальянца? — переспросил он с испугом, который выглядел почти комично.

— Да. О, это самый восхитительный ребенок, которого я когда-либо видела — красивый и умный… Он совершенно нищ, мы столько сможем для него сделать…

— Это нелепая затея, абсурд! Я не потерплю в своей семье грязного итальянца!

— Он не грязный! И больше всего на свете хочет стать американцем…

— Все они хотят — польский сброд, разные там кули… Все хотят приехать в Америку! Из-за них наша страна превращается в сплошные трущобы! Посмотри на ирландцев, евреев — они заполонили Америку! Это национальный позор! И если ты думаешь, что я собираюсь потворствовать этому, таща сюда липкого от грязи «даго»[11]…

— Он вовсе не грязный! — воскликнула Элис, пообещав себе сохранить спокойствие. — И я хочу, чтобы он приехал!

— Вопрос исчерпан. Не желаю больше слушать об этом. Что у нас на обед?

Элис Фэйрчайлд Декстер никогда в жизни не приходилось за что-нибудь бороться, но в споре о судьбе Витторио она решила стоять до конца.

— Я послала ему деньги на проезд сегодня утром, — сказала она спокойно. — Витторио приедет в Нью-Йорк семнадцатого июля на пароходе «Сервия».

Огастес бросил на жену недоверчивый взгляд.

— Он едет, — добавила Элис с вызовом, чуть заметно улыбаясь, — первым классом.

* * *

Витторио никогда не выезжал из Сан-Себастьяно дальше Палермо, поэтому путешествие в Рим, а потом в Париж, Лондон и Ливерпуль показалось ему прекрасным, как сон. Сидя рядом с княгиней, тоже неправдоподобно прекрасной, он жадно вглядывался в картины, проносившиеся мимо окон поезда, и едва слушал свою бывшую хозяйку. Сильвия раз за разом повторяла мальчику инструкцию, присланную Элис:

— Если у тебя возникнут трудности на корабле, ты должен обратиться к эконому… Повтори: «эконом».

— Э-ко-ном, — повторил Витторио, немного робевший произносить английские слова.

— У тебя неплохо получается. Эконома зовут мистер Макгилликуди. Повтори: «Макгилликуди».

Витторио набрал в грудь воздуха:

— Мак-гил-ли-ку-у-ди.

— Хорошо. Это похоже на чудо, но мистер Макгилликуди немного говорит по-итальянски, поэтому ты сможешь с ним общаться. И вот еще что. Миссис Декстер прислала тебе триста долларов наличными — это четыре тысячи пятьсот лир.

Витторио посмотрел на нее непонимающе, словно эта сумма была так велика, что не укладывалась в его сознании.

— Хотя все оплачено, миссис Декстер хочет, чтобы ты имел деньги на непредвиденные расходы… О, посмотри, Витторио, мы проезжаем границу! Мы уже во Франции, попрощайся с Италией.

Витторио уставился на два флагштока, проплывавшие в окне. На одном из них был трехцветный флаг Третьей республики, а на другом — королевский герб Савойской династии. Но прощание с родиной мало что значило для мальчика, поскольку он еще слишком смутно представлял себе, что такое «Италия». Домом он считал Сан-Себастьяно, где жил с любимым братом Франко. Глаза Витторио наполнились слезами, но не разлука с родиной, а мысль о Франко была тому причиной.

— Госпожа, — спросил он тихо, — вы расскажете Франко обо мне?

Она взяла руку бывшего пажа в свою, затянутую в перчатку. Княгиня видела его слезы. Она все поняла.

— Да, Витторио, — прошептала она, — я расскажу Франко.

У нее не хватило духу сообщить мальчику то, о чем сама она узнала за три дня до этого: его брата перевели из тюрьмы Аккиардоне в пользовавшуюся дурной славой тюрьму на маленьком острове Сан-Стефано в Тирренском море, в тридцати милях к востоку от побережья. Там Франко до конца дней своих был обречен на тяжкий труд, скотское существование и полную зависимость от тюремщиков, без сомнения, зверски жестоких. Мысль об этом могла бы заставить Сильвию еще больше мучиться от отчаяния и сознания вины, не будь ее страдания беспредельны. Только письма Элис отвлекли ее от своих горестей, заставив действовать — подготовить Витторио к новой жизни, купить ему костюм, обувь, саквояж, спланировать путешествие, приобрести билеты и, наконец, отвезти мальчика в Ливерпуль… Все это на какое-то время заглушило в ней чувство вины, которое так угнетало ее. Подобно всем преступлениям, убийство Карлы Сганци имело много косвенных последствий, повлиявших на жизнь не только ложно обвиненного Франко, но также Витторио, княгини Сильвии и Декстеров.

— Я клянусь тебе, Витторио, — сказала она, все еще сжимая его тонкую руку, — что никогда не оставлю попыток освободить Франко. Никогда. И однажды, если Богу будет угодно, ты снова увидишь своего брата.

Они обменялись взглядами — необыкновенная пара: двенадцатилетний крестьянин и одна из знатнейших и прекраснейших женщин Италии. В глубине души Витторио верил, что княгиня сдержит свое обещание.



Принадлежавший Кунарду лайнер «Сервия», самый крупный корабль со стальным корпусом, построенный после злополучного парохода «Грейт истерн», был первым судном такого класса в Атлантике. «Сервия» имела пять палуб и великолепнейшую лестницу, единственную в своем роде в Атлантическом океане; кроме того, она была оснащена лампами накаливания, а некоторые из кают «Сервии» были оборудованы даже патентованными туалетами Бродвуда. Первый класс корабля вмещал четыреста восемьдесят пассажиров, третий — семьсот пятьдесят. «Сервия» стала первым пароходом Кунарда, на котором придавалось особое значение удобству трансатлантического путешествия, — так ее владелец ответил на вызов более молодых компаний — Инмана и «Уайт стар лайнз», чьи плавучие дворцы, чудо комфорта, в последние годы переманили у него немало клиентов.

Пассажиры первого класса никак не могли понять, что за красивый робкий мальчик плывет в 112-й каюте. Он почти все время проводил в одиночестве, лишь изредка появляясь в столовой первого класса, где даже итальянцам, весьма немногочисленным в этом классе, не удавалось вытянуть из него больше нескольких сдержанных фраз. Один эконом, мистер Макгилликуди, знал о нем кое-что, поскольку встречался и с Элис в Нью-Йорке, и с княгиней Сильвией, когда та привезла Витторио к пароходу в Ливерпуль. И на второй день путешествия, перед ленчем, когда некая миссис Эндрюс из Олбани, фыркнув, сказала: «По словам князя дель Корсо, мальчик говорит, как сицилийский крестьянин. Ему следует ехать в третьем классе», — мистер Макгилликуди спокойно ответил: «Этому мальчику покровительствует княгиня Сильвия дель Аква». Эконому доставило удовольствие видеть, как миссис Эндрюс чуть не подавилась своим цыпленком.

Хотя Витторио и побаивался других пассажиров, путешествие по океану на роскошном судне с доброжелательным обслуживающим персоналом доставило мальчику ни с чем не сравнимую радость. Он имел некоторое представление, как ему повезло, потому что из приходивших в Сан-Себастьяно писем обитателей Палермо и Монреале, уехавших в Америку третьим классом, было известно об ужасных условиях в поездке через Атлантику: тесные помещения с плохой вентиляцией, битком набитые мужчинами, женщинами и детьми; грязная вода, скудная протухшая пища, вынуждавшая людей опускаться до поедания крыс, выловленных в трюме… Лишь исступленная мечта о земле обетованной, Америке, La messa del dollaro[12], поддерживала их в этом отчаянном положении. С другой стороны, мальчику казалось, что с ним происходит чудо. Зачем американская синьора берет его к себе в Нью-Йорк? Это было выше его понимания. Княгиня рассказала ему, что миссис Декстер собирается его усыновить, но он не понял, что это значит. Войдет ли он в семью синьоры Декстер? Неужели это возможно? Он не слышал истории Золушки, иначе бы с большим сомнением отнесся к хрустальной туфельке, в которую судьба втискивала его ногу. Богатые синьоры, даже американки, не настолько безумны, чтобы перевозить через океан на роскошном пароходе и брать в свои семьи таких, как он, оборванцев. И все же с ним происходило чудо.

На десятый день путешествия, жарким июльским утром, проследовав через карантин, «Сервия» вошла в нью-йоркскую гавань и не спеша миновала остров Бэдло, где собирались установить колоссальную статую Свободы, сооружавшуюся в Париже. Витторио стоял у поручней, разглядывая открывшийся вид. С правой стороны над водой парили удивительные башни еще не достроенного Бруклинского моста. Слева виднелся Гудзон. Мальчик поразился его ширине, ведь Тибр и Сена, знакомые по путешествию в Ливерпуль, по сравнению с американской рекой казались тоненькими ручейками. Шпиль церкви Святой Троицы, самого высокого сооружения в городе, заставил юного сицилийца благоговейно трепетать.

Словно Золотая дверь приоткрылась перед ним, и он, крепко ухватившись за поручни, замер с широко открытыми глазами, не обращая внимания на то, что солнце немилосердно жгло правую щеку. Он осознал, что рождается заново.

Если бы он ехал в третьем классе, ему пришлось бы пройти через Касл-Гарден на оконечности Манхэттена. Первоначально это была крепость, которую потом превратили в мюзик-холл, — там в 1850 году прошли замечательные выступления Дженни Линд. В дальнейшем, когда поток переселенцев из Ирландии, Англии и Германии стал нарастать, эту крепость превратили в пункт приема иммигрантов. Там Витторио, отстояв вместе с сотнями оборванных европейцев очередь на беглый медицинский осмотр, ответил бы на вопрос, умеет ли он читать и писать (отрицательно, как и большинство иммигрантов), а потом был бы направлен в отдельную комнату, где ему пришлось бы раздеться и вымыться вместе с пятьюдесятью другими мужчинами. После этой унизительной процедуры он затерялся бы на улицах Нью-Йорка, направившись, вероятно, туда, где разраставшаяся день ото дня итальянская община уже начала превращать кварталы вокруг Малбери-стрит в «Маленькую Италию». Там Витторио, возможно, занялся бы продажей фруктов с тележки, стал бы парикмахером или, что самое вероятное, землекопом и до конца жизни зарабатывал бы на пропитание ручным трудом на строительных работах. Однако даже такая безрадостная перспектива была, безусловно, лучше будущего, ожидавшего Витторио на Сицилии.

Но судьба сулила Витторио иное. Когда «Сервия» пристала к берегу, он сошел по трапу вместе с другими пассажирами первого класса. У них не потребовали паспортов, таможенный досмотр носил самый поверхностный характер, поэтому официальные процедуры быстро закончились. Мальчика атаковала толпа носильщиков, предлагавших на ломаном английском донести его единственный чемодан, когда Витторио заметил среди встречавших женщину в белом. Поднявшись на цыпочки, чтобы видеть поверх голов, она в тот же самый момент разглядела Витторио, подростка в коричневом костюме и коричневой шляпе с широкими полями, вцепившегося в кожаный чемодан.

— Витторио!

Спустя несколько мгновений она пробралась к нему сквозь толпу и бросилась обнимать.

— Добро пожаловать в Америку! — сияя, воскликнула она по-итальянски и снова обняла мальчика.

В перерыве между объятиями Витторио, ошеломленный бурным проявлением чувств этой едва знакомой женщины, сказал:

— Синьора очень добра…

— Нет, никаких благодарностей! Я так хотела, чтобы ты приехал. Путешествие прошло хорошо?

— О да, синьора. Корабль очень красивый.

— А что княгиня? Все ли у нее в порядке?

— Да, и она шлет вам привет. У меня в чемодане письмо для вас…

— Хорошо, но сначала давай сядем в экипаж.

Не прекращая возбужденной болтовни, она взяла его за руку и повела через толпу на улицу к красивой лакированной двухместной коляске, запряженной парой гнедых лошадей. Кучер придержал дверцу, и Элис с Витторио уселись. Несколько мгновений спустя они уже ехали на север по переполненному транспортом Бродвею. Тысячи телеграфных столбов, увешанных проводами (на некоторых столбах было до дюжины перекладин), местами почти заслоняли жаркое солнце. Железные колеса повозок и фургонов для доставки товаров грохотали по булыжной мостовой, заглушая неистовые крики возчиков, посылавших друг другу проклятия в этом беспорядочном транспортном потоке. На тротуарах то и дело попадались биржевые маклеры в котелках, пробиравшиеся сквозь толпу молоденьких посыльных, которые спешили миновать этот деловой район, чтобы поскорее доставить послания. Другие мальчишки, оборванные и грязные, продавали многочисленные городские газеты: утреннюю «Таймс», «Геральд», «Сан», «Уорд», «Трибюн»; дневные выпуски «Экспресс», «Пост», «Бруклин игл», «Штаатс цайтунг». Весь этот шум и суматоха подействовали на Витторио возбуждающе, он вспомнил, как вяло по сравнению с Нью-Йорком выглядели Париж и Рим.

— Посмотри, вон Вестерн-юнион-билдинг, — воскликнула Элис, взяв на себя обязанность гида маленького сицилийца, хотя он почти не слушал ее объяснений, а затем указала на красивое здание с куполом — церковь Святой Троицы: — Видишь на верхушке купола флагшток и на нем красный шар?

— Да.

— Каждый день, ровно в полдень, этот шар спускают к основанию флагштока, и люди таким образом получают возможность сверить часы. Ловко придумано?

Витторио согласился, что придумано очень ловко. Медленно продвигаясь сквозь густой поток транспорта в верхнюю часть города, они провели в пути уже двадцать минут, когда Витторио повернулся к Элис и спросил:

— Куда мы едем, синьора?

Хотя выражение красивого улыбающегося лица Элис не изменилось, мальчик почувствовал, как она напряглась.

— Мы едем в банк к моему мужу, Витторио. Он очень хотел увидеть тебя сразу после приезда.

Витторио бросил на свою благодетельницу изучающий взгляд.

— А синьор Декстер… — начал он и замялся, — не возражал против моего приезда в Америку?

Элис поразилась его проницательности. Как он догадался, что Огастес пришел в ярость, когда она обратилась к нему со своим fait accompli[13] в прошлом месяце? После этого, к еще большему беспокойству жены, Огастес полностью прекратил разговоры о Витторио. Элис находила его молчание зловещим. Как ни пыталась она обсудить с ним судьбу мальчика, муж отказывался говорить, отвечая только, что прежде, чем принять решение, он хочет увидеть Витторио. Теперь встреча, которой Элис так боялась, должна была вот-вот произойти. Элис не хотелось пугать Витторио, она чувствовала, что его нужно обогреть, потому что Огастес вряд ли окажет юному сицилийцу теплый прием.

— Сказать по правде, Витторио, мой муж был против твоего приезда. Я сама все устроила… купила тебе билет на свои деньги. Но я уверена, что как только он тебя увидит, то полюбит так же, как я.

Витторио обдумывал слова Элис, не отрывая взгляда от ее лица. Потом спросил:

— А вы меня любите, синьора?

Поддавшись внезапному порыву, не обращая внимания на толпу вокруг, она обняла мальчика и прижала к груди.

— Очень, — прошептала она. — Ты станешь моим сыном независимо от того, что скажет Огастес.

Через мгновение викторианское представление о благопристойности заставило Элис выпустить мальчика из объятий. Витторио впервые осознал, что нужен американской синьоре.



Несколько минут спустя коляска остановилась у «Декстер-банка» на Пайн-стрит, 25, и швейцар в цилиндре открыл дверь перед миссис Декстер и ее юным питомцем. Элис повела мальчика в банк. Миновав главный операционный зал с мраморным полом, причудливыми колоннами из того же материала, потолком темного дерева, который украшали кессоны, и изысканными коваными решетками, защищавшими кассы, Элис и Витторио прошли к кабинетам членов правления. Мистер Гримзби, личный секретарь Огастеса, пропустил их в обшитый деревянными панелями кабинет президента. Огастес поднялся из-за тяжелого резного стола, над которым висел его собственный большой портрет в золотой раме. Витторио взглянул на этого внушительного человека с густыми бакенбардами и холодными глазами.

— Огастес, это Витторио, — сказала Элис и по-итальянски пояснила: — Это мой муж.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, Огастес довольно долго рассматривал сицилийца. Ответный взгляд Витторио был так же бесстрастен. Затем Огастес жестом указал на два стула и сказал жене: — Переводи мои слова, пожалуйста.

— Разумеется.

Они сели, сел и Огастес. После долгой паузы, банкир снова заговорил:

— Скажи ему, что его привезли сюда против моего желания.

— Я уже сказала. Думаю, ты мог бы, сделав над собой усилие, проявить больше гостеприимства.

— Это ни к чему, Элис. Я хочу, чтобы мальчик не питал иллюзий относительно своего положения в нашем доме.

— Но он же только что сошел с корабля…

— Ты сделаешь то, что я говорю! — прогремел Огастес.

Элис сдалась.

— Скажи ему, — продолжал банкир, — что, хотя ты привезла его без моего ведома, раз уж он здесь, я чувствую за него ответственность. Нечего и говорить, что я о ней не просил, но и не собираюсь от нее отказываться.

Элис перевела. Витторио слушал молча, не сводя с Огастеса глаз.

— Скажи ему, — опять заговорил Декстер, — что я дам ему образование, еду и кров.

Элис перевела.

— Однако об усыновлении не может быть и речи.

— Огастес!

— Скажи ему!

— Нет! Ведь все задумывалось ради того, чтобы он стал нашим сыном.

— Я говорил тебе, что не хочу иметь наследником итальянца! — произнес Огастес ядовито. — Если ты не можешь иметь детей, значит, это наш крест. Но второй сорт не по мне!

— Ты не знаешь его! Как ты можешь так о нем думать!

— Скажи ему.

— Нет!

— Элис, или ты делаешь, как я говорю, или, клянусь Богом, я вышвырну этого итальяшку на улицу!

Она на мгновение закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Потом сказала по-итальянски:

— Мой муж говорит, что некоторое время мы не сможем тебя усыновить, но потом все устроится…

— Ты точно переводишь мои слова?

— Да, Огастес.

— Скажи ему, он может жить с нами, но ни при каких условиях не должен считать себя нам ровней.

— Огастес, это чудовищно!

— Скажи ему.

— Но кем он будет в нашем доме? Слугой?

— Да.

— Я не разрешаю. Это жестоко…

— Нет, будет так, как я сказал. Уверяю тебя, я не дам ему сесть мне на голову. Если ему не нравится, скажи, что я с удовольствием оплачу его проезд назад в Италию, но, разумеется, не первым классом. Более того, если он когда-нибудь начнет вести себя неподобающим образом, то есть безнравственно, как это свойственно его нации, я лично прослежу за тем, чтобы он понес должное наказание. Я не позволю этой заразе проникнуть в свою семью.

Элис была в ярости, но она дала себе слово не усугублять ситуацию. «Нужно дать ему время, — думала она. — Время. Он ведет себя так, чтобы отплатить мне, но потом полюбит Витторио… Я уверена…»

Она повернулась к мальчику и тихо сказала:

— Мой муж говорит, что сейчас было бы неловко делать тебя членом семьи. Прежде нам нужно лучше узнать тебя и полюбить. Поэтому пока ты поживешь у нас просто как постоялец. Конечно, так будет недолго. Что ты об этом думаешь, милый?

Витторио оцепенело смотрел в искаженное злобой лицо банкира. Потом наконец перевел глаза на Элис. Его трудно было обмануть. Он понял все, о чем здесь шла речь и какие муки переживала его благодетельница. Хрустальный башмачок оказался тесноват.

— Я понимаю, — ответил он, — синьор не хочет меня принять, но это не имеет значения. Я здесь, в Америке, и ничто не заставит меня вернуться назад, даже ваш муж.

Элис перешла на английский.

— Он понимает, — сказала она холодно.

— Хорошо. Я полагаю, он принадлежит к римско-католической церкви?

— Да.

— Не одобряя католицизма, я тем не менее не собираюсь оказывать на Витторио давление в вопросах веры. Однако мне хотелось бы, чтобы со временем он перешел в епископальную церковь. Скажи ему.

Элис перевела. Мальчик не сводил глаз с Огастеса.

— Нет, — возразил сицилиец, — я не откажусь от своей веры.

Когда ответ был переведен, Огастес пожал плечами:

— Пусть так, значит, мы понимаем друг друга. Ты собираешься везти его в Датчесс?

— Да.

— Я приеду туда послезавтра, как обычно.

Элис поднялась:

— Не кажется ли тебе, что следует сделать хоть какой-нибудь дружелюбный жест? Не мог бы ты по крайней мере поздравить мальчика с приездом в Америку?

Банкир снова перевел холодные глаза на юного сицилийца.

— Что касается меня, — ответил он, — то Витторио придется заслужить мою дружбу и уважение.

— Огастес, будь, как всегда, джентльменом. Хотя бы пожми ребенку руку.

Огастес встал, медленно вышел из-за стола и протянул руку Витторио. Тот тоже поднялся и пожал ее.

— Я желаю тебе не быть злым, — начал Огастес.

— О!

Он взглянул на жену:

— Этого достаточно, Элис. Я действительно желаю ему этого. Неловкая ситуация возникла из-за твоего поспешного, неразумного решения. Однако, если молодой человек заслужит мое уважение, я буду желать ему только добра в нашей стране. Скажи ему об этом, пожалуйста.

Элис перевела. Витторио пристально взглянул на Огастеса и тихо сказал:

— Я постараюсь угодить синьору.

Огастес и Витторио разомкнули руки, и Элис повела мальчика из кабинета. Огастес смотрел им вслед, думая, что маленький попрошайка не лишен мужества. «Надо отдать ему должное, — думал банкир, — у него есть характер, не побоялся возразить…»

* * *

Двенадцатилетняя Люсиль Эллиот прыгнула в прохладную воду озера Миннехонка в округе Датчесс и крикнула своему младшему брату Родни:

— Какой, по-твоему, этот «макаронник» из себя?

Родни плыл на спине.

— У него, наверное, спагетти из ушей торчат или он носит с собой обезьянку, как шарманщик.

— Обезьянка — это было бы здорово! Если у него еще нет обезьянки, давай попросим его купить одну.

Люсиль, старшая дочь сестры Огастеса Вирджинии, подплыла к деревянному плоту и взобралась на него. Вирджиния приехала в Нью-Йорк из Эльмиры вслед за братом. При содействии Огастеса она познакомилась с рыжеволосым Картером Эллиотом, наследником владельца универсального магазина. Картер и Вирджиния поженились в 1867 году, и сразу же у них, к зависти и отчаянию Элис, один за другим пошли дети. Оба семейства поддерживали достаточно тесные отношения, чтобы обзавестись в округе Датчесс коттеджами по соседству, на лесистом берегу озера. Каждый год в июле и августе Декстеры и Эллиоты, укрывшись от городской жары, наслаждались там прелестями сельской жизни.

Люсиль уселась на плоту, почесывая укушенную клещом правую лодыжку. Рыжая, в отца, с голубыми глазами и светлой кожей, она была очень хорошенькой и прекрасно об этом знала. Улегшись на спину, чтобы, вопреки наставлениям матери, позагорать на жарком июльском солнце, она принялась размышлять о скором приезде тети Элис с таинственным сицилийцем.

— Как мы с ним будем разговаривать? — спросила она у Родни.

— Не знаю, — ответил ей брат, — но подарочек я ему уже приготовил.

— Какой?

— Увидишь.

* * *

Почти всю дорогу из Нью-Йорка в Полинг Элис и мальчик молчали. Встреча с мужем так расстроила и ошарашила миссис Декстер, что она не могла ни о чем говорить и только смотрела в окно. Недалеко от Брустера она почувствовала, как Витторио коснулся ее руки. Элис повернулась к нему.

— Не расстраивайтесь, синьора, — сказал он, — все будет хорошо.

Элис попыталась улыбнуться, озадаченная силой духа этого ребенка.



Когда они приехали к озеру Миннехонка, многочисленные дети Эллиотов поспешили им навстречу, с нескрываемым любопытством глазея на «сицилийца». Выстроившись в ряд, они ждали, пока Элис с мальчиком не выйдут из коляски. Элис подвела к ним Витторио.

— Дети, — сказала она, — это Витторио.

Его взгляд переходил от одного англосаксонского лица к другому, пока, миновав Родни, Эдварда, Джорджа и Евгению, не остановился на Люсиль, которая рассматривала его, как какой-нибудь биолог экзотическую лягушку. Увидев эту хорошенькую рыжеволосую девочку, Витторио ощутил неведомый прежде трепет.

Он молча пожал руки всем Эллиотам одному за другим.

От Люсиль он едва смог отвести взгляд.



Той первой в Америке ночью, ложась в постель, Витторио почувствовал на ногах что-то склизкое. Выпрыгнув из постели, он взял лампу и взглянул на простыни.

Это был «подарок» Родни Эллиота — куча холодных вонючих спагетти и фрикаделек.

Глава 4

Под немилосердными лучами средиземноморского солнца, обжигавшими потную спину, Франко Спада уже в тысячный раз поднял молот и ударил им по скале, превращая ее в булыжники для полотна новой железной дороги, которая должна была связать Рим и Неаполь. Собственно, островок Сан-Стефано и представлял из себя одну огромную скалу, которую последние тридцать лет медленно дробили узники тюрьмы под присмотром сотни вооруженных винтовками охранников. Не более шести километров в диаметре, эта скала выступала из лазурных вод Тирренского моря в пятнадцати километрах от города Гаэта. В четырнадцатом столетии рыцари Мальтийского ордена возвели на ней мрачную каменную крепость, которую пятьсот лет спустя короли обеих Сицилий Бурбоны, построив несколько домиков для охраны неподалеку от крепостных стен, превратили в тюрьму — зримое воплощение их испанской жестокости. Тюрьма и домики охранников были единственными строениями на острове. В девяноста девяти камерах, каждая площадью шестнадцать на шестнадцать футов, вмещавших по восемь заключенных, не было окон, только отверстие размером фут на фут в потолке на высоте десяти футов, через которое внутрь попадал не только теплый воздух, но и дождь. Размещение узников в камерах не зависело от характера их преступлений: убийцы, воры и насильники соседствовали здесь с анархистами, социалистами и другими политическими заключенными. Более того, все заключенные были постоянно, день и ночь, скованы попарно ножными цепями, причем кандалы снимали только на время наказания одного из них. Это дьявольское изобретение было последней стадией садизма. Вместе могли сковать университетского профессора, имевшего глупость безрассудно бороться против местных властей, и убийцу. Таким парам приходилось сосуществовать годами, иногда это кончалось дружбой, иногда физической близостью, но чаще всего — ненавистью и даже убийством. Тюрьма Сан-Стефано была девятым кругом ада, из которого лишь очень немногие возвращались, не потеряв ни здоровья, ни рассудка.

Франко относительно повезло. Прибыв на остров в июле, он оказался скованным с еще одним новичком, Филлипо Пьери, двадцатишестилетним сыном известного во Флоренции врача. В Болонском университете этот юноша стал социалистом, но в тюрьму попал не из-за своих политических взглядов, хотя они этому и способствовали. К двадцати пяти годам каторги его приговорили за пьяную драку с сокурсником Антонио Бьянки, пристававшим к любимой девушке Филлипо по имени Нелда. Во время драки Антонио ударился головой о печку и, не прошло и часа, умер. Поскольку Антонио был сыном известного предпринимателя, дело получило большую огласку, и обвинение не преминуло подчеркнуть социалистические пристрастия Филлипо. Только тот факт, что он был сыном уважаемого врача, спас юношу от пожизненного заключения.

Скованные вместе двадцать четыре часа в сутки, оба осужденные за насильственные преступления и ожесточившиеся в своем несчастье, молодые люди вскоре преодолели разделявшую их социальную пропасть и попытались приспособиться к новым условиям. Их поместили в камеру номер 43, где сидели еще шестеро: грабитель банков, растратчик, который задушил десятилетнюю девочку и надругался над ней, уроженец Милана, специализировавшийся на обмане легковерных вдов, и венецианец-фальшивомонетчик, оказавшийся, к несчастью для себя, не слишком искусным гравером. Филлипо подсчитал, что общий срок заключения их пестрой компании составлял двести восемнадцать лет, если считать два пожизненных приговора, Франко и детоубийцы Джованни Ферми, по пятьдесят лет каждый.

Заключенные спали на полу на соломенных тюфяках. Уборной им служила дыра в полу над канализационной трубой. Раз в неделю им разрешали помыться, раз в два года выдавали новую робу. Они дышали спертым зловонным воздухом, питались жидкой овсяной кашей и червивыми макаронами и работали в каменоломне по девять часов в день шесть раз в неделю.

Королевская комиссия, наблюдавшая за положением в тюрьмах, в докладе от 1877 года назвала тюрьму Сан-Стефано «строгой, но надежной».

— Спада! — позвал Туллио Сеттембрини, один из охранников, подходя к Франко в четыре часа пополудни. Франко прекратил работу и посмотрел на Жирного Туллио со смешанным выражением уважения и ненависти, которое, как он быстро усвоил, лучше всего подходило к общению с тюремщиками в серой форме. Уважение льстило их самолюбию — без этого было нельзя, а ненависть напоминала, что перед ними не слабак. Если заключенного начинали считать слабаком, то его жизнь превращалась в сущий ад. Франко — Жирный Туллио знал это — был не из слабаков. Сила его духа не уступала силе его мускулистого тела, совсем почерневшего на августовском солнце.

— Спада, тебя хочет видеть капитан.

— Зачем?

— Он сам тебе расскажет. Пошли. Ты тоже, Пьери.

Франко и Филлипо положили свои молоты и последовали за Жирным Туллио. Двухфутовая цепь, соединявшая левую лодыжку Франко с правой лодыжкой Филлипо, не позволяла им идти нормальным шагом: приходилось одновременно делать шаг вперед одному левой ногой, а другому правой. Такой способ передвижения узники прозвали «сан-стефанской иноходью». Франко и Филлипо подошли к стоявшим в ряд запряженным лошадьми черным фургонам, которые ежедневно в восемь утра привозили узников в каменоломню и в пять вечера увозили обратно в тюрьму.

— Забирайтесь, — сказал Жирный Туллио, указывая на первый фургон.

Они исполнили приказание и уселись рядом на дощатые скамьи. Железная дверь с лязгом захлопнулась, и фургон затрясся по дороге.

— Как ты думаешь, что ему нужно? — спросил Филлипо, худой, заросший кустистой бородой парень со светлыми волосами и близорукими водянистыми глазами.

— Кто знает? — пожал плечами Франко. — По крайней мере нам удалось пораньше выбраться из каменоломни.

Поездка через остров заняла полчаса, и за все это время узники больше не проронили ни слова — не только от усталости после восьми часов работы в каменоломне, но и потому, что говорить было не о чем. За четыре недели существования скованными одной цепью они уже рассказали друг другу свои истории, излили горечь и разочарование, помечтали о женщинах и побеге, пожаловались на еду и скотские условия жизни, не раз втихомолку проклинали охрану — короче, сделали то же, что и все новички. Но по мере того, как в сознании Франко и Филлипо утверждалась мысль, что на острове им придется провести много-много лет, молодых людей охватывало оцепенение. Четыре недели показались им вечностью. Чем же покажется год? Пять лет? Двадцать? Эта ужасная мысль приводила их в отчаяние, поэтому говорить не хотелось.

Жирный Туллио отпер дверцу фургона, и двое узников спустились на вымощенный булыжниками тюремный двор.

— Сюда.

Туллио указал на дверь, за которой находился кабинет коменданта тюрьмы капитана Гаэтано Замбелли, и узники, прихрамывая, направились к ней. Охранник последовал за ними. Подойдя к двери, он постучал.

— Войдите.

Жирный Туллио открыл железную дверь, и Франко с Филлипо вошли в светлый и просторный, сверкавший чистотой кабинет коменданта. На беленых, без единого пятнышка стенах висели огромные портреты королевской четы. Королева Маргерита была изображена с царственной улыбкой на устах, ее длинная шея утопала в усыпанном бриллиантами и жемчугами воротнике. Подоконник забранного железными прутьями окна украшали глиняные горшки с розовой геранью. За довольно простым столом сидел сам капитан Замбелли, уроженец Неаполя, с необыкновенно длинным лицом, вислыми черными усами и ухоженными артистическими руками. Глаза капитана невероятно печальным выражением напоминали щенячьи. Заключенные прозвали его «Печальной дамой», потому что каждый раз, назначая жесточайшие наказания за самые легкие проступки, капитан выглядел так, будто готов разрыдаться. Над ним смеялись, но не добродушно, а с ненавистью. Одним из любимейших развлечений обитателей тюрьмы была игра «Как убить Замбелли самым мучительным способом».

— Ах, Спада, — сказал со вздохом комендант, вытирая длинный нос платочком, — тебе посылка.

Он указал на большую коробку, стоявшую на столе. Франко посмотрел на нее.

— Это от княгини дель Аква, — продолжал комендант. — Какие у тебя интересные друзья!

Печальные глаза взглянули на двух грязных полуобнаженных заключенных.

— Конечно, как того требуют тюремные правила, мне пришлось прочесть письмо и осмотреть содержание посылки.

Замбелли вытащил из коробки большую книгу в кожаном переплете.

— Княгиня прислала тебе прекрасную Библию. Очень красивую. Замечательная кожа из Флоренции, должно быть, не так ли, Пьери?

Филлипо переступил усталыми ногами. Замбелли внушал ему страх.

— Да, господин комендант, — пробормотал молодой человек.

— Ну, а теперь, раз ты студент университета, а вернее, был им, пока не стал убийцей, и поскольку Спада не умеет читать, будь любезен, прочти своему товарищу, что написала княгиня.

Капитан протянул через стол руку со сложенным листом бумаги. Филлипо взял его, развернул и, долго секунды полюбовавшись гербом и великолепной бумагой, начал читать вслух:

— «Дорогой Франко, возможно, ты не захочешь переписываться со мной, но я все равно буду тебе писать, даже если мои письма останутся без ответа. При нынешних обстоятельствах это минимум того, что я могу сделать. Надеюсь, тебя обрадует известие об отъезде Витторио в Америку. Моя подруга миссис Декстер, которую ты, вероятно, помнишь, решила его усыновить. Декстеры богаты, занимают хорошее положение в обществе, они смогут дать Витторио все, о чем на Сицилии он не мог и мечтать. Я сама отвезла мальчика в Ливерпуль и посадила на пароход. Последние его слова были о тебе. Он любит тебя, Франко, и очень переживает случившееся. Я знаю, ты винишь меня в своем несчастье. Понимаю твои чувства, потому что сама виню себя. Дорогой друг (я бы хотела думать, что мы друзья, по крайней мере я испытываю к тебе дружеские чувства), в моем сердце живет уверенность в твоей невиновности. Пусть сейчас, когда твоим уделом стало отчаяние и безысходность, утешением тебе послужит мысль, что я никогда не перестану добиваться отмены приговора. Это трудно, потому что препятствует мой муж, но у меня есть друзья и родственники в правительстве, и я буду продолжать просить их заново провести расследование убийства. К несчастью, в Риме все происходит очень медленно, но я буду упорно добиваться своего.

Пока же посылаю тебе эту Библию. Я знаю, ты не очень религиозен, но, возможно, изучение Священного писания не только принесет успокоение твоей душе, но также поможет научиться читать как следует. Я особенно рекомендую тебе первую главу Второй книги Маккавеев. Дорогой друг, верь в мое глубочайшее сочувствие и искреннюю дружбу. Сильвия, княгиня дель Аква».

Капитан Замбелли фыркнул, вытер нос и печально посмотрел на Франко.

— Что, «дорогой друг», может быть, слухи о тебе и княгине не так уж безосновательны?

Франко стоял как каменный.

— Она мне не друг, — сказал он, — и мне не нужна ее проклятая Библия.

— Ах, мы не должны говорить неуважительно о Священном писании. Ты должен взять книгу и, как рекомендует княгиня, научиться как следует читать. Возможно, Пьери согласится тебе помочь. Ты пробудешь здесь очень долго, тебе следует развить свои умственные способности.

— Зачем?

Замбелли пожал плечами:

— Кто знает? Вдруг княгине удастся вытащить тебя отсюда, я очень на это надеюсь: мне не доставляет никакого удовольствия видеть тебя здесь, совсем никакого.

Тут лицо коменданта осветила легкая улыбка.

— Однако любопытно, почему она рекомендовала тебе именно Вторую книгу Маккавеев? — спросил он, открывая Библию. — Из каких соображений? Я взял на себя труд прочесть первую главу, надеюсь, ты не возражаешь. В ней нет ничего, что могло бы служить просвещению. Впрочем, не совсем. Вторая книга Маккавеев, последняя книга Ветхого завета, довольно мрачный рассказ о гонениях против евреев во втором столетии до нашей эры. Но здесь княгиня очень тонко подчеркнула карандашом то место, где говорится о жрецах Нанеи, проникающих в храм через тайный вход. Как ты думаешь, почему княгиня подчеркнула именно этот абзац?

Капитан посмотрел на двух заключенных.