В вестибюле Квиллер, не склонный поражаться чему-либо, буквально раскрыл рот. Интерьер прямо-таки излучал гостеприимство и был выдержан в тёплых тонах: преобладали цвет ржавчины, мягкий коричневый и земляные оттенки. Повсюду морёный дуб… под потолком балки, которых прежде не было… обитые кожей мягкие кресла с широкими подлокотниками… выложенные керамической плиткой столы… деревянные торшеры с пирамидальными абажурами из слюды и выключателями в виде свисающих цепей. Абажуры рассеивали по всему помещению золотистый свет. Даже новая конторка портье выглядела привлекательно.

— Старая была похожа на загородку в полицейском участке, — вспомнил Квиллер.

И тут он заметил большую картину на задней стене: написанный в натуральную величину портрет женщины в персиковом платье, сидящей за фортепьяно.

— Это она! Точь-в-точь как в жизни!

Это была его мать, Анна Макинтош-Квиллер. Пол Скамбл, художник из Локмастера, отказался писать портрет по фотографии и основывался исключительно на воспоминаниях Квиллера: «Говорили, она выглядит как Грир Гарсон[8], только глаза больше… Волосы у неё были каштановые, остриженные „под пажа“… Руки казались тонкими и хрупкими, когда она играла — у неё был кабинетный рояль… Помню платье персикового цвета с жемчужными пуговицами и браслет, на котором висели монеты разных стран».

Руководствуясь этим описанием, художник сумел придать портрету удивительное сходство с оригиналом и воспроизвести всё, вплоть до браслета. Он даже специально просмотрел видеозапись старого фильма, в котором снималась Грир Гарсон.

— Вообще, мама не надевала браслета, когда играла на фортепьяно, — заметил Квиллер, — он звенел. Но мы никому об этом не скажем.

— Какой элегантный, аристократический вид!

— Да, но ребенком я воспринимал его как некую материнскую ауру, которая вселяла спокойствие и уверенность, что за ней я как за каменной стеной… Надо позвонить Полу и поздравить его.

— Можешь сделать это завтра — он будет на открытии, — сообщила Фрэн.

— Как всегда, в мятых джинсах и заляпанной краской футболке?

— Ничего подобного! Я сама отвела его в бюро проката за смокингом и уговорила подстричь бороду — чуть-чуть, чтобы не портить имиджа… Ты готов продолжать осмотр?

– Что-то мебель здесь скрипит – очевидно, от перепадов температуры.

Мистер Тео в испуге подпер шкаф спиной.

– Я слышал, – торопливо заговорил он, – что Густав Барр был прекрасным человеком.

– Не будем обольщаться, – с горечью отмахнулся Максвелл. – Нам предстоит долгий путь, так что будем друг с другом откровенны. Густав Барр заделался ученым, совершив плагиат. Позаимствовал, знаете ли, один из моих трудов юношеской поры…

– Давайте перейдем в другую комнату! – поспешно предложил мистер Тео. – Здесь откуда-то дует.

– В одном он оказался прав, – задумчиво продолжал Максвелл. – И теперь это послужит нам на пользу. Нанося на карту остров Цуиджи, я ошибся на два градуса. Так что сейчас мне бы не отыскать Барра, не убедись я в своей ошибке.

– Да-да, конечно, вы же состояли в переписке…

– И этот человек победил – признаю. Основные параметры неопровержимо доказали, что Густав Барр наверняка случайно, однако же правильно установил местоположение острова Цуиджи. Может, по невнимательности, а может, и спьяну, – неуверенно предположил Максвелл.

– Кретин!

Сраженный неожиданной репликой из шкафа, профессор испуганно вскинул голову.

– Кто это здесь у вас говорит?

– Я ничего не слышал! – заверил его Тео. – А вы что-то побледнели… Вам нездоровится?

– Да-да… – нервно озираясь, профессор схватился за пульс. – Температура явно повышенная… и галлюцинации. Что взять с больного человека? Запомните, сударь! От направления, помеченного мной на карте, следует отклониться на два градуса. Эти сведения пригодятся вам в случае моей кончины. Ну а если выживу, сам разберусь, и ваши хлопоты не понадобятся.

Едва профессор ушел, из шкафа пулей выскочил бледный Густав Барр.

– Пропащий я человек… – задыхаясь, прошептал он.

– С чего бы это?

– Разве вы не поняли? Вам никогда меня не найти. Никогда! Он был прав с этими двумя градусами!

– Как так?

– А вот так! Признаюсь: прибыв на Цуиджи, я с сожалением удостоверился, что карту этот тип составил верно. В письмах-то я его убедил, но на самом деле… это я ошибся на два градуса, а не он! Пусть хворый, недомогающий, но координаты он установил точно!

– И что с того?

– Неужели вы не понимаете? Ведь он поведет экспедицию по моей карте – с отклонением на два градуса к востоку и обойдет Цуиджи стороной. Завезет нас прямиком в полярные льды!

– Значит, надо сообщить ему, что он ошибся! То есть что вы ошиблись. Вернее, что оба вы ошиблись. Тьфу ты, да тут сам черт не разберется!

– Никто, кроме меня, этого не знает! Когда меня найдут, я, конечно, сообщу об ошибке. Но ведь меня никогда не найдут! – Барр чуть не плакал.

– Будем надеяться, – проговорил наконец мистер Тео, – что по ходу дела Максвелл признает свою ошибку.

– Какую ошибку? Максвеллу точно так же известно верное направление, как и мне!

– Но ведь вы сами только что сказали, будто он должен отклониться на два градуса! Разве не так, черт побери?

– Он и отклонится, так как вовсе не желает отыскивать соперника! – с горечью воскликнул Густав Барр. – Максвелл скорее признает, что я прав, лишь бы не найти меня.



И наконец-то, наконец! С невероятной помпой, под звуки музыки и при свете факелов, при большом стечении публики, чьи восторги сдерживались с помощью резиновых дубинок, теплоход «Стенли отдыхает» медленно отчалил. Ревела сирена, заливался свисток футбольного судьи, звучали возгласы «ура!», взлетали в воздух шляпы и цилиндры… Свершилось! Экспедиция отправилась в путь.

Усиленный мегафонами, оглашал пространство репортаж с места события. Еще виден был сверкающий огнями корабль и различим силуэт палача, энергично машущего на прощанье. Голос диктора становился все тише, и пришлось зачитывать по бумажке следующее:

«Я стою, растроганный, и не нахожу слов… А между тем судно исчезает из вида»… Что за бред?! Слышны прощальные возгласы с палубы «Стенли». Ну да ничего не поделаешь!..

«И по мере того как последние огни поглощает стелющийся над океаном туман (какой идиотизм, ведь именно сегодня нет никакого тумана!), провожающие постепенно начинают расходиться, и на лицах у них читается: «Все за одного!» Наши герои устремились по пути великих свершений! Мы не сомневаемся, мы знаем – ничто не остановит их, они достигнут цели. Но даже если и не достигнут, от этого они не перестанут быть героями! Вот мэр города, сняв цилиндр, машет им на прощанье… Подобно птицам вспархивают носовые платки, и медленно-медленно (Господи, до чего же медленно!) рассасывается толпа. Вот окончательно скрылись из вида кормовые огни корабля. С опозданием в десять минут и сорок семь секунд. Повторяю: десять минут сорок семь секунд… А ровно в девять двадцать прозвучат новые музыкальные записи. Репортаж с места отправления теплохода «Стенли отдыхает» закончен. Нашедшего у здания биржи оброненный владельцем бумажник просим сдать за соответствующее – не менее ста долларов – вознаграждение в офис фирмы «Смеллоу энд компани». Там же можно приобрести первоклассные плащи-дождевики и теннисные ракетки»…

Теплоход медленно и плавно скользил по водам океана, а в толпе зевак на берегу вослед ему в ужасе взирал… Густав Барр!

Что же теперь будет?! Его забыли, оставили здесь! Корабль, отправившийся на поиски великого ученого, уплыл без него. А он стой тут, обмотанный махровым полотенцем, как вышел из ванной!

Письмо Джимми От-Уха-До-Уха

правителю Островов Благоденствия

Его высочайшему величеству, принцу Сан-Антонио, Альмира Тронный зал, главный подъезд, первый этаж (как поднимешься по лестнице – направо)
В нижеследующих строках позволю себе описать Вашему Величеству про наше житье-бытье. В плавание мы вышли с опозданием на два дня. Отчего да почему, спросите? Насчет Вашего Величества я даже ни чуточки не сумлеваюсь, что вы, джентельмен, а значит – человек порядочный и меня не разочаруете. Поэтому рассчитываю на вашу дез… дис… как ее… диссекретность. Это когда человек умеет держать язык за зубами и нипочем не протреплется. Вот и прошу Ваше Величество, а также почтеннейшую супругу вашу и милейшую матушку (которой извольте передать от моего имени пожелания всего самого наилучшего), чтобы слух про мошенничество никоим образом не просочился.
Дело было так. Теплоход уже готовился к отплытию, когда заявились два моих дружка и приволокли сундук здоровенный, а может, шкаф. Я стою на палубе, весь из себя нарядный, в новой форме, вокруг газетчики толкутся, так что я спокойненько так дружкам и говорю: «Несите этот шкап в каюту мистера Тео!» А один из них, по кличке Жасмин, при всем честном народе на меня как окрысится. Нечего, мол, пасть разевать, науку эту, как тяжести переносить, они осваивали там же, где и я. Каков наглец? Я со стыда прямо не знал, куда деваться; на борту после капитана первое лицо, сам два ранга имею, а эти босяки меня ни в грош не ставят. Надо было как-то исправлять положение, ну, я Жасмина этого вежливо так упреждаю, что ежели, мол, он не заткнется, то я сам ему хлебало заткну. А он на это с ухмылочкой: «Что это всякие тут норовят из себя шишку на ровном месте строить?» Я прямо не знал, что и думать. С чего это кореша на меня взъелись?
Зато Тео этот – славный парень. Правда, дерганый малость, но это бывает. Вильсон – капитан который – этот все время на борту ошивался и еще парочка матросов, тихих да смирных, из тех, что про море из книжек знают. А парней, которых я навербовал, нет как нет. Ну, хоть бы один объявился! Вернее, один-то явился, и даже не раз и не два: Васич с пьяных глаз все по трапу вниз скатывался, а потом снова карабкался. Мистер Тео сигарой попыхивает и говорит с тоской, чтобы и меня, мол, тоже черт побрал вместе с командой моей ненадежной.
Тем часом подвалил народ, какой в экспедицию ехать собрался. Очень, скажу я вам, занятная публика. Есть тут, к примеру, ювелир – этот мастер другим указания давать. Палач свой на борту имеется, модник, каких поискать: трубочка во рту, как сыщиков в кино показывают. Недоволен остался тем, что шлюпок спасательных на судне, вишь ты, маловато. Потом певец один заявился – посмотрим, как он в экспедиции запоет; этот все допытывался, ледокол у нас или обыкновенный пароход. Ну что с такими разговаривать? Пускай сами друг дружке объясняют. Эти умники и вправду с объяснениями лезут, а капитан Вильсон знай себе помалкивает, пускай, мол, несут белиберду всякую. Сразу видно, что он не нашего поля ягода; настоящий моряк таких городских прощелыг на дух не переносит, будь они хоть какие образованные. Команды на корабле нету, зато остальная шантрапа в сборе, только швейцара какого-то не хватает – это я от мистера Тео знаю. На кой хрен швейцар в ученой экспедиции – видать, не нашего ума дело, матросы куда нужней, а их нет ни одного. Всеобщему веселью это не мешает, музыка наяривает, даже кино снимают с крыши портового склада. Господин какой-то заявился, прощаться с нами от имени всего города, разряженный в пух и прах, брюки в полоску, на башке высокая черная шляпа – блестящая такая, вроде бы циндилинр называется. Еще какой-то субчик вместе с ним притащился для сопровождения. Господин этот знатный сымает свою цинди-шляпу, значит, а у самого на руках белые перчатки… Кого, думаю, он мне напоминает? Ах да, Гомпереца, кидалку разнесчастного! Как увидел я, что здесь этикет начинается, решил, что пора и делом заняться. Пойду, говорю мистеру Тео, покуда скандал не разразился, посмотрю, куда экипаж подевался. Да и врач тоже запропастился; хотя Вильсон клянется, что контракт с ним подписывал. Заглянул в докторский кабинет – там никого, зато белые халаты для работы сложены. Ну я один халат прихватил на всякий случай и смылся. Надо было спешно с командой разобраться.
Знаю, Ваше Величество, что вам, как и мне, по душе, когда в гавани вспыхивают огни и ссоры, когда всюду кипит жизнь. Тут тебе и музыка играет, и фонарики разные перемигиваются, пыль столбом, шум-гам и запах моря, а вернее, вонь, потому как приливом всякую тухлятину и дохлятину к берегу прибивает. Посмотришь на толпы людей, которые будто на работу устремляются, а сами в кабаки спешат, чтобы напиться, и настроение у тебя поднимается. Вспомнились мне Острова Благоденствия, где я с верноподданными моими на брудершафт пил и против этого даже сэр Эгмонт не возражал – вы его сызмальства знали, Ваше Величество, у него шрам поперек лба. Но в первую очередь я вспоминал, натурально, вас, Ваше Величество, потому как об эту пору в порту всякая дурь в башку лезет. Одно только чудно было: все на меня косо смотрят и норовят стороной обойти. Что за чертовщина, думаю я про себя! Надавать бы им тумаков, глядишь, сразу мозги на место встали бы, но тут уж не до разборок: теплоход вот-вот отчалит, а ежели в драку ввяжешься, свободно можешь в участок загреметь. Отдубасят по полной программе, а я этого очень не люблю. Последний раз угодил в такую передрягу в Адене, а в Альмире за время моего правления со мной ничего такого не приключалось. Да и приключиться не могло, ведь это считалось бы оскорблением моего величества… В общем, решил я податься в «Дохлую рыбину», свое излюбленное местечко. Смотрю, в проулке, у входа в одно злачное заведение, под сине-красными фонарями Кривая Рожа стоит – я его штурманом нанял. Рожу евонную легко опознать можно: ежели между фуражкой и клоком бороды трубка дымит, значит, он. Завидел меня, трубку изо рта вынул, фуражку нахлобучил и спиной ко мне развернулся. Подхожу к нему.
«Я тебя обидел чем?» – спрашиваю просто так, из любопытства.
А он мне:
«Я тебя в упор не вижу!»
«Договор подписал, а сам с концами?»
Он плечами пожимает. Потом говорит:
«Пока ты был никто, я с тобой знался, Джимми От-Уха-До-Уха. Когда опять станешь никем, мы с тобой снова порезвимся. Мне не по нутру, знаешь ли, что ты теперь из себя важную особу строишь и норовишь другими командовать. Ссориться мне с тобой неохота, а потому говорю тихо-мирно: плевать я на тебя хотел!»
Приятно, когда человек не кривит душой, а прямо правду-матку режет. Зашел я в подворотню, надел прихваченный с собой белый рабочий халат, потом выхожу и говорю ему: готовься, мол, у меня руки чешутся отметелить тебя как следует. С Кривой Рожей шутки плохи, он чуть что за нож хватается. Ну и пришлось врезать ему, так что трубка его хваленая разлетелась на кусочки, а мундштуком он чуть не подавился. Не подставлять же было под нож свою новую форму шикарную, вот я и отбивался. Хорошо еще летом все окна-двери открыты, дал я ему хорошего пинка, он и загремел в подвальное окошко. Я не стал дожидаться, пока Кривая Рожа оттуда выберется, свернул свой рабочий халат и пошел дальше.
Знать бы, какая муха их всех укусила!..
С Кривой Рожей на пару мы как-то пять суток прокантовались в одном семейном склепе, и не мне объяснять Вашему Величеству, что такие общие переживания дружбу скрепляют надежно. Не сказать, чтобы ей очень уж повредит, если тебе ненароком в морду заедут или же заставят выпивкой поделиться, – в общем, дружба есть дружба. А тут идет навстречу Щедрый Ротшильд – руки в карманы и в глаза мне лыбится. Прозвали его так вовсе не из-за богатства. Кликуха «Ротшильд» к нему пристала через одного богатого шведского магната. Повезло однажды Щедрому: сбило его автомобилем, и владельцу пришлось раскошелиться, потому как дружки Щедрого, когда отволокли его в подворотню, разбитую ногу ему доломали и по башке как следует трахнули (чего не сделаешь ради друга!). К тому времени, как «скорая помощь» подоспела, его не стыдно было в больницу везти. Будь Щедрый умом покрепче и послушайся Вихлястого Скелета, он бы до конца дней как сыр в масле катался. Вихлястый Скелет, добрая душа (вот ведь даже к Вашему Величеству насчет двух с полтиной долларов не пристает, а у самого в кармане пусто, да и в чужих карманах, куда он руку запускает, тоже не густо!), вон до чего додумался: выбить пострадавшему глаз для подстраховки. Тогда уж Ротшильду, магнату этому, деваться некуда – плати пожизненное пособие инвалиду. Здорово придумано, как говорится, не в бровь, а в глаз. Только Щедрый пожадничал, глаз выбить не дал. И зря! Невелика была бы потеря, зрение у него как есть попорчено, и глазом этим он почитай что ничего не видит. Правда, деньжищ он и без того огреб навалом: по пути в больницу и сам подсуетился – пальцы прищемил носилками и ногу располосовал железным уголком докторского саквояжа. Будь дорога до больницы подлиннее, может, он и с глазом расстаться решился бы, тем более что глаз этот ему почитай что без надобности. Когда пришла пора друзей благодарить, Щедрый расщедрился на выпивку и курево. А уж как мы старались, я самолично два ребра ему сломал (не в службу, а в дружбу). Ах, ежели ты с нами так, то и от нас добра не жди! Через какое-то время сбило Щедрого мясницким фургоном. Ну, тут уж мы ему такую капитальную первую помощь оказали, что полицейский посулил выхлопотать нам награду от общества Красный Крест. Мигом остановили кровотечение, и, как он ни обзывался всякими словами, Вихлястый Скелет – он, если надобно, может быть очень безжалостным – резким рывком вправил Щедрому вывихнутую руку, а кто-то из наших наскоро причесал пострадавшего. Видели бы вы, Ваше Величество, как этот негодяй вырывался, норовил пнуть нас ногами, сыпал проклятиями, а мы старались, чтобы он не угодил в лужу и не выпачкал одежду. Врач «скорой помощи» возмущался по поводу ложного вызова, а мясник предложил на выбор четыре варианта: Щедрый получает двадцать монет или тычок в зубы, привлекается к ответственности за шантаж или катится ко всем чертям. Пятого не дано. Так ему и надо, неблагодарность должна быть наказана.
Но потом Щедрый не раз ходил с нами в плавание. Щедрым его прозвали за то, что ручищи у него большие и загребущие, как лопаты. К себе щедро гребут. И вот идет этот фрукт мне навстречу, жует табак и беззастенчиво зубы скалит. Сердце у меня, на мою беду, мягкое, потому и поминаю я без конца Вашего Величества матушку, которую люблю, как родную. И до того мне сделалось обидно, что кореша, с которыми мы вместе были и в беде, и в веселье, вдруг от меня отвернулись. Обращаюсь я к этому поганцу, кротко и миролюбиво, вдруг, думаю, ласковые слова подействуют:
«Чем я тебя обидел, башка долбаная?!»
На это прозвище он тоже отзывается, потому как дружки его по башке ногами долбали, когда он под машину попал, чтобы, значит, денежек побольше с Ротшильда сорвать.
А он мне и говорит:
«Чего ты нос дерешь? Прыщ на ровном месте, а туда же, воображает, будто он – бугор. Тьфу, смотреть тошно!»
«Про ровное место, – говорю, – это ты кстати сказал. Сейчас я тебя с землей сровняю, дай только спецодежду надеть».
Сказано – сделано. Сровнял и дальше пошел, слышу только, как Аурел Клин (отравленный бухгалтер, который накануне суда за растрату выпил какую-то отраву, что было учтено как смягчающее обстоятельство) подсчитывает, сколько бы огреб Щедрый Ротшильд, будь я спортивным автомобилем. До конца дней жил бы припеваючи.
А так… возможно, и конец дней у Щедрого не за горами, потому как в результате одной затрещины он схлопотал никотиновое отравление. Такое нередко случается, когда лезешь в драку с жвачкой за щекой и, отправляясь в нокдаун, наскоро глотаешь полфунта прессованного табаку. Но тут уж сам виноват и на пособие по инвалидности не надейся.
Сказать по правде, я тоже горечью не хуже никотиновой поперхнулся. Что бы ни говорили про меня сыщики да следователи, но я – портовая косточка и даже от трона отказался, потому как чувствовал: здесь мой дом, здесь меня любят. Завернул с горя в кабак «Не сверни шею», дай, думаю, опрокину стаканчик. Вхожу, смотрю и глазам не верю! Решил было, что у меня в мозгах сотрясение от тех оплеух, которыми я Щедрого Ротшильда угостил.
Чудеса в решете!
Сидит напротив входа Капитан! Ваше Величество знают, про кого я говорю: Грязнуля Фред! Хотите – верьте, хотите – нет, но я сроду вам не врал. Так вот, сидит он и дует воду с малиновым сиропом. Ей-ей! Взболтает в стакане, и кверху пузырьки подымаются…
Встает Капитан мне навстречу и говорит, что он, мол, здесь гардероб обслуживает.
Я быстрее него очухался. «Вы, – говорю я старикану, – что-то уж больно смахиваете на грозу морей и суши. На типа одного, по имени Грязнуля Фред. В первый момент, как вас увидишь, думаешь: точно он. А потом расслабишься – нет, не он».
А он грустно так на меня смотрит и говорит:
«Я не только похож на него, тут дело серьезное. Ведь это я и есть».
И прихлебывает малиновый сироп. Я даже отвернулся.
«Не делайте, – говорю, – этого, ведь прямо глаза бы не глядели. Сидите вы здесь неспроста, наверняка опять какую-нибудь пакость затеваете. У вас всегда так с непойми-разбери начинается, и поди узнай, какую вы воду мутите».
«Сам видишь, сынок, воду с сиропом», – это он мне отвечает.
Тут уж у меня все сомнения пропали: не иначе как Грязнуля Фред пакость замыслил, но не в открытую с ней вылезет, а опять все вывернет так, что заранее не докопаешься. Умища у него палата, а вот сердца нет ни капельки – все свободное место мозги занимают. Уж этот чего-нибудь да удумает!
Но пока что вид у него неважнецкий.
«Больно недоверчивый ты, Джимми! В каждом видишь обманщика и негодяя. Нельзя всех людей своей меркой мерить», – печально так говорит мне.
«Я вас отродясь не обижал, а вы обо мне завсегда только плохо отзываетесь».
«Гляди, – отвечает он мне, – сколько вокруг свидетелей, и ни один из них не даст ложных показаний, потому как подкупать их мы не станем. И все они подтвердят, что сегодня я поминал тебя только добром. Положа руку на сердце, я и сам подумал, что Джимми От-Уха-До-Уха неплохой парень. Умом не блещет, любитель ходить по кривым дорожкам, и случалось, отправляли на виселицу людей более достойных, чем он, а все же Джимми наш не из худших».
Я даже малость расчувствовался: столько гадостей мне в тот день наговорили, а тут такие похвалы… Но дело есть дело, команду-то надо было собрать. Подался я к «Благодетелю» – так заведение Ролланда называется. Ролланд этот однажды с дружком на пару взяли кассу, а наутро оказалось, что забрались они в контору «Дармовое молоко для подкидышей». Совестливый жулик награбленное мигом вернул, но его все равно замели. А как вышел он из тюряги, один богач открыл для Ролланда кабак, чтобы, значит, поощрить благие проступки. Это и есть «Благодетель», или «Платная выпивка для взрослых беспризорников». Здесь я застал троих своих матросов, сидят и гнусно так ухмыляются, на меня глядючи. Сразу интересуюсь у владельца, где тут можно переодеться в рабочий халат. И вдруг замечаю Вихлястого Скелета, чей секрет теперь уже для многих не секрет – что на самом деле его Требич зовут. Одет он был больно чудно: черная шляпа, в каких художники ходят, из-под шляпы длинные седые космы торчат, с кончика носа пенсне того и гляди свалится, а этот… как его… сюрдук до того длиннополый, что к нему и штанов не требуется.
Скелет – проныра, везде всех знает, дай, думаю, поспрошаю, может, пронюхал чего.
«Обидел я, что ли, кого из ребят? В чем дело, Скелет, растолкуй, тебе ума не занимать! Наплели про меня всяких небылиц, или же кто ругал за глаза?»
«Тут, – говорит, – дела похуже, Джимми! Ругать никто не ругал, совсем наоборот. Хвалил тебя Грязнуля Фред, а от его похвалы труднее отмыться!»
И вот какая картина прорисовалась.
Сидит Грязнуля Фред при своем гардеробе. Цельный день малиновый сироп стаканами хлещет. А как зайдет кто из моих матросов, он, гад ползучий, и берет их в оборот.
«Я слышал, ты к Джимми От-Уха-До-Уха в команду подрядился? И правильно сделал! Джимми далеко пойдет. Не зря в офицеры выбился».
Ну, матросам скрывать нечего. Да, мол, подрядились. А Капитан знай свое гнет.
«Джимми этот не какая-нибудь тюремная вошь, за какую его по виду принять можно. Котелок у него варит – будь здоров, и способностей хватает».
Тут, наконец, кто-то не выдержал.
«А чего в нем такого особенного, в Джимми этом? Невелика птица, здесь таких, как он, тринадцать на дюжину!»
Мерзкий старикашка головой покачал, сиропу своего отхлебнул и говорит:
«Э-э, не скажи! Море он знает лучше многих других. А уж ежели форму наденет, сразу видно, что она не на вешалке висит!»
Тут, понятное дело, озлились и Щедрый Ротшильд, и Колючка Ванек. Ну уж нет, говорят, не потерпим и нипочем не успокоимся, покуда Джимми От-Уха-До-Уха опять не заделается таким, какой был. Поди, заделайся, легко сказать!
А Филипп Язык-Без-Костей от них не отстает:
«Пузырь раздутый, вот он кто, Джимми этот! Ножичком ткни – и один пшик останется, пузырь пустой да воздух дурной!»
Облачился я быстренько в халат докторский и рванул опять в «Не сверни шею».
«Какого дьявола, – говорю, – вы меня нахваливаете?!»
«Сперва ты был недоволен, что я-де плохо о тебе отзываюсь, теперь тебе не нравится, что хвалю. Не угодишь на людей, что ни скажи, все не так!»
Что теперь прикажете делать? Не лезть же в драку из-за того, что тебя выше других превозносят!
Спрашиваю на всякий случай:
«Чего вы дурака валяете… с малиновой бурдой с этой?»
«Ты разве не слыхал, что я у врача был? – спрашивает. – И врач мне болезнь определил. В море больше не выходить, спиртного в рот не брать, потому как с сердцем у меня паршиво, и с легкими тоже. Такое сплошь и рядом бывает: когда сердце расширяется, то для легких и прочей требухи места внутри не остается. Катар желудка называется и астма».
Вам виднее, Ваше Величество, так оно или нет, а только звучит очень даже правдоподобно. Грязнуля Фред, он ведь тоже не железный, хоть и казалось, будто ему сносу нет.
«Ежели в мозгах у вас еще не завелась болячка, может, скумекаете да подскажете, как мне теперь быть?»
Подумал он, подумал и говорит:
«Самое разлюбезное дело – удавиться».
Ну, я и ушел ни с чем. А тем часом Вильсон, оказывается, сколотил команду – отребье все как на подбор, одно расстройство смотреть. Эх, думаю, человек – что красное солнышко, хорошо хвалить, когда закатится. В особенности ежели тебя такой прожженный плут нахваливает, как Грязнуля Фред.
На этом закругляюсь к Вашему Величеству
с почтением, дон Джимми.

Строчки свои продолжаю, потому как накануне отправить письмо не успел, да и события кой-какие интересные случились, про что и решил отписать Вашему Величеству.
Дело было так. Решили мы с Васичем выпить на посошок перед дальним плаванием. Сидим, пьем и на судно у причала поглядываем, на то самое, которым экспедиция мистера Тео отправится. Еще по одной опрокинули, надо же было находку обмыть. Васич, когда был в гостях у мистера Тео, присел на минуточку, а как встал – золотой портсигар у него в кармане обнаружился. Я про себя подумал, что накануне отплытия тоже нанесу мистеру Тео почетный визит и присяду на минуту. Чего бы счастья не попытать? Попытка – не пытка, не мной первым сказано. Пошел я к хозяину на квартиру. Дверь служаночка открывает, больше, видать, дома никого не было. Я – шмыг в гостиную, там тоже ни души. Обождал малость. И вижу: портсигаров-то нет ни единого, то ли унесли, то ли спрятали. Ну, думаю, знать народ ненадежный сюда наведывается. Потом в углу шкаф большой заметил, на сейф похожий. Подергал дверцу – заперто. Эка невидаль, нам такие запоры – раз плюнуть. Достаю из кармана пилочку для ногтей, с разными причиндалами. Пошуровал чуток – и готово дело. Но тут меня ждал сурприз.
Как вы есть джентельмен, Ваше Величество, то знаю: вам, что ни доверь, будете молчать, как могила. А тут такие темные делишки творятся, темнее, чем в могиле. В шкапу-то, оказывается, кто-то поселился! Обустроено внутри со всеми удобствами – тут тебе и колбасы-припасы разные, и дырки, чтобы воздух поступал, проверчены… Да я бы в такой клетушке за милую душу те полтора года отсидел, что за решеткой пакеты клеил! В этот момент шаги послышались. Я поскорее в шкап нырнул и дверцу изнутри наглухо задраил. Слышу, кто-то крадучись подбирается. Ну, думаю, собрат по ремеслу, ясное дело! Вскрыть шкапчик решил и ценностей награбить, а я его обскакал. На железной дороге такие столкновения кадастрофой называются. Тычет коллега мой ключиком в замок, а я от смеха давлюсь: в скважину пилочка для ногтей вставлена, у нас, специалистов, это первое правило – от неожиданностей себя обезопасить. Но в дырочку, какая для воздуха проделана, виден коллега до пояса. Смотрю я и диву даюсь! Отродясь не видывал, чтобы так на дело ходили: этот тип в чем мать родила заявился, а срамоту халатом купальным прикрыл. То ли он прямиком с пляжа, то ли решил на дармовщину сразу от всех грехов отмыться? Стоит, весь трясется, аж халат с него свалился, как покрывало с нового памятника. Однако не такой у него был вид, чтобы стоило на главной площади в мраморе увеколечивать. Я, правда, его только до пояса разглядел, но даже если верхняя часть у него, как у самого Роберта Тейлора, то нижнюю часть все одно в кино снимать не будут.
Вдруг исчез конкурент мой! Как ветром сдуло. Должно, под кровать спрятался. И правильно сделал, потому как обрушился, точно хук в подставленную челюсть, сам мистер Тео. В лицо его я тоже не видел, но по голосу сразу признал. Стучится ко мне в шкап, – я чуть не окочурился с перепугу, – и говорит: «Сидите тихо, Барр! Сейчас придут носильщики и перенесут вас на корабль. Команду набрали, можно отправляться!»
Еще не легче! К чему бы это?! И тут вдруг у меня в башке все враз на место встало, будто мне от души по кумполу врезали. Барр – ведь так этого чудика зовут, из-за которого весь сыр-бор разгорелся и экспедиция снаряжена!
Значит, здесь какое-то мошенство затевается. Барр этот в шкапу прятался и только помыться вылез. Сейф ломать и грабить у него и в мыслях не было. Но значит, каннибалы его вовсе и не съели? Хотя, посмотрев на него в натуральном виде, очень даже засомневаешься, чтобы нашелся настолько оголодалый людоед, который бы на такую неаппетитную добычу позарился! Но я и пикнуть не успел, как явились носильщики. Купальщик под кроватью тоже затаился.
Подхватили шкап и меня вместе с ним потащили на грузовик. О том, чтобы сбежать, и речи не было – как сбежишь на глазах у всего честного народа! Доставили нас со шкапом в порт и свалили вместе с другими вещами, какие предстояло загрузить на судно. Ну, тут уж я, не будь дурак, пилочку из замка вынул и давай Бог ноги. Что делать, не знаю, голова кругом идет! Одно ясно: придется возвращаться за этим уродом, которым каннибалы побрезговали. Мое правило – дурным делам палки в колеса не ставить. Да и мистеру Тео подлянку не устроишь: он в полной уверенности, что с Барром все уладилось в наилучшем виде, а заместо него меня в шкапу увез.
Возвернулся я на квартиру – ученого там нет и в помине.
Зато из ванной комнаты вываливается какой-то субчик-голубчик. Ты-то мне и нужен! Трясется весь, говорит, хотел бы уйти отсюда, да вот одежки при нем не имеется. Затем, говорю, я и явился, потому как без вас вся экспедиция ни к чему. Нет, твердит свое, никуда, мол, он ехать не желает, ему бы только одежкой разжиться. Ну я на споры время тратить не стал, стукнул его по темечку и в шкаф для бумаг затолкал. Не влезал он туда, пришлось согнуть в три погибели. Ну, да ничего, как говорится, на виселице отвисится.
С почтением бывший сотронник.

Глава восьмая

Едва корабль покинул гавань, как на борту произошла трагедия. Профессор Максвелл мужественно, хотя и с трясущейся бородкой сообщил мистеру Тео:

– По-моему, я подцепил тиф. Только без паники! Я прошу лишь о самом простом погребении по морскому обычаю. Пусть мое тело поглотит пучина.

– Сэр! Прежде чем вверять пучине сей печальный дар, не мешало бы посоветоваться с врачом.

Бросились на поиски судового врача. По словам Вильсона, перед отплытием тот находился на борту, капитан самолично его доставил. Джимми тоже принял участие в поисках. Куда, к чертям, мог этот лекарь запропаститься? Дважды он пробегал мимо Сигорского. Одноглазый лакей, мечтательно облокотясь на поручень, любовался океанскими просторами.

Сигорский свое дело сделал, поручение хозяина выполнил. Перед отправлением он вовремя заметил А. Винтера, который пытался прошмыгнуть в каюту. Ну, постой! Схватив один из крепких шестов, с помощью которых перекатывают тяжелые грузы, преданный слуга минут десять колотил настырного пассажира. А чтобы управиться с ним без помех, предварительно затолкал его в оборудованную по последнему слову техники операционную. И лишь когда шест сломался, здоровенным пинком спустил доктора по трапу вниз.

Теперь можно было расслабиться и помечтать, пока Джимми, высунув язык, носился по теплоходу, обшаривая каждый закоулок. Все напрасно! На палубе он столкнулся с Сократом Швахтой. Бывший палач в котелке и смокинге вполне мог сойти за обычного пассажира. Время от времени он извлекал из заднего кармана раздвижную подзорную трубу и подносил к глазу.

– Послушайте! – торопливо окликнул его Джимми. – При желании вы бы могли оказать нам большую услугу. Ума не приложу, как это могло получиться, ведь я сам подбирал состав экспедиции, а врач как сквозь землю провалился или, вернее, как в воду канул. Пока доберемся до ближайшего порта, возьмите на себя хлопоты с заболевшими пассажирами.

– Без проблем, – пожал плечами мастер своего дела. – Всех отправлю к праотцам, и ни один не пожалуется! Но я работаю только с электрическим стулом. – И уже принялся было натягивать резиновые манжеты.

– Вы мне эти штучки бросьте, не то враз уши пооткусаю! Ваше дело выдавать себя за врача, ясно? Тогда идите за мной!

Мистер Тео застыл на месте, когда Джимми привел Сократа Швахту, и тот, приставив к груди профессора подзорную трубу, внимательнейшим образом выслушал больного.

– Ну как, по-вашему? – подавляя беспокойство, спросил сэр Максвелл. – Очень опасно?

– Для ваших лет нормально… В конце концов, сколько же вы собираетесь жить?!

– Я бы попросил без намеков! Первопроходцы обычно доживают до преклонного возраста.

– Да здравствуют исключения из правил! В данном случае я имею в виду вас.

Джимми зыркнул по сторонам, ища, чем бы запустить в нахала.

– Этот ученый человек утверждает, будто бы у него тиф. Извольте немедленно успокоить его! – не скрывая угрозы, произнес капитан первого и второго рангов.

– Не вижу возможности успокоить почтенного сэра Максвелла, – холодно процедил палач, – поскольку у него действительно тиф. Хотя, – добавил он, чуть поколебавшись, – окончательный диагноз покажет вскрытие. Высуньте язык! Хм… Да-а… Скажите, вы имеете обыкновение дремать, принимая ванну?

– Никогда!

– Тогда, значит, проказа. – Мнимый доктор вздохнул, словно смиряясь с неизбежным. – Сударь, вам каюк! Если протянете до утра, считайте, что вам повезло. Будем уповать на везение!

И Швахта направился к буфету, освежиться кружечкой пива.

– Какая наглость! – взревел разъяренный профессор. – Так бездушно обращаться с умирающим!.. Господа, я требую составить протокол о недостойном поведении врача, а при летальном исходе сообщить об обстоятельствах моей кончины Моруа, который пишет мою биографию.

Чуть позже Джимми дружески прищучил палача в темном корабельном закоулке.

– С чего это вам вздумалось изгаляться над стариком?

– Видите ли, с моей врачебной точки зрения, у профессора либо тиф, либо проказа. Сообщать заведомо ложный диагноз считается тяжким преступлением, и если вы подталкиваете меня к нему, то вам следует позаботиться о солидном подкупе.

– Браво, старина! – одобрительно взглянул на него Джимми. – Вам палец в рот не клади, враз руку оттяпаете. Но я и не положу – ни палец, ни конфетку. Даже не надейтесь!

Профессор, всерьез осерчавший на бессердечного «доктора», наконец совладал со своими чувствами и занялся научной деятельностью. Недовольно бурча себе под нос, проверял приборы и изучал карты. Охотно обращался с комментариями к футбольному судье, которого бог весть по какой причине принял за прославленного датского геолога и проникся к нему глубоким почтением.

– Как по-вашему, глубокоуважаемый коллега, каково положение этого острова? Вот тут, на отшибе? – Он ткнул пальцем в крохотную точку на карте.

– Хм… Типичное положение вне игры. Если, конечно, принять архипелаг Фиджи за штрафную площадку.

Максвелл, разумеется, ничего не понял, но, по обыкновению, постарался это скрыть и с помощью циркуля принялся производить на карте замеры. Вскоре к ним присоединился ювелир, и обмен мнениями принял еще более оживленный характер. Что же касается прозектора, то он пытался приударить за молодой, но до срока располневшей супругой футбольного судьи: забавлял ее рассказами о своем прошлом, о романтическом периоде первого знакомства с анатомичкой, когда трупные пятна запросто путаешь со следами удушения. Ах, добрые старые времена, как жаль, что их уж не воротишь!

Дамочка его рассказам улыбалась. Она всегда улыбалась, не столько от веселья, сколько по привычке. Бедняжка была до такой степени глупа, что даже простейших фраз понять была не в состоянии, и отгораживалась от умных разговоров непробиваемой маской благодушия.

Улучив момент, мистер Тео схватил капитана обоих рангов за рукав:

– Пойдемте!

Они вошли в каюту Джимми, где хранился шкаф для папок с документацией. Постучали. В ответ послышался слабый стон.

– Жив! – с облегчением произнес мистер Тео и открыл дверцу.

При виде представшего перед ними зрелища оба остолбенели.

Из шкафа, согнутый пополам, подобно папке, в которую вместо закладки сунули спичечный коробок, выбрался А. Винтер! По щекам его катились слезы.

Глава девятая

Спрашивается, как очутился здесь А. Винтер, которого за час до отплытия Сигорский без применения наркоза основательно обработал в операционной теплохода, после чего спустил с трапа на берег?

Все было очень просто. Поскольку лакей остался на корабле, А. Винтер вернулся к дому миллионера и без помех попал в квартиру, где, кроме секретаря, никого не было.

– Верните мои деньги! – с плачем потребовал он.

– В чем дело?

– Не желаю вступать с вами в объяснения, мошенник вы этакий! Отдавайте деньги обратно, или я заявлю в полицию!

Угроза была нешуточной. Если всплывет история со взяткой, так и должности лишиться недолго. Надо же так влипнуть!.. Денег при себе у секретаря не было – так, горстка мелочи в кармане.

– Обождите здесь! Сейчас принесу деньги.

А. Винтер сидел в тоске и грыз ногти, когда вдруг откуда ни возьмись появился какой-то господин в купальном халате: коренастый вроде него самого и тоже в большой печали. Только к расстроенным чувствам неодетого господина примешивалась доля отчаянной решимости.

– Честь имею кланяться!

– Взаимно. Меня зовут А. Винтер.

– А-а, вон что?… Значит, это вы! – с непонятной агрессивностью воскликнул незнакомец. – Ну-ка, выкладывайте, что вам известно о Самби-Сумби и о племени туланго?!

«Ой! – ужаснулся про себя А. Винтер. – Бить будет!»

– Простите… ничего не известно, – пролепетал он и тотчас испуганно добавил: – Но если желаете, я подучу!

– Подучите? – грозно переспросил субъект в халате и огляделся по сторонам в поисках предмета поувесистее. – Да, кстати, что должен взять с собой в плавание Ганнибал?

«Вот мы и дома! – вскричал про себя А. Винтер. – От Ганнибала до первой затрещины – Рубикон перейти, что курице перешагнуть!»

– По имеющимся у меня сведениям… – охрипшим голосом начал он, пятясь назад, – незаменимая вещь в плавании… эти, как их… бульонные кубики… то есть… лапша! А еще… ага, вспомнил! Без обувных колодок не обойдешься! – внезапно осекся и завершил: – Не донимайте меня излишними вопросами! Избейте поскорей, да и делу конец – вечером я занят!

Кровожадный купальщик окинул его с головы до пят презрительным взглядом, в котором, однако, сквозила непонятная зависть.

– Значит, сознаете, что я могу избить вас до полусмерти?

– Нисколько не сомневаюсь, что так оно и будет! – А. Винтер предусмотрительно выложил на стол карманные часы, остановившиеся еще при первой трепке.

– Скрывать не стану, – любезным тоном проговорил Густав Барр, – вы на пороге смерти. Если желаете, чтобы порог этот несколько отодвинулся, извольте принять ванну!

– Что-о?!

Загадочный незнакомец, словно явившийся с того света дух отмщения, зловеще ухмыльнулся:

– Ступайте в ванную, если вам жизнь дорога!

– Зачем?!

– Я должен доставить вас в присутственное место для дачи показаний. Но прежде потрудитесь привести себя в божеский вид. А ну, марш в ванную!

Через несколько минут А. Винтер сидел в ванне и от полноты чувств шлепал ладонями по воде. Судя по всему, битья на сей раз удалось избежать. Глядишь, все образуется!

Однако чуть позже выяснилось, что одежда его похищена, а дверь в квартиру заперта.

Прошло добрых четверть часа, и входная дверь отворилась. Доктор робко выглянул… Остальное нам уже известно. Джимми От-Уха-До-Уха затолкал А. Винтера в шкаф поменьше и доставил на корабль. А теперь его снова колошматят за Ганнибала, Чаплина, лапшу с макаронами и прочие смертные грехи.

Но А. Винтер больше не настаивал на объяснении, протеста почти не выказывал, более того, избиение воспринимал как жизненную неизбежность, поэтому в короткий миг между двумя затрещинами и одним пинком вдруг даже вспомнил, что он где-то оставил свои очки.

Тео решил окончательно расправиться с наглым писакой, а Джимми, видимо, в знак солидарности со своим нанимателем, также добавил неприятностей доктору, явно родившемуся под несчастливой звездой.

Словом, А. Винтеру досталось на орехи.

Мораль сей печальной истории такова: кто, будучи ни в чем не повинен, заранее оплакивает свою участь, того рано или поздно эта участь постигнет. Причина и следствие меняются местами, и свои колотушки несчастный получает задним числом.

К тому же доктор предстал перед своими мучителями в обнаженном виде, что лишь ужесточило расправу.

– Вам ведь понятно, за что вас бьют? – с трудом переводя дыхание, поинтересовался Тео.

– Да, конечно. За Ганнибала.

– И за Колумба с Чаплином!

А. Винтер с горечью кивнул:

– Приходится отдуваться за всех мировых знаменитостей. А впереди еще рожок для обуви и лапша с макаронами.

– Теперь уж мы позаботимся, чтобы вы не шныряли тут да не вынюхивали! Спустить его в трюм!

Шкаф с А. Винтером попал на дно трюма. Но лишь после того как ценой неимоверных усилий – коленями и кулаками – удалось запихнуть его внутрь; Джимми уж было собрался бежать к Максвеллу за сапожным рожком. Но в конечном счете доктор, плотно сложенный на манер папки с бумагами, оказался втиснут в шкаф, так что даже дверца захлопнулась.

– Уф-ф! – отдуваясь, утер со лба пот Джимми. – Наш чокнутый профессор промахнулся со своим шкафом на два градуса. А виноват в этом я. Вы уж не взыщите!

– Я пока что не теряю надежды, – вздохнул Тео. – Может, он подаст о себе весточку.

Миллионер как в воду глядел.

Над кораблем закружил гидроплан, сбросил поблизости небольшой буй и улетел.

Письмо на имя мистера Тео! Адресат нетерпеливо выхватил его у подоспевшего матроса, а Джимми едва сдерживал возбуждение.

– Выходит, мы все же выиграли поединок, – шепнул он.

Однако Джимми заблуждался, поскольку письмо было следующего содержания.

Дорогой мистер Тео!
К моему величайшему прискорбию, при сборах были допущены серьезные упущения, которые я постараюсь исправить. Вы забыли дома две свои пижамы! Желтую вы уже не носите, но вот голубая в горошек вам наверняка понадобится. Я не посылаю ее с самолетом, поскольку она не глажена. В полдень заявился какой-то аферист с требованием дать ему денег на авиабилет; он утверждал, будто бы вы заодно с ним замыслили мошенничество. Естественно, я сразу же выставил его за порог. Наведалась также супруга (или вдова) Густава Барра с просьбой показать ей достопримечательности Сан-Франциско. Я свозил ее на новый рыбный рынок, но он почему-то ей не показался. Мадам отправляется в путь сегодня вечером на корабле «Сакраменто». Заявила, что душа ее уже с вами. Я ответил, что этак и до призраков недалеко. Дама не возражала, но в оправдание упомянула особое состояние нервов, которое называют спиритизмом. При этом она не раз принималась наигрывать на губной гармонике, что меня очень раздражает. Кстати, мадам Барр клянется, будто бы она – дух-хранитель экспедиции. Надеюсь, Бог убережет вас от этого хранителя. Но если все-таки дух этой дамы объявится на вашем судне, соблаговолите передать ей через него, мистер Тео, что она забыла здесь зонтик от солнца, но он у меня в целости и сохранности. Других новостей нет.
С пожеланием удачи
Гарри К. Торн.

P. S. Ваша невеста вернула обручальное кольцо и расторгла помолвку. Грозится при случае вас застрелить. Кстати, купальный халат вы тоже забыли дома.


Первым нарушил молчание Джимми.

– Скажите, мистер Тео, – задумчиво поинтересовался он, – откуда вы выкапываете таких диковинных зверей?

– Нанимаю по случаю, как было с вами.

В вечернем воздухе повеяло предвестием недобрых событий. Уставясь в одну точку, Тео мрачно попыхивал сигарой. Нет, провала экспедиции ему не пережить!

– Спустились бы вы к нашему пленнику, – шепотом произнес виновник всех бедствий, Джимми От-Уха-До-Уха. – Неплохо бы на всякий пожарный случай задобрить этого писаку.

– Надо отправить телеграмму Торну, – сказал мистер Тео. – Теперь помочь может только он или чудо. Если поможет он, это само по себе будет чудо.

– А тут еще того и гляди заявится мадам Призрак.

– Ее мы на борт не пустим!

– Хм… Но ведь она может подослать свою душу. С губной гармошкой.

Тео взглянул на него – грустно, с презрением. И ничего не сказал, хотя во взгляде его ясно читалось: «Дурак!»

Тем временем они успели спуститься в трюм. Открыли шкаф и… замерли, как вкопанные.

А. Винтер исчез – из запертого снаружи шкафа!

Разинув рот, Тео воззрился на своего подручного:

– Вот так фокус!..

Выбраться по винтовой лестнице на палубу узник не мог. Спрятаться в каком-нибудь бочонке или ящике тоже невозможно – взрослому человеку там не поместиться. Мистер Тео и Джимми тщательно обыскали в трюме каждый закуток.

– Исчез, растворился, как призрак!

– Мистер Тео, – заговорил наконец Джимми. – Я – моряк бывалый, так что на мой совет можете положиться. Никогда не произносите на борту вот это самое слово – «призрак». Лично я на суеверия чихать хотел и во всякую такую чушь не верю, типа: ежели по понедельникам встать лицом к востоку и поплевать три раза на серый камешек, то можно не опасаться сглаза. Да что мне вам толковать, сами видите, не с каким-нибудь неучем безмозглым имеете дело, перед вами человек просвещенный. Но упаси вас Бог обронить это слово при матросах – они-то привыкли всяким небылицам верить, – и уж тогда неизвестно, к чему это приведет!

– Призраков не существует, мистер От-Уха-До-Уха. Есть только призрачные мошенники.

– Что это?!

В темном чреве трюма едва слышно пискнула губная гармоника и тотчас смолкла.

Мистер Тео молча огляделся по сторонам. Вокруг ни души, кроме них двоих.

– Пошли… отсюда, – хрипло выговорил Джимми.

Они торопливо поднялись на палубу. До чего же приятно было глотнуть свежего воздуха!

Глава десятая

Корабль подходил к Гонолулу. Цепочка сияющих уличных фонарей и экзотических пальм завораживала глаз.

Откуда было знать сопровождающему корабль лоцману, сколь завистливые чувства питает к капитану Вильсону первый офицер!.. Знай он об этом, тогда, пожалуй, поумерил бы грубость, с какой обрушился на Джимми из-за неловко брошенного каната. Зато самому Джимми это дало повод перечислить всех предков лоцмана, среди которых фигурировали сплошь выродки и уроды, по описанию похожие на кентавров – полуживотных и полу… кого угодно, но только не людей. А в родоначальники обидчика оскорбленный молодой человек выбрал допившегося до разжижения мозгов носорога и страхолюдную, как смертный грех, жабу, сходство которых с лоцманом, по мнению Джимми, бросалось в глаза.

— Останься, пока я не найду кого-нибудь на твое место.

В самый порт корабль не пустили до прохождения необходимых бюрократических процедур, но сквозь гигантскую завесу пыли просматривалась толпа встречающих, кожа которых отливала всеми оттенками бежево-буро-коричневого и даже синеватого цвета. Вокруг «Стенли» сновали лодки и джонки предприимчивых туземцев, готовых, подобно пиратам, взять судно на абордаж. С оглушительными воплями на десятке звучных наречий на палубу хлынули мальчишки-малайцы с корзинами фруктов на головах, китайские торговцы сувенирами – подделками под малайское народное искусство, импортируемыми из Европы. Нашествие разноязыкой орды беспрепятственно двигалось до того места на палубе, где в пиджаке и цилиндре возвышался сэр Артур Максвелл этаким воплощенным божеством первопроходцев. В руках почтенный ученый держал длиннющий свиток и, заглядывая туда, бормотал приветственную речь, которую вполне можно было принять за молитву. Пятнистый пиджак придавал ему сходство с жирафом с той лишь разницей, что означенное животное не носит цилиндра и не разражается приветственными речами.

Склонные к идолопоклонству аборигены пали ниц перед грозным кумиром, а тот поглядывал на них поверх очков. Наконец его внимание привлек диковинный субъект – темнокожий, с пятнами кремового цвета.

— Как долго ты будешь искать? Эндрю сказал, что я могу приступать со следующего понедельника. С восьмого. Найдешь кого-нибудь к тому времени?

– Вам, геологам, не понять, – обратился он к стоявшему рядом прозектору, – какое потрясение испытываешь при виде давно вымершей породы! Согласно моей классификации, этот молодой человек относится к племени тамилов-утомилов, вот уже несколько столетий исчезнувшему с лица Земли. Лучшее доказательство тому – невероятный цвет кожи в кофейно-бежевую полоску.

— Надо спросить Гвидо.

– А мне этот цвет кое-что напоминает, – не согласился с ним доктор Рюгер. – Когда поверхностные ранения начинают заживать, на восьмые сутки кожа становится полосатой. В точности как у этого юноши.

Гвидо был одним из друзей старика. В первый вторник после начала прослушивания он зашел в мастерскую, и приятели проговорили весь обеденный перерыв. Реган и Лаундес решили, что они разговаривали за едой, поскольку беседа постоянно прерывалась комментариями относительно качества еды и вина, а многие слова звучали так, словно их произносили с набитым ртом. Суть разговора сводилась к тому, что Бенни предложили работу получше и Луи понадобится человек для работы на гладильной машине. Гвидо сказал, что ему очень жаль... — Che peccato, che peccato... — но что он поищет кого-нибудь.

Обратясь к «полосатику» на утомильском наречии, сэр Максвелл призвал его к ответу за то, что тот не удосужился вымереть несколькими столетиями раньше. Ответ последовал на языке, доступном всем окружающим. Представитель диковинной породы велел ученому не путаться под ногами, потому как из-за него никак багор не найдешь. Кстати, он – матрос, зовут его Вандер, а полоски на теле проложены струйками пота.

На прогулочной палубе поднялся невообразимый гвалт.

У палача слямзили фотоаппарат, и Сократ Швахта выражал по этому поводу бурный протест. С ювелиром от перенесенных волнений приключилась истерика. Мистер Тео нервно расхаживал по каюте.

Сумерки постепенно сгущались.

— Е necessario che tenga la bocca chiusa, — предупредил Луи.

И тут на экспедицию обрушился жестокий удар!

— Si, naturalmente, — согласился Гвидо.

Даже годы спустя, дойдя в своем повествовании до этого места, миллионер замолкал, делал несколько затяжек и, нахмуря брови, разглядывал пепел на кончике сигары. Все эти манипуляции должны были подготовить слушателей к значительности последовавших фантасмагорических событий.

Корабль затаился под сенью душной южной ночи. Берег с его экзотической растительностью и расплывчатыми кругами света от фонарей казался призрачным.

Поскольку в ордере не встречалось имен ни Гвидо, ни Луи и поскольку тема разговора явно не имела отношения к преступности, Реган и Лаундес выключили магнитофон и сняли наушники. Никто из них не понимал по-итальянски. Позже, утром в среду, знающая итальянский секретарша из конторы Майкла сделала перевод. Луи сказал: «Главное, чтобы он умел держать язык за зубами», а Гвидо ответил: «Да, разумеется». Из чего Майкл сделал вывод, что кто бы ни работал на гладильной машине, он обязан молчать относительно происходящего в задней комнате лавки. Вполне естественно. Вдруг беседа двух стариков тоже приобрела криминальную окраску.

Всего лишь минуту назад стюард принес чай и передвинул стрелки настенных часов – это мистер Тео помнил точно. Ночь обещала быть безмятежно спокойной.

И тут, словно возникший из восточных суеверных преданий и религиозных мифов, подобно прихотливым фантазиям опиумных воскурений, подобно злому року, устрашающе грозно явился… господин Вагнер!

Да-да, явился господин Вагнер собственной персоной и застыл на пороге. Зрелище было настолько впечатляющим, что казалось, простому смертному его не пережить. Судите сами: сей господин носил большущую – от висков до середины груди – окладистую бороду… синего цвета!

Визиты начались утром в среду, в десять утра. Первым приехал сам Эндрю. Бенни с радостью в голосе представил его звукозаписывающему оборудованию.

И не просто синего: борода была сверкающая, сияющая, как сигнальные огни, отливающая ляпис-лазурью, чистого, насыщенного, настолько яркого синего цвета, что при одном взгляде на нее слепило глаза.

— Привет, Эндрю. Как дела?

Явление более чем мистическое! Впрочем, господин Вагнер во всех своих проявлениях оказывался значительнее того, что подпадает под шкалу обычных человеческих характеристик. Даже его походку враскачку вернее было бы назвать пошатыванием, поскольку господин Вагнер вечно пребывал в той стадии опьянения, которая не идет ни в какое сравнение с обычным алкогольным дурманом. Вдобавок ко всему господин Вагнер вечно пребывал в состоянии блаженства, до краев переполненный чувством счастья и радости бытия, готовый в любой момент обнять весь этот прекрасный мир, где шесть дней длится праздник и лишь седьмой отдан труду, но лучше проспать его с утра до вечера, этот седьмой день. Следует заметить, что Вагнер отличался редкостной, слоновьей некрасивостью и добродушием крокодила – качества в равной степени способные вызвать жалость или зависть. Морщинистая, усеянная бородавками физиономия, толстые, широкие губы, редкие, прокуренные зубы – все это вместе напоминало футляр для пустой черепной коробки, а к котелку вместо цветка была пришпилена свеча.

— Отлично, Бенни, отлично.

На Вагнере красовалась майка в сине-бело-красную полоску, опаленные дочерна руки были сплошь покрыты татуировкой, за пояс из веревки был заткнут грузчицкий крюк для переноски тюков и ящиков, а гигантского размера башмаки с отстающими подошвами кастаньетным щелканьем издали оповещали о своеобразных музыкальных наклонностях владельца.

Реган и Лаундес надели наушники и обратились в слух. Бенни все еще работал за гладильной машиной: очевидно, Луи пока не нашел ему подходящей замены. Бенни сразу же на это и пожаловался.

Мистер Тео почувствовал, что зрелище сразило его наповал. Так оно и вышло, только повалился не он, а господин Вагнер. Опрокинулся навзничь и захрапел. Миллионеру с помощью Джимми пришлось выгребать его из четырех углов каюты – столь вольготно развалился он, раскинув в стороны руки и ноги.

— Я сказал отцу, что собираюсь начать работать на тебя со следующего понедельника. Но он все тянет, никак не может найти мне замены.

Гостя окатили водой и, как сломанную куклу, прислонили к стенке. Он встряхнулся, громко зевнул и хриплым голосом успокоил хозяев:

– Не дергайтесь, со мной полный порядок. Говорить я могу, но вы на всякий случай меня поддерживайте.

— Я только что с ним разговаривал, — ответил Эндрю. — Надеюсь, все будет в порядке.

Постепенно выяснилось, что визитер в портовых кругах личность известная. Известная под кличками Синяя Борода и Гроза Морей. Происхождение первой понятно: тому, кто блещет растительностью лазурного цвета, как же еще прозываться! Сия косметическая катастрофа произошла при следующих обстоятельствах. Несколькими месяцами раньше господина Вагнера угораздило повздорить с Молчуном Другичем, грабителем, наводившим ужас даже на парней не робкого десятка. Другича обзывали еще Восьмиэтажным, поскольку он не расставался с восьмиступенчатой стремянкой. Для всех оставалось загадкой, чего ради Другич повсюду таскает с собой эту стремянку, если с восьми ступенек и в окно не залезешь, но сам он питал к лесенке нежную привязанность и окрестил ее Мелани.

— Потому что мне правда очень не терпится.

Так вот, в ходе разногласий Гроза Морей по недомыслию возьми да ляпни, что Другич, мол, еще глупее, чем его стремянка. Другич бережно прислонил Мелани к стене дома и от души врезал приятелю, в результате чего тот загремел в полутораметровый котел со свежей васильковой эмалью для покраски корабельных бортов.

— Все будет хорошо, Бенни. Все под контролем.

– На кой черт понадобилось вмешивать Мелани в наши мужские дела? – недовольно буркнул Другич вслед нырнувшему в котел Вагнеру, взвалил на плечо стремянку и побрел восвояси.

Проходивший мимо матрос то ли по пьяни, то ли по неведению извлек господина Вагнера из синей глуби, за что впоследствии жестоко поплатился.

— Хотелось бы.

Ядовито-синюю растительность, конечно же, следовало бы сбрить, но Вагнер сроднился с нею, как, впрочем, и свежая краска. И то правда: легко ли расстаться с этакой роскошью, способной составить красу и гордость любого мужчины!

— Можешь мне поверить.

В порыве неистребимой любви к человечеству пропитой голос его иной раз срывался на фальцет. Завидев идущего навстречу знакомого, он разражался ликующим воплем: «Ну, что новенького, приятель? Давно вышел из тюряги? Рад за тебя!» Весь мир казался ему единым дружеским кругом, где все – сплошь свои парни, с которыми ты когда-то приятно коротал время на казенных харчах за решеткой или за кружкой пива в таверне. При таком подходе к жизни господин Вагнер нередко становился жертвой оптического обмана. «Ну, что новенького, приятель?» – бросался он к известному дирижеру и шутливо грозил пальцем, когда тот пытался отпереться от знакомства: «Ты мне арапа не заправляй! Обрядился в краденый, фрак и думаешь, я тебя не признаю?!»

— Уж кому-кому, — заметил Реган.

К сожалению, даже самые серьезные неприятности не могли разубедить Вагнера в том, что человечество состоит не только из таких добродушных и общительных людей, как он сам. Знакомые, если замечали Синюю Бороду (и такое случалось иногда), издали приветствовали его той же коронной фразой: «Ну, что новенького, господин Вагнер?» На что тот рассеянно отвечал: «Дай Бог и вам того же! Где же это я пропадал, что вы так давно меня не видели?» Бедняга пил не просыхая, а потому никогда не помнил, где он был и куда идет, и был благодарен за любую информацию. Детскую непосредственность его натуры как нельзя лучше отражает такой факт. В скверах, где ему иногда приходилось обитать, господин Вагнер украдкой срывал с клумбы свежий цветок в петлицу, но прежний не выбрасывал, а прятал в карман. Все карманы его были набиты увядшими и засохшими цветами. И это удивительное существо, на почве хронического алкогольного отравления пребывающее в пылкой любви к ближним, издали размахивало шляпой, приветственно восклицая: «Ну, что новенького?»

— Поверь ему, — презрительно бросил Лаундес.

Однако на сей раз господин Вагнер расстарался, и зачин вышел другим.

— Я жду гостей, — объявил Эндрю.

– Мистер Тихоокеанский Трест! – несколько торжественно повел речь этот невероятный субъект, в доказательство своего реального существования только что проглотивший остаток сигары. – Я стою перед вами с открытым забралом.

— О\'кей. Я отправлю их наверх.

— Наверх? — встрепенулся Реган.

На голове у него красовался всего лишь котелок, действительно круглый наподобие шлема и открытый, потому как вверху зияла дыра размером с ладонь.

— Куда «наверх»? — не понял Лаундес.

– С кем имею честь? – поинтересовался мистер Тео, после того как вновь обрел дар речи.

– Я господин Вагнер! – заявил посетитель с небрежной легкостью человека, привыкшего носить звучную фамилию. Эдисон, Бенджамин Франклин или же однофамилец Вагнера по имени Рихард, вряд ли сумели бы представиться более достойным образом.

До их слуха донесся звук его шагов. Сквозь шипение пара они услышали легкий скрежет металла по металлу, затем щелчок, потом скрип открываемой двери, хлопок — и снова только шипение гладильной машины.

– Хоть я и не знаю, кто вы такой и что вам угодно, – оживился мистер Тео, который, как мы помним, коллекционировал чудаков, – однако рад вас видеть. Снимайте шляпу, бороду и располагайтесь как дома.

– Вам никогда не доводилось слышать о знаменитом господине Вагнере?

Первым из гостей явился Руди Фавиола.

– Как же, доводилось. Сомневаюсь, однако, что вы та самая знаменитость, – несколько неуверенно добавил мистер Тео, словно допуская возможность лицезреть великого композитора с синей бородой.

— Привет, Руди, как дела?

– Вынужден развеять ваше заблуждение, – с самоуверенной усмешкой парировал гость. – Я и есть тот самый Вагнер.

— Замечательно, Бенни. Мой племянник уже здесь?

– Тогда я тем более рад, – ухмыльнулся в ответ Тео, – поскольку до меня дошли неприятные слухи, что тот самый Вагнер в свое время скончался в Венеции.

— Да, он ждет вас наверху.

– Слухи, как всегда, преувеличены. Просто отдубасили меня крепко, вот и пришлось долгонько отлеживаться.

Реган посмотрел на Лаундеса. Его напарник ответил недоумевающим взглядом.