— Это вы и должны нам рассказать. Пошли.

Марко лишился дара речи.



На следующее утро Джейка вместе с адвокатом впустили в крохотную комнату с высоким потолком в полицейском участке.

— Подождите здесь, — сказал полицейский, указывая на стоявшие стулья.

Два окна, выходившие на Центральную улицу, были зарешечены.

Джейк и адвокат сели. Через минуту другой полицейский привел Марко.

— Я не делал этого, Джейк, — сказал он. — Клянусь Богом, я не делал этого.

— Знаю, Марко. Это твой адвокат. Миллард Уайтхед.

Они пожали друг другу руки. Полицейский вышел. Марко сел за стол.

— Кто-то подкинул этот мешок с фальшивыми деньгами в мой грузовик, а затем позвонил полицейским, — сказал он. — Но кто? Всю ночь я думал об этом. Кто? Кто хочет навредить мне? Ты видишь в этом какой-нибудь смысл, Джейк?

— Нет. Но совершенно очевидно, что кто-то хочет избавиться от тебя.

— Но это не сработает. Ведь правда? Да, они нашли эти деньги в моем грузовике, но они еще должны доказать, что это я печатал их. Верно? Или, по крайней мере, что я пытался передать их кому-либо?

— Боюсь, что им не надо ничего доказывать, мистер Санторелли, — вмешался адвокат. — Потому что, я очень сомневаюсь, что ваше дело вообще дойдет до суда.

— Почему?

— Вы не американский гражданин. По существующим законам, Иммиграционная служба может депортировать вас в любое время по любой разумной причине. Любой намек на запрещенную деятельность и является такой разумной причиной. И я полагаю, что тот, кто подкинул этот мешок к вам в грузовик, хорошо был об этом осведомлен.

Марко побледнел.

— Вы хотите сказать, что они депортируют меня назад, в Италию? — тихо выговорил он.

— Они могут. И боюсь, они сделают это.

Марко посмотрел на Джейка, и его взгляд выразил беспокойство.

— Джейк, они не могут сделать этого со мной! О Боже, после того, как я, наконец, устроился здесь, они не могут отослать меня назад! Джейк, скажи мне, что не могут! Скажи мне!

Джейка убивало то, что он не может помочь своему другу, но он молчал.



Когда Джейк по просьбе Марко позвонил Джорджи и рассказал о случившемся, с ней началась истерика.

— Депортировать? — рыдала она. — Но почему?

Джейк объяснил.

— Но я не понимаю, — проговорила сквозь слезы Джорджи, — кто мог это ему сделать? Почему…

Она сидела на кухне дома своего дяди. Кейзи был на работе, но Кетлин находилась в гостиной. Вдруг Джорджи все поняла.

— Где он сейчас? — спросила она.

— Они перевезли его на полицейском судне на Эллис Айленд. Они намерены держать его там до тех пор, пока не утрясут все формальности с его депортацией. Я очень переживаю, но адвокат, которого я нанял, сказал, что мы ничего не можем здесь сделать…

— Да… спасибо, мистер Рубин…

— Он говорил мне, что вы собирались пожениться…

— Да, и я собираюсь это сделать. Даже если мне придется ради этого поехать в Италию! Извините, мистер Рубин, мне надо поговорить с моей тетей. И спасибо за звонок.

Джорджи повесила трубку. Она знала каждый дюйм на кухне. Сейчас, как она это делала тысячу раз, держась за знакомые предметы, она прошла в гостиную. Слезы градом катились по ее лицу. Кетлин, сидевшая в одном из кресел с Библией в руках, увидела приближавшуюся племянницу. Как и всегда, ее поразила красота Джорджи. И тут она заметила на ее лице слезы.

— Что случилось, дорогая? — спросила она, кладя на столик Библию.

— Зачем вы сделали это? — спросила Джорджи, присев на край дивана. — Вы с дядей Кейзи депортировали Марко?

— Депортировали? — воскликнула ее тетушка. — Я ничего не знаю о депортации…

— Его депортировали. Они отправляют его в Италию, человека, которого я люблю, человека…

Внезапно она смолкла. Кетлин быстро подошла к племяннице и обняла ее.

— Дорогая, дорогая, успокойся, — приговаривала она.

Джорджи оттолкнула Кетлин.

— Это очень жестоко. Это — подло! Я никогда ни на что не жаловалась — даже когда потеряла зрение. Но единственное, чего я желала — был Марко, и вы отняли его у меня.

— Но я не делала этого!

— Ты не любила его — признай это!

— Признаю, я не любила его. Я считала, что он не подходит тебе, и сейчас так считаю. Но депортируют его за то, что он совершил что-то дурное — они бы не стали… она вдруг замолкла. — О Боже!

Кетлин не была чересчур сообразительна, и ей потребовалось несколько минут, чтобы понять, что сделал ее муж.

— О Боже, я депортировала его! Но клянусь, я и не думала об этом… О, Джорджи, прости меня…

— Что ты сделала?

— Когда ты сказала, что хочешь выйти за него замуж, я так расстроилась, что пошла к твоему дяде и попросила, чтобы он выкинул Марко из твоей жизни. Но, Боже, я и не думала, что он совершит такое.

— Тогда позвони ему и скажи, чтобы он вернул все, как было.

Тетушка поспешила на кухню и позвонила в контору Кейзи. Когда он подошел к телефону, она спросила:

— Что ты сделал с Марко?

— Я подсунул ему в грузовик мешок с фальшивыми банкнотами и вызвал полицию.

— Но они депортировали его!

— Знаю. Ты ведь этого хотела, не правда ли? Ты сказала: «Избавься от него».

— Боже, я и не думала, что ты воспримешь мои слова буквально! С Джорджи истерика… Лучше вытащи его оттуда.

— Черт побери! — взорвался Кейзи. — Ты когда-нибудь будешь шевелить своими куриными мозгами? Я не смогу вытащить его оттуда. Он официально депортирован. И находится сейчас на положении заключенного. И больше я не хочу слышать ни одного слова об этом чертовом Марко Санторелли!

Он швырнул трубку.

— О Боже, — прошептала Кетлин, вешая трубку, — что я наделала?

Она повернулась и увидела стоявшую в дверях столовой Джорджи.

— Ну? — спросила Джорджи.

— Дорогая, слишком поздно. Он не может ничего сделать — Марко в тюрьме. О Боже, ты когда-нибудь простишь свою старую глупую тетушку?

Джорджи стояла, не шевелясь, затем она медленно сжала кулаки и сказала:

— Пожалуйста, вызови такси.

— Куда ты собираешься?

— На Эллис Айленд.

— Но ты не можешь! Ты не сможешь его увидеть!

— Мне надо поговорить с Марко, — она повысила голос. — А теперь, пожалуйста, вызови мне такси!

Кетлин поспешила к телефону.



Джорджи избегала ходить одна в незнакомые места по вполне понятным причинам. Но, опершись на перила парома, она твердила себе, что Эллис Айленд, не был для нее незнакомым местом, будто налет иммиграции никогда не исчезает у того, кто прошел через него. Теперь она пыталась восстановить в своей голове контуры этого места. Она помнила мрачное здание, стоявшее на маленьком острове посреди залива. Она помнила пологую лестницу, длинную очередь в Центральном зале, запахи и говор тысяч иммигрантом со всех концов света. Еще более отчетливо помнила она, как ей крючком выворачивали веки, и это незнакомое слово, перевернувшее всю ее жизнь — трахома. Сейчас она возвращалась на Эллис Айленд совсем по другой причине — она спасала свою любовь.

Если это было возможно. Когда паром причалил, она попросила одного из охранников проводить ее в офис мужа ее сестры. Ее провели в здание, в котором было полно народу. Пока Джорджи поднималась по ведущей в контору лестнице, она прислушивалась к голосам иммигрантов и пыталась представить, какой будет их жизнь в Новом Свете.

Когда Джорджи вошла, Бриджит была в комнате одна.

— Они привезли Марко сюда, — сказала Джорджи.

— Знаю, — ответила Бриджит. — Его привезли утром.

— И где он?

— В одном из карантинных изоляторов в западной части здания.

— Могу я поговорить с ним?

— Конечно. Я тебя провожу.

— Бриджит, — зашептала она, — можем мы вытащить его оттуда? Карл может?

— Дорогая, тут мы ничего не можем сделать. Поверь, мы, действительно ничего не можем. Пошли.



Она провела ее в то крыло, где на самом дальнем краю острова помещался изолятор. Охранник отпер стальную дверь, и Бриджит, держа Джорджи за руку, шла по длинному коридору. По правую сторону высокие окна смотрели через залив на Нью-Джерси. А с левой стороны коридора от пола до потолка стояла решетчатая стена, за ней находились узкие отсеки, в каждом из которых стояли кровать, раковина и туалет.

Окна были открыты, давая доступ воздуху с моря, но Джорджи все равно ощущала устойчивый запах пота. Длинный коридор заканчивался металлической дверью, на которой крупными буквами было написано:



ЗАПАСНОЙ ВЫХОД



Бриджит провела сестру до конца коридора. Большая часть этих комнат была пуста, но на одной кровати храпел какой-то грек, а в другой бородатый хорват, приникший к решетке всем своим телом, с тупым безразличием смотрел на двух проходивших ирландок.

Камера, где находился Марко, была предпоследней по коридору. Когда он увидел Джорджи, он соскочил с кровати и подбежал к решетке. Он все еще был в рабочей спецовке, в той самой спецовке, которая была на нем, когда его задержала полиция.

— Джорджи, — произнес он нежно.

Она пошла на его голос, определяя направление скользившей по решетке рукой. Он приложил свои ладони к ее, их пальцы соприкоснулись.

— Я подожду внизу, — тактично сказала Бриджит и спустилась в холл.

— Все было подстроено, — прошептала Джорджи. — Это сделал дядя Кейзи…

— Знаю. Я догадался. Это не имеет значения. Я собираюсь сбежать отсюда.

Джорджи мигнула от удивления.

— Как?

— В соседней камере сидит еще один итальянец, — сказал он. — Они депортируют его тоже. Он здесь уже неделю, и он сказал мне, что летом охранник открывает ночами запасной выход и сидит снаружи.

Он остановился, услышав шаги Бриджит, и зашептал:

— Дино сказал, что для всех этих камер один общий ключ. Если бы твоя сестра смогла бы достать один, мы бы выбрались отсюда.

— Выбрались? Но куда вы денетесь? Это же остров… — спросила она.

— Мы сможем уплыть… — прошептал он. — Вода находится всего в десяти футах от запасного выхода — мы можем уплыть в Нью-Джерси. Дино сказал, что так делали многие парни…

— Но это очень далеко!

— Дино сказал, это около полумили, а может, и меньше. Я смогу проплыть. Но нам нужен ключ. Сможешь достать? — спросил он.

— Но… — заколебалась она.

«О боже, конечно! Достать ключ! — думала она. — Бриджит поможет…»

Но, если ты сделаешь это, разве не будут они разыскивать тебя?

— Да, какое-то время, но я спрячусь. А затем, когда Мод вернется из своего путешествия, я позвоню ей. Она заставит сенатора уладить мои проблемы с иммиграционной службой. Но самое важное, выбраться отсюда, пока они не отправили меня. Сможешь достать ключ?

— Да. По крайней мере, я постараюсь… Ох, Марко, ты уверен, что сможешь сделать это? Полмили — это долгий путь, а я слышала, что в Нью-Йоркском заливе есть такие течения… — начала она.

— Если я и врежусь во что-нибудь, так только в плавающую пустую бутылку из-под пива. Не волнуйся! Но достань ключ! — сказал он.

— Хорошо! Я скоро вернусь…

— Джорджи…

— Да?

— Я люблю тебя.

— О Боже, и я люблю тебя. Жди меня.

— Я никуда не сдаюсь.

— О Божья матерь, я сказала «жди»? Похоже, я схожу с ума…

Она повернулась и окликнула сестру.



— А ты ему сказала, что он ненормальный, если решил переплыть залив? — сказала Бриджит в женском туалете, куда она привела Джорджи, когда та заявила, что ей надо поговорить с сестрой без свидетелей. — Последний идиот, который пытался это сделать, всплыл через четыре дня, и рыбы сильно попортили его лицо.

Джорджи пожала плечами.

— Но кому-то удавалось это, верно?

— Да, некоторым. Но пытались гораздо больше. У правительства не хватает денег, чтобы нанять сюда больше охраны и превратить это место в тюрьму. Охрана здесь смехотворная, потому что это остров. Но скажи ему, что он сошел с ума, если хочет переплыть этот залив. Залив опасен.

— У него нет выбора. Его депортируют потому, что наш дядя «подставил» его. Бриджит, ты должна помочь ему, — настойчиво проговорила она.

Бриджит колебалась.

— Если Карл обнаружит, что я сделала это…

— Бриджит, это я, Джорджи, твоя сестра! Я люблю этого человека, и ты должна помочь мне спасти его!

Бриджит посмотрела на Джорджи, в ее ничего не видящие глаза, полные умоляющей настойчивости. Она не могла отказать своей сестре — Джорджи знала это. Кроме того, Бриджит вспомнила Марианну Флеерти, и Уэксфорд Холл, и Джейми Барримора. Ей было не привыкать нарушать закон.

Она нежно поцеловала свою сестру.

— Ты знаешь, я не могу сказать тебе «нет». Посиди в коридоре, пока я схожу за ключом.

Бриджит подошла к двери и добавила:

— И попроси его не причинять вреда ночному охраннику: он работает здесь уже много лет и через месяц собирается на пенсию.

— Марко никому не причинит вреда.

Бриджит выскочила из туалета, она опять становится защитницей справедливости.



— Этого достаточно, чтобы превратить тебя в противницу женского образования, — сказал Фиппс Огден Мод в их номере-люкс парижского отеля «Риц». — Я отправил ее в Портер Холл за пределами Лондона, надеясь, что она найдет там каких-нибудь милых молодых англичан. А что произошло? Ее преподаватель по истории оказался членом Фабианского общества! Поэтому, когда она вернулась домой, восхищаясь Веббеями[20], я отправил ее в школу мадмуазель де Клюзи в Версале, чтобы она позанималась там французским. И что случилось? Ее преподаватель по физкультуре оказался сторонником французского социалиста Жана Жореса[21].

Мод улыбнулась.

— Это такой период. Многие молодые люди в Англии считают, что модно — быть радикалом.

— Не знаю, как серьезно она к этому относится, но я устал уже выслушивать от нее, что я декадент, который женился на «буржуазной» актрисе.

Мод, казалось, была удивлена.

— Она так сказала?

— Да. И я подумал, что лучше предупредить тебя, прежде чем вы познакомитесь.

— «Буржуазной»? Наверно, потому, что я играю в комедийных спектаклях. Как ты думаешь, если бы я играла Горького или Чехова, она одобрила бы?

— Она бы боготворила тебя.

— Понятно, дорогой. Ты уже говорил мне, что она утонченна, артистична, теперь выясняется еще, что она пламенная марксистка. Звучит, по крайней мере, интригующе. А теперь, давай спускайся вниз и приведи ее сюда.

— Знаешь, — с некоторой печалью в голосе сказал Фиппс. — Ванесса всегда была миленькой маленькой девочкой. Мы были очень близки — ведь это моя единственная дочь. А потом… она выросла.

Он подошел к двери.

— Что ж, на прорыв!

Подарив своей жене поцелуй, он вышел.

На Мод было простое белое кружевное платье и почти никаких драгоценностей. Она специально решила не наряжаться для встречи со своей падчерицей. После свадьбы Мод надо было познакомиться с Ванессой, что и послужило одной из причин того, что свой медовый месяц они решили провести в Европе.

После окончания аристократической школы для девочек мадмуазель де Клюзи в Версале Ванесса совершила турне по музеям Франции. Именно в тот день, когда Марко планировал свой побег с Эллис Айленд, Ванесса вернулась в Париж из Лиона. Она остановилась в отеле «Риц», что, по мрачному замечанию Фиппса, было не совсем обычным местом для социалистов-фабианцев (разумеется, счета оплачивал он).

Замужество Мод наделало шуму. Стовосьмидесятифутовая яхта Фиппса «Северная звезда», на которой они пересекли океан, была плавучей фантазией роскоши. В Лондоне их приглашали на обеды и ужины в титулованные и богатые семьи, поскольку у Фиппса были хорошие связи в обществе, а Мод являлась для всех любимой актрисой. Фиппс одаривал ее драгоценностями и разного рода дорогими украшениями от Фаберже… Затем они направились в Париж продолжать делать фантастические покупки и повидаться с Ванессой.

В четыре часа дня Мод, стоя у окна, выходившего на Вандомскую площадь, услышала, как открылась входная дверь. Обернувшись, она увидела с щегольски одетым отцом девушку лет двадцати. Фиппс провел ее через комнату. Ванесса была высокой и стройной, с хорошей фигурой. У нее были светлые с сероватым оттенком волосы, которые, казалось, нуждались в мытье. В какой-то степени она унаследовала привлекательную внешность отца: у нее были довольно милое Лицо и прекрасные голубые глаза. Но Мод показалось, что в ее одежде отсутствовал даже намек на какой-либо стиль: коричневое платье и нелепая коричневая шляпа, здесь, в отеле «Риц», были просто неуместны. Ванесса явно не придавала никакого значения тому, как она выглядит.

— Мод, это Ванесса, — сказал Фиппс.

Мод подошла к ней и поцеловала в обе щеки, заметив, что девушка чуть напряглась.

— Я так много слышала о тебе, — сказала Мод с улыбкой. — Очень надеюсь, что мы станем друзьями.

Мод отступила на шаг, и Ванесса изучающе стала разглядывать свою мачеху, фигура которой все еще оставалась, как у двадцатилетней девушки, и на чьем потрясающе красивом лице были мало заметны приметы среднего возраста.

— Я знала, что вы красивы, — сказала Ванесса, у которой был низкий хрипловатый голос с легким английским акцентом. — Теперь же я понимаю, почему мой отец влюбился в вас.

— Спасибо. Это очень мило с твоей стороны, дорогая, — ответила Мод.

Наступило неловкое молчание. Похоже, Ванессе больше не было, что сказать.

— Что ж, — начала Мод, — может, попросим чай? «Риц» — единственное место в Париже, где делают приличный чай.

— Я не хочу ничего, — ответила Ванесса, — но, если вы с папой будете пить чай, закажите.

С этими словами она уселась за столик, взяла журнал и начала лениво его листать. Мод бросила взгляд на Фиппса.

— Ван, — резко начал ее отец, — мне казалось, что в школе мадемуазель де Клюзи учат и хорошим манерам… По крайней мере, я на это рассчитывал. Причина, по которой мы здесь, тебе хорошо известна. Я хочу, чтобы вы познакомились.

— Да?! — она отложила журнал и повернулась. — А я думаю, что нам всем стоит понять, что у нас с Мод очень мало общего.

— Это не означает, что надо быть невежливой.

— Ничего, Фиппс, — примиряюще начала Мод. — Каждый из нас сейчас немного волнуется.

Она улыбнулась Ванессе:

— Я подумала, может нам завтра пройтись вдвоем по магазинам?

— Я ненавижу ходить по магазинам, — сказала Ванесса. — И, как вы можете заметить, меня не очень интересует, что на мне одето.

«О Боже, — подумала Мод, — с такой внешностью и манерой держаться она привлекательна, как огромный скат…»



Все, что Бриджит говорила Джорджи, оказалось правдой: Эллис Айленд почти не охранялся. Это была не тюрьма, и для администрации карантинного отделения залив, отделявший остров от города, мог вполне сойти за неприступную стену. Ночным охранником в карантине работал пожилой ирландец по имени Тимм Уолш, который каждый раз на Рождество приклеивал себе бороду, надевал костюм Санта Клауса и раздавал подарки детям-сиротам в приюте на Стейтен Айленд. Примерно около десяти часов в этот вечер «Санта» Уолш, как его прозвали другие охранники, пронес стул через весь коридор карантинного отделения, отпер замок запасного выхода в конце коридора и вынес стул, чтобы подышать свежим воздухом, а дверь оставил открытой. Вскоре Марко учуял доносившийся через дверь резкий запах табака от его трубки. Где-то около полуночи он услышал храп.

Девятнадцатилетний Дино Фаррентино сидел в соседней камере. Его отец был рыбаком в Сорренто, а в Америку его привезла мать в 1908 году. Его история была довольно проста. Он примкнул к уличной банде, стал карманным воришкой, а другие воры вовлекли его в дела взрослых преступников. Его поймали при попытке ограбить владельца зеленой лавки, и за это он был депортирован. Нервный, маленький, черноволосый, с карими глазами, он прислушивался в темноте, как Марко отпер дверь своей камеры и затем потихоньку стал открывать дверь камеры Дино.

— Пора, — прошептал Марко по-итальянски.

Двое парней подошли к открытому запасному выходу и выглянули наружу. Была ясная лунная ночь. На той стороне залива виднелись огни Нью-Джерси. Когда небольшое судно проходило через Нерроус, огни грузовых барж мигали. Несколько грузовых катеров тащили груженную углем баржу. «Санта» Уолш храпел на стуле у двери.

Марко подал знак Дино, и оба поспешили пересечь узкую, заросшую сорняками полоску земли, чтобы достичь скалистого берега в десяти футах от двери. Когда они сбросили ботинки и носки, только волны плескались о скалы — все остальное было абсолютно безмолвно.

Оба сжались в комок.

— Мой отец был рыбаком, — зашептал Дино. — Он говорил мне, что в воде можно держаться часами, если знаешь, как себя вести. Главное, не поддаваться панике.

— И давай держаться ближе друг к другу. Если один из нас попадет в беду…

— Верно. Пошли. Пусть нам повезет.

— Пусть.

И они поплыли. Вода была прохладная, и за первые десять минут они отплыли довольно далеко, хотя ни один из них не имел никакого понятия, как правильно плавать. Тут Марко почувствовал, что они попали в течение, и их стало сносить к югу.

— Течение! — крикнул Дино. — И сильное…

— Так нас прибьет к Стейтен Айленд…

— Это слишком далеко! Проклятье…

Марко понимал, что Дино прав. Им необходимо было преодолеть течение, иначе их отнесет на середину огромного залива. Он удвоил усилия, пытаясь плыть против течения, но тут же понял, что он всего лишь остается на месте и что уже начинает уставать. Он расстегнул все, что было на нем надето и высвободился из одежды, чтобы избавиться от лишнего веса. Когда он оттолкнул сброшенную с себя одежду, мимо его лица проплыло что-то отвратительное пахнувшее.

— О Господи! — вскрикнул он. — Я только что чуть не наглотался дерьма!

— В этой воде полно мерзости…

Дино, находившийся от Марко выше по течению, тоже едва удерживался на месте. Марко оглянулся назад. Он отплыли примерно футов сто, и Эллис Айленд казался угрожающе близким, в то время как Нью-Джерси находился невероятно далеко. Плыть оказалось гораздо труднее, чем он представлял себе, но он пытался подавить охватившую его панику.

«Продолжай плыть, — сказал он про себя. — Продолжай…»

На мускулистом теле Марко совершенно не было жира, и впервые в жизни он пожалел об этом, потому что его тело не имело естественной защиты. Когда его руки, спина и легкие начали болеть от усталости, он попытался хоть на несколько мгновений отдаться течению, но почувствовал, что тут же стал погружаться под воду. Пробыв пять секунд под водой и помня совет Дино, он вынырнул вновь на поверхность, глотнул воздух и убедился, что течение отнесло его футов на десять в сторону от Дино.

— Бог мой, — пробормотал он, еще раз удвоив свои усилия и убедившись, что из-за течения он почти не продвинулся вперед. В таком же положении был и Дино. Он уже стал отчаиваться, когда заметил проплывавшее рядом бревно. Ухватившись за бревно, он повис на нем, чтобы дать отдых рукам, но в то же время продолжал отчаянно колотить ногами. Это позволило ему несколько продвинуться вперед, и к своему облегчению через пять минут он почувствовал, что течение слабеет, и понял, что его преодолел.

Тут Марко заметил огни надвигавшегося на них буксирного катера.

— Дино! — закричал он. — Буксир!

— Вижу, — крикнул в ответ Дино. — Проклятье, он приближается слишком быстро…

На самом деле он делал всего двенадцать узлов, но в темноте рулевой ни за что не заметит их.

— Кричи! — крикнул он.

Дино начал кричать, так как буксир шел прямо на него. И вдруг крик прекратился.

— Дино! — крикнул Марко, изо всех сил работая руками, чтобы убраться с дороги надвигающегося на него буксира.

Он продолжал кричать, хотя с нарастающим ужасом понял, что, должно быть, шум мотора глушит их крики. «Боже мой, Боже». Адреналин гальванизировал каждый его мускул. Он находился прямо по курсу буксира, менее чем в десяти футах от его носа. Он схватился за конец бревна, решив, что его единственный шанс — использовать его в качестве буфера. Через несколько секунд он почувствовал сильное бурление, которое почти вытолкнуло его из воды. Затем он оттолкнул бревно и поплыл, поскольку волна от буксира потащила его в сторону. Пыхтенье буксира стояло у него в ушах. И вот, наконец, буксир проплыл мимо.

Марко понял, что спасен.

— Дино! — вновь закричал он.

Молчание.

— Дино!

Он понял, что Дино там больше нет. И затем до него дошло, что Дино был убит бревном, которое потащил за собой буксир.

— О Господи, Дино!

Он лег на воду, сказав себе, что надо сохранить силы и дыхание. Теперь он был один. Малыш из Сорренто покинул его. Теперь тело Дино растворится в воде. Ужас охватил Марко. Надо было быть сумасшедшими, чтобы пойти на это!

Но поворачивать обратно было уже слишком поздно. Он опять нырнул под воду, чтобы на несколько секунд расслабиться, утратив на какое-то время способность двигаться из-за потрясшей его мгновенной смерти молодого итальянца. Затем он вновь поднялся на поверхность, наполнив свои легкие воздухом, и посмотрел на Нью-Джерси.

Ему осталось еще полпути.

Он опять поплыл, а в мозгу стучало: «Продолжай плыть, продолжай плыть».

Прошло еще двадцать минут, он все еще плыл, но силы были уже на исходе.

«Я смогу это сделать, я смогу это…»

Берег был все ближе. Марко уже видел темный порт, и направился прямо к нему.

«Я смогу, я смогу…»

Вдруг его охватила первая судорога. Марко удвоил силы, но судорога сжала его еще сильнее. Голова ушла под воду. Его охватила паника: он понял, что, пока спазм не отпустит его, он будет находиться под водой, как в ловушке. Он попытался вытолкнуть себя наверх, но вместо этого погрузился еще глубже. Марко почувствовал, что ему не хватает воздуха. И вдруг судорога его отпустила. Марко толкнулся изо всех сил. Легкие ныли от боли. Он стал всплывать наверх, но, казалось, это длилось целую вечность. И в тот момент, когда он уже стал задыхаться, он вынырнул на поверхность и наполнил свои легкие драгоценным сладким воздухом.

Теперь он знал, что нужно только перебороть судороги. Он опять поплыл. Порт, казалось ему, приближался с какой-то агонизирующей медлительностью, но он решил, что, если протянет еще двадцать футов, то доберется.

«Я смогу, я смогу».

Каждый рывок был пыткой, каждый толчок испытанием воли. Плавание, которое казалось таким легким, когда он представлял его мысленно, оказалось в действительности ночным кошмаром.

Ему оставалось еще каких-нибудь десять футов, может быть, двадцать рывков…

Повторная судорога ударила его, будто плетью. Опять он пошел вниз, через силу стараясь преодолеть боль. Опять его охватила паника, когда в легких не осталось воздуха. Опять его лишенное жирового слоя тело погружалось в темную воду. Ниже, ниже… Джорджи… Мысль о том, что эта темнота может быть подобна ее лишенному света миру, поразила его. Что она всю оставшуюся жизнь будет жить, как на дне океана… «Джорджи… Я умираю, Джорджи… О Господи, дай мне воздуха…»

Судорога отпустила. Он стал толкаться наверх, хватаясь обессиленными руками за воду.

«Воздух, воздух… Я в секунде от смерти… Воздух… Держись… Воздух… Черт… Вверх! Вперед!»

Воздух!

Он вырвался как раз вовремя. Хватая воздух, он опять поплыл в сторону порта.

И когда он коснулся, наконец, нижней ступени лестницы в порту, он подумал:

«Больше никогда. Никогда больше они меня не депортируют. И никогда больше мне не придется бежать. Я намерен завоевать эту чертову страну. И я завоюю ее».



Он украл джинсы с бельевой веревки. У него не было ни денег, ни ботинок, но он вернулся в Америку. «Деньги, — продолжал думать он. — Они не депортируют богатых. Америка для богатых. У меня должны быть деньги…»

Он дождался рассвета, зашел в бар в Джерси Сити, попросил у молочника монету и позвонил Джейку. Через два часа Джейк подъехал на такси и забрал Марко. Джейк привез ему чистую одежду, бритву, зубную щетку и три сотни долларов.

Марко попросил таксиста отвезти его в дешевую гостиницу.

— На пару недель я постараюсь скрыться, — сказал он Джейку, — пока не вернется Мод. Если я везучий, они решат, что я утонул. И спасибо, Джейк, за твою помощь. Я этого никогда не забуду.

Двумя руками он схватил руку Джейка и крепко сжал ее.

— Ты самый лучший друг, который когда-либо у меня был, — сказал Марко.

— Послушай, мы приехали в очень жестокую страну, — сказал Джейк. — Ты помог мне. Я помог тебе. Для этого и существуют друзья.

— Я этого никогда не забуду, — повторил Марко.

«Деньги, — думал он. — Я должен стать богатым…»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Факт сам по себе поразительный, что человек, прославивший «американских девочек» и поднявший демонстрацию голых ножек на уровень одного из видов искусства, добился своего первого успеха в шоу-бизнесе, представив публике силача Сандова из Германии. В 1892 году Флоренц Зигфельд-младший был отправлен в Европу отцом, доктором Флоренцом Зигфельдом, основавшим Чикагский музыкальный колледж, чтобы пригласить прославленного немецкого дирижера Ганса фон Бюлова приехать со своим Гамбургским оркестром в Чикаго в следующем году для участия своими выступлениями на публике в культурной программе Чикагской всемирной выставки. И хотя Зигги воспитывался в знаменитой музыкальной семье, этого одетого с иголочки молодого человека с длинным носом музыка сама по себе интересовала очень мало. К ужасу своего отца, Зигги вернулся не с Гансом фон Бюловом /чью жену Козиму Лист соблазнил Рихард Вагнер/, а с военным оркестром фон Бюлова /другого фон Бюлова/ и с Сандовым.

Зигги расклеил афиши Сандова по всему Чикаго и вывел на сцену обнаженного Геркулеса, прикрытого лишь гримом и фиговым листочком. Когда же Сандов поднял одной рукой пианиста, а другой — пианино, публика просто обезумела. И только после того, как умному Зигги удалось уговорить двух самых заметных дам чикагского общества, миссис Поттер Палмер и миссис Джордж Пульман, уплатить каждую по триста долларов за право собственноручно потрогать бицепсы Сандова, история попала во все газеты Америки, и феерический взлет карьеры Зигги в шоу-бизнесе — в чем еще надо было убедить творцов бродвейских мифов — начался.

Затем он привез в Нью-Йорк миниатюрную польско-французско-еврейскую певицу Анну Хельд, и это стало его новым триумфом. Зигги намекнул репортерам, что у красавицы-певицы, которая «совершенно не пьет чай», талия всего восемнадцать дюймов. И когда после этого Анна пела песню «Приходи поиграть со мной», температура нью-йоркских мужчин доходила до точки кипения.

Зигги придумал еще один блестящий трюк для молниеносного обретения известности. Он пустил слух, что хозяин одной бруклинской молочной фермы преследует в судебном порядке мисс Хельд из-за неуплаты денег за ежедневную доставку пятидесяти бидонов молока в ее номер в гостинице. Репортеры, естественно, заинтересовались, зачем это кому-то понадобилось такое количество молока, примчались в гостиницу, где им было показано, что мисс Хельд принимает молочную ванну. После этой сенсационной новости, свидетельствовавшей о разложении общества прямо в духе античной Римской империи, имя Анны Хельд было на устах в каждом доме, а сотни американок стали погружаться в свои заполненные молоком ванны.

Разумеется, от начала и до конца все это была выдумка.

А Зигги влюбился и женился на своей французской «звезде». В 1907 году у него родилась идея, которая прославила его. Он понял, что, если театр — это зеркало общества, то бродвейское зеркало сильно искажало действительность. Шоу на Бродвее были чересчур простодушны и незамысловаты, девочки для шоу — слишком тяжеловесны, а оформление и костюмы сделаны на «живую нитку».

И Зигги решил сфокусировать общество в этом зеркале. Он снял помещение нью-йоркского театра на Сорок четвертой улице и на Бродвее и превратил его в подобие Cafe de Paris, снабдив огромным навесом, растениями и ярко раскрашенными экранами. В период, когда нью-йоркские театры закрывались на лето из-за жары, Зигги объявил, что в его театре под навесом будет прохладно, благодаря ветру с океана (ложь, потому что помещение находилось под стеклянным куполом).

В одну из самых жарких и влажных июльских ночей 1907 года он открыл свое «Ревю Зигфельда». Это было шоу в очень быстром темпе — причем Зигги первым использовал французское написание: Follies — стоявшее из острых шуток, пародий, песенок и, конечно, девочек — шестьдесят четыре «девочки Анны Хельд», которые потом станут «девочками Зигфельда».

Ревю пользовалось неизменным успехом и превратилось в ежегодное представление. Зигги «прочесывал» всю Америку, выискивая самых красивых девушек, и он-таки нашел их. К 1910 году имя Зигфильда для американской публики значило «волшебство», «роскошные постановки и костюмы» и — самое любимое великими шоу-менами слово — «необычайная красота».

Таков был этот совершенно необыкновенный человек, сидевший за столиком в кафе «Джардин де Пари» на крыше Нью-Йоркского театра в одно майское утро 1910 года и слушавший песенку «При серебристом свете луны», которую исполняла Несравненная Нелли Байфилд.

— Мне не нравится ее голос, — сказал Зигги агенту Нелли Уильяму Моррису, — но она красива. Спроси ее, не захочет ли она выступать в хоре.

Нелли вместо ответа разрыдалась и сбежала со сцены.

— Хористкой! — жаловалась она часом позже Джейку, сидя в гостиной своего дома в Сниффен Корт. — Я, Нелли Байфилд! Ох, меня никогда так не унижали! Никогда!

— Быть «девочкой Зигфильда» — еще не значит быть хористкой, — успокаивал ее Джейк, но она прервала его.

— Или я «звезда», или ничего!

— Но, Нелли, контракт с Зигфельдом — это очень важно. Когда он подписал контракт с Фанни Брайсо, она была так счастлива, что целый день стояла на Таймс сквер и показывала его всем, кто проходил мимо.

— Фанни Брайс — певица не моего уровня, — всхлипнула она, а потом снова разрыдалась. — Черт с ним! Все знают, что ему слон наступил на ухо. Как осмелился он заявить, что ему не понравился мой голос? Кто такой, в конце концов, этот Флоренц Зигфельд?

Джейк подошел сзади и обнял ее.

— У тебя самый красивый голос во всем Нью-Йорке, — начал он. — И я уверен, что он займет свое место на Бродвее и в шоу Зигфельда тоже.

— Конечно, — всхлипнула она. — Но как?

— Зигфельд сейчас хочет ставить новое шоу, и он попросил меня написать партитуру.

Она подняла на него глаза.

— Джейк! — все, что смогла она произнести.

— Я подписываю контракт на следующей неделе. Конечно, Абе заявил, что Зигфельд крадет его авторов, но так или иначе, делать шоу для Зигфельда…

— Но почему ты ничего не говорил мне? — почти вскрикнула она.

— Я хотел, чтобы сначала ты попробовала пройти прослушивание сама. Теперь мы знаем, что ему нравится твоя внешность, и я попробую убедить его, чтобы ему понравился и твой голос. Ты идеально подходишь для главной роли, — закончил он.

— О, Джейк, я восхищаюсь тобой, — сказала она, покрывая его лицо поцелуями. — Ты самый лучший композитор в мире. Я восхищаюсь тобой!

— Ты выйдешь за меня замуж?

Она остановилась.

— Что?

— Я спросил, ты выйдешь за меня замуж?

Она встала и подошла к пианино.

— У тебя сегодня одни сюрпризы.