Барр хотел было вылезть из шкафа, но застрял, так как за ворот одежды сзади зацепилась вешалка.

– Сдерните ее!

– С большим удовольствием я бы вздернул. Но не вешалку, а вас!

– Зачем же возиться самому? Надо было прихватить с собой палача!

– Не беспокойтесь, это я предусмотрел заранее. Наша экспедиция снаряжена всем необходимым. Однако что вы скажете по поводу публичного, к тому же громогласного заявления вашей благоверной: «Густав, Густав, зачем ты так со мной поступил?!»

– Господи! А как я с ней поступил? – всполошился Густав Барр. – Ведь вы сами знаете, что я торговал пылесосами в Сан-Франциско.

– Дернула же меня нелегкая связаться с вами! Ваша супружница утверждает, будто бы во все путешествия вы брали с собой и свой диплом!

– Это утверждение перевернуто с ног на голову и призрачно, как фата моргана в пустыне.

– Мираж по крайней мере может быть унесен смерчем!

– Бывали случаи, когда смерчем уносило и живого человека, – с долей оптимизма произнес ученый, и видно было, что эта мысль его занимает.

Раздался стук в дверь, и Густав Барр поспешно юркнул в шкаф. Вошел Джимми. На нем лица не было.

– У нас большая беда! Команда требует немедленно поворачивать обратно. Они не обязаны служить под началом сумасшедшего. Это они про вас так…

– Что-о?!

Оказывается, произошло следующее.

Неожиданно заявился слесарь Боргес, а с ним Офелия Пепита.

– Господа, – обратился к присутствующим водопроводчик, – я должен сообщить вам неприятную весть. Наш любимый господин, мистер Тео, повредился умом, что, впрочем, при его образе жизни нетрудно было предвидеть. Мы прогуливались с госпожой артисткой и, проходя мимо каюты мистера Тео, слышали, как он разговаривает сам с собой. Надо пойти к нему и связать его.

– Чушь собачья! – возмущенно вскричал Джимми От-Уха-До-Уха.

– Если ответственный за экспедицию сошел с ума, следует немедленно ложиться на обратный курс! – с готовностью ухватился за предлог капитан Вильсон.

Матросы загалдели. В этот момент на палубе появился мистер Тео, предупрежденный Джимми. Но прежде чем он успел заговорить, все голоса заглушила потенциальная вдова Густава Барра:

– Ах, до чего же вы все заблуждаетесь! Мы с мистером Тео братья по духу и условились: находясь внизу, у себя в каюте, он обратится ко мне, а я сосредоточусь и мысленно услышу его слова. Вот я и услышала! Благодарю тебя за сообщение, мой духовный брат!

– Пожалуйста… – сердито буркнул мистер Тео, вынужденный ухватиться за подсказку, как за спасательный круг. – Не стоит благодарности.

Всем – даже Вильсону – пришлось довольствоваться этим объяснением. Лишь Боргес удивленно сказал, обращаясь к Офелии:

– Чудной народ эти спириты!.. Дамочка наверху напрягается, чтобы услышать, как брат по духу орет на нее из каюты: «Дернула же меня нелегкая связаться с вами!..»

Неотвратимый рок натянул незримые тросы, и «Стенли», сопровождаемый дурными предчувствиями всех участников экспедиции, двинулся к завершающему этапу путешествия.

Глава двадцать девятая

После этого роями взметнулись всевозможные невероятные слухи об экспедиционном судне под названием «Стенли отдыхает». Паскудник Аурел направлялся к островам Пасхи, когда судьба свела его с этим кораблем. Он своими глазами видел на палубе матросов и гражданских лиц, а кроме того вроде бы ничего такого уж особенного не заметил. Паскудник признавался, что он бы и сам не поверил, вздумай утверждать это кто-нибудь другой. Впрочем, ему тоже не поверили.

Внезапно эфир огласили сигналы бедствия, повергнувшие в шок каждого, кто их слышал: «SOS… SOS… «Стенли отдыхает»… мыс Фарер… Соленые огурцы кончились!.. Запасы соды иссякли… Мучаемся изжогой! SOS… SOS!»

Затем последовало сообщение с эсминца «Слава»: когда в поле видимости возник «Стенли», с ним немедленно наладили связь. С корабля просигналили в ответ – флажками: «Ах ты, паршивец! Да если твой папаша, почтенный крейсер, узнает, что ты пристаешь с разговорами к приличным судам, он со стыда мигом провалится сквозь землю… то бишь под воду. Внимание: во время уик-энда, в загородном доме и в городской квартире, дома и в пути вам скрасит жизнь стиральная машина «Индезит». Вы отдыхаете, она работает!»

Снабдив путников сим добрым напутствием, «Стенли» скрылся из виду.

Капитан Бриджес, который после амнистии занялся поставками селитры на грузовом судне «Люкс» и держал курс на Яву, а сам невесть как забрел в полярные широты, тоже имел несчастье столкнуться со «Стенли». У руля стояла Офелия Пепита в купальнике и дырявом черном котелке. Но что самое невероятное – вокруг котелка порхал воробей! Когда суда сблизились, глазам моряков «Люкса» предстало и вовсе фантасмагорическое зрелище: на палубе собралась изысканная компания дам в вечерних туалетах и мужчин во фраках; в весьма приподнятом настроении они оживленно махали встречным путникам. На капитанском мостике какой-то мрачный субъект с козлиной бородкой и в тоге римского сенатора дирижировал оркестром. Вытянувшись по стойке «смирно», пассажиры «Стенли» приветствовали близящийся «Люкс» маршем «Вставай, шотландец, родина зовет!». Будучи человеком не робкого десятка, капитан Бриджес крикнул в ответ: что, мол, там у них происходит.

Платяной шкаф, вскарабкавшись на самый верх пароходной трубы, учтиво извинился за то, что вмешивается в беседу, и попросил Бриджеса прислать карету скорой психиатрической помощи, если таковая встретится ему в пути. Затем вперед выступил господин в спортивных штанах и фраке, похожий на циркового шталмейстера, и, сложив ладони рупором, прокричал:

– Все пассажиры заражены проказой! Меня зовут Швахта Аристотель или Аристофан… а может, Гомер… либо Крат – лишнее вычеркнуть! Сегодня после обеда я прооперировал А. Винтера, но сейчас чувствую себя хорошо. А теперь, почтеннейшая публика, мы исполним для вас любимый шлягер нашего ансамбля «Не плачь, мамаша, пройдут года…».

Пение сопровождалось оглушительным грохотом и звоном посуды из камбуза. Грузовое судно «Люкс» на всех парах умчалось прочь от корабля безумцев.

Из района островов Тонга поступило еще одно сообщение. Однажды ночью, в непогоду, в опасной близости от берега на предельной скорости промчалось неопознанное судно с готовым взорваться котлом. С палубы доносились крики о помощи, но, прежде чем успели организовать спасателей, корабль скрылся в тумане.

Кретин Гарри, капитан весом под два центнера, клялся и божился, что тринадцатого, в пятницу, между тремя и четырьмя ночи, он собственными глазами видел, как «Стенли» движется по небу, от Млечного Пути к Южному Кресту.

А затем слухи о «Стенли» смолкли. То ли его поглотил океан, то ли призвали к себе небеса?… Кто знает…

Когда экспедиция направлялась к Самби-Сумби, столице островов Самби, казалось, участникам ее удастся избежать давно преследующего их рока. Небо нельзя было назвать безоблачным, однако то тут, то там проглядывали звезды, что дало повод Офелии подойти к какому-то мужчине, одиноко тоскующему на темной палубе.

– Сколько же звезд на небе!.. – проникновенно шепнула артистка.

– Почем мне знать, сколько их там! Надо спрашивать того, кто занимается небесной бухгалтерией! – раздраженно ответил господин Вагнер, и ему вторил птичий щебет.

– Ах, это вы, господин Вагнер?… Я ведь вас хорошо помню по «Вышибалам мозгов». Четыре года назад вы отлучились на минутку и остались должны мне доллар. Но я не за тем пустилась в экспедицию, чтобы взыскать с вас должок, – начала было светскую беседу Офелия Пепита и удивленно вгляделась в темноту. – Что это у вас чмокает?

– Не чмокает, а чирикает, – внес ясность господин Вагнер. – Воробей по кличке Арнольд, свивший гнездо у меня в кармане, счел нужным вставить замечание. Способный парень, знаете ли. Уже вполне сносно исполняет свадебный марш Мендельсона и траурную мелодию из «Лоэнгрина». Над судьбой героя оперы и правда обрыдаешься: ему ужасно хотелось жить, а пришлось отдать концы.

– М-да, странные дела творятся у вас в кармане, – задумчиво произнесла Офелия и, подхватив под мышки, подняла господина Вагнера, который, подобно тающему снеговику, плавно сполз на пол возле каюты футбольного судьи. – Уж не пьяны ли вы?

– Я бы попросил без намеков! – возмутился господин Вагнер и, словно отталкивая от себя гнусное подозрение, выкинул вперед руки. Резкий жест возымел последствия: господин Вагнер провалился в окно каюты по самые плечи и бесцеремонно разъединил прозектора и супругу футбольного судьи – уютно устроившись, парочка шушукалась в потемках. Сам разлучник тотчас же погрузился в сон, а руки его болтались в опасной близости от физиономий собеседников. Доктор Рюгер предостерегающе коснулся его ладони кончиком сигары, и господин Вагнер вскрикнул от боли, но сразу же утешился, поняв, что счастливым образом разжился куревом.

– Отличная каюта! – сообщил он Офелии. – Здесь трогательно заботятся о ближнем.

Палач заказал ужин в каюту, чтобы лечь пораньше, остальные же пассажиры наслаждались мирным отдыхом – кто в постели, кто в шкафу, как придется.

Мадам Барр и мистер Тео увлеченно беседовали.

– Будь я с вами знаком раньше, ни за что не пустился бы в эту авантюру, – сказал мистер Тео.

– Почему?

– Не стал бы искать Густава Барра.

– Во всем вы сами виноваты. Я прибыла в Сан-Франциско инкогнито и там узнала, что вы намеренно отплыли, не дожидаясь меня. И все же я последовала за экспедицией. Одна из моих приятельниц, общаясь с вашим секретарем, выдала себя за жену Барра. Она же и распустила слух о моей гибели.

– А при чем здесь этот толстяк, А. Винтер?

– Мы столкнулись с ним на судне ночью. Словно два призрака слонялись мы возле камбуза. Кстати, Винтер многим обязан мне, вернее, моей обезьянке. Дебби сбежала от меня и спряталась в трюме. Там она и подглядела сцену, когда А. Винтера заперли в сейфе. Когда трюм опустел, обезьянка принялась забавляться с ключом, подражая подсмотренным ею действиям людей, и случайно открыла дверцу. Таким образом Винтер очутился на свободе.

– Понятно!.. Вероятно, аналогичным образом Густав Барр оказался заперт в тумбе для документов. Жаль, что его выпустили!..

На какое-то время воцарилось молчание.

– Спокойной ночи! – проговорила наконец Лилиан. – Может, дадите что-нибудь почитать? Я очень плохо сплю.

– Я тоже. Открыли бы секрет: где вы скрывались все это время?

Тео уставился в пространство перед собой. Вот уже несколько дней он пребывал в подавленном настроении. Его мучили несвойственные ему горькие раздумья: чего мы хотим, к чему стремимся? Чего ради вынашиваем замыслы, рвемся к победе, страдаем и радуемся? Во что верим? Во имя чего вся эта суета и показуха?

Футбольный судья и ювелир, которые к тому времени успели помириться, вели беседу за бокалом коньяка.

– Тут ведь вот в чем загвоздка, – втолковывал собеседнику судья. – Не так-то просто решить, назначать одиннадцатиметровый штрафной или нет. Конечно, если игрок коснулся мяча рукой, – ситуация однозначная. Но сколько раз приходится ломать голову!.. Ведь судить-то мне! Жаль, что вы как человек искусства далеки от футбола!..

– Не скажите! – покачал головой ювелир. – Именно мы, люди искусства, не чураемся грубых развлечений. К примеру, основоположник нашего ремесла, великий Бенвенуто Челлини, не брезговал помахать кинжалом.

– Ну так вот… Тот матч, о котором идет речь, завершился грандиозным скандалом. Собственно, благодаря упомянутому штрафному удару я и познакомился со своей благоверной. Пятнадцать тысяч зрителей готовы были меня разорвать – пришлось бежать без оглядки. Окно ее спальни было распахнуто, и я забрался туда, не раздумывая. Жена, бедняжка, и по сию пору пребывает в неведении, а я, когда в темноте объяснялся ей в любви, про себя молился: только бы она не оказалась престарелой матроной в седых букольках и на костылях! Представляете: прошу руки и не знаю даже, как ее зовут! Полагаю, это единственный случай за всю историю судейства – жениться в результате штрафного удара. А ведь девицу я и пальцем не тронул, хотя и не сказать, что это было бы нарушением правил, поскольку Эрнестине в ту пору уже сравнялось двадцать.

– Я же говорю: футбол – опасный вид спорта.

Собеседники чокнулись. По палубе – предвестником затаившихся несчастий – пронесся легкий порыв ветра.

– Что вам приходит в голову, когда вы думаете о звездах? – поинтересовалась Офелия, как только господин Вагнер проснулся.

– Без нужды мне в голову ничего не приходит! – парировал тот. – Но с этим вопросом следовало бы разобраться. Скажем, в каком ранге небосвод при этаком-то количестве звезд, да еще и на действительной службе?! У него и полоски золотые через все плечо – когда с него камень свалится… этот… как его? Подскажите, как называется отель в Гонолулу, где из-за туристов не протолкаться?

– «Метеор», что ли?

– Правильно! Так вот, когда такой камень падает с неба, к звезде пририсовывается золотая полоска. Чем не орден Венеры?

– И это все, что вы думаете про звезды?

– Ах, да! Спасибо, что напомнили. Давным-давно папаша мой восторгался одним певцом – Титто Руффо, вроде бы так его звали. Этот, говорил, далеко пойдет. Видать, и впрямь далеко ушагал, что-то про него ничего не слышно. А может, спился, с певцами это сплошь и рядом случается.

– Разве вы певец?

– Я? Нет, я любитель. Кстати, вам приходилось иметь дело с оперой?

– Нет, но брату моему удаляли слепую кишку.

– С чего же она у него ослепла? Ну и семейка у вас!.. Послушайте, уж не путаете ли вы операцию с «Нюрнбергскими мейстерзингерами»? Это две большие разницы! Знаете ли вы, например, что такое «Сельская честь»?

– Еще бы не знать! Если вам вдруг вздумается вернуть тот доллар, что вы мне задолжали, любому станет ясно: с честью у вас все в порядке!

Господин Вагнер с нежностью погладил Офелию по головке.

– Господи, девочка моя, да вы еще совсем ребенок! Строить такие нелепые предположения… Чтобы я и вдруг вернул доллар – слушать смешно! Не поговорить ли нам лучше о музыке, коль скоро среди нас особа с романтическим именем Офелия? Ведь именно так звали дочку одного короля, про которого сочинил оперу некий Шекспир. В Офелию эту влюбился датский тенор, очень нервный юноша… Впрочем, как тут не занервничать, если призрак родного папаши наложил на него заклятие: всякий раз, едва молодым захочется поцеловаться, тотчас вступает оркестр, а они изволь петь.

– Какая печальная история!.. – вздохнула Офелия и сделала шаг к господину Вагнеру, в результате чего тот опрокинулся навзничь.

– И вообще, – продолжил господин Вагнер, лежа на полу, – звездное небо напоминает мне ювелирный магазин. Стоишь у витрины перед закрытием лавки, когда тебе все равно ничего не вынести оттуда – в точности, как другим людям после закрытия магазина. Вот ежели помру случаем, тогда проверю, уж не держат ли в небесах эти звезды под стеклом вроде комплекта столового серебра на двенадцать персон. Не лезть же среди ночи со стеклорезом в руках, чтобы прихватить на память звездочку из Млечного Пути или большой, красиво ограненный метрополь!

– Не «Метрополь».

– Ну, значит «Континенталь»! Не все ли равно, ежели нет такого падающего отеля, который можно было бы увести с Млечного Пути? Такова се ля ви: сколько ни мечтай, ни раскатывай губы, а в натуре всему цена – те гроши, что отсчитает тебе барыга Пинкертон за краденый номерной знак автомобиля.

Господин Вагнер вздохнул и, пытаясь сесть поудобнее, оперся было на левую руку. Но там, где по его предположению, находились каюты, шли поручни, и наш философ чуть не свалился за борт.

– Сплошные дыры! – в сердцах воскликнул он. – Чуть было не провалился! И все из-за ваших дурацких звезд…

– Ошибаетесь, – возразила Офелия. – Звезды вовсе не дурацкие, они определяют нашу судьбу. Я, например, себе звезду выбрала… – Она кокетливо потупилась.

– Вот как? Тогда не смею вас больше задерживать! – Господин Вагнер церемонно приподнял котелок и сделал попытку удалиться. Ступив шаг-другой, он споткнулся, рухнул на палубу, запел было очередную арию, но в этот миг его сморил сон.



Тео поцеловал ручку Лилиан и удалился в каюту, где, к своему неудовольствию, обнаружил, что ученый самовольно вылез из шкафа.

– Прошу прощения, я немного выдвинул шкаф… – стал оправдываться Густав Барр. – Нельзя ли…

Бам! В каюту, со свойственной ей стремительностью, ворвалась Лилиан: ведь Тео обещал дать книгу, почитать на сон грядущий.

Муж и жена наконец встретились! Мистер Тео приготовился услышать бессвязные возгласы, рыдания, всхлипы… Ничуть не бывало!

Застигнутый врасплох Густав Барр кивнул несколько смущенно, однако же не выказал никаких особых эмоций.

– Пардон, – не моргнув глазом, произнесла Лилиан и ретировалась.

У Тео подкосились ноги.

– Вы уж меня простите! – В голосе Барра звучало искреннее сожаление. – Надеюсь, я не очень испортил вам обедню.

– Помилуйте! – вскричал Тео. – Ведь это же ваша жена!

– Она мне такая же жена, как я турецкий султан. Дамочка приятная, слов нет, но я вижу ее впервые в жизни. Что с вами?!

Глава тридцатая

И разразилась гроза! Узнав подробности, Густав Барр стал рвать на себе волосы, а мистер Тео пытался ему в этом помочь.

– Я требую сдать ее в полицию! – кричал путешественник.

– Слушаюсь! Приглашу на борт постового с первого же кораллового рифа! – вопил в ответ Тео. – Но с какой стати? Откуда мне знать, жена она вам или нет?

– Я бы попросил без оскорблений!

Мистер Тео в ярости затолкал Густава Барра в шкаф, захлопнул дверцу, после чего развернул шкаф и придвинул к стенке. Теперь ученый оказался в положении мнимоумершего, похороненного стоя.

Опустошенный, без единой мысли в голове Тео рухнул в постель. Боль впивалась в виски, словно раскаленная спица. Сон пришел как избавление…

Впоследствии врач-невропатолог опрашивал участников экспедиции, что кому снилось той ночью. Должно быть, нечто гнетущее было в самой атмосфере, или же на людей действовали тропики, но ясно одно: в предчувствии надвигающейся драмы путешественников всех до единого мучили кошмары, от которых пробуждаешься в липком поту.

Сэру Максвеллу, например, приснилось, будто бы он на пару с Коперником явился в полицейское управление выправить заграничный паспорт, и тут выясняется, что Земля вовсе не круглая, а квадратная, планеты движутся не по траектории эллипса, а ромба, все ромбы сходятся в одной точке, где во весь рост стоит Офелия Пепита и играет на гитаре.

Футбольный судья во сне после решающего гола в матче на мировое первенство вознамерился было дать двойной свисток, но на втором звуке его заело. Он в панике дует в свисток, а толку никакого, и все на стадионе уверены, что он не засчитал гол. Судья силится растолковать, что гол засчитан, просто свисток сломался, но не успевает и слова вымолвить, как разъяренная толпа рвет его на части и каждый норовит ухватить себе хоть крохотный кусочек на память.

Ну а Тео? Его сон – кошмар кошмарней некуда. На Трафальгар-сквер он сталкивается с каннибалом Эдемом, который сообщает ему по секрету, что паштетом из Густава Барра намазаны сандвичи, каковые и были съедены на очередном банкете, и теперь, к сожалению, он вынужден увезти вместо Барра самого мистера Тео. Должна же экспедиция обнаружить хоть какого-нибудь пропащего человека, поскольку нельзя дезавуировать Королевское географическое общество, председатель которого леди Офелия Пепита заявила, что наука – в отличие от Джимми – требует верности, и сей факт достойная леди готова доказать компетентной комиссии в условиях Крайнего Севера. Означенная комиссия вот-вот отправится в путь на суперсовременном вездеходе, оборудованном по последнему слову медицинской техники, потому как вообще-то это передвижной лазарет для транспортировки больных чумой. Тео тщательно прячут за плюшевой обивкой кресла, только забывают сообщить, что это, собственно говоря, электрический стул. Громоподобный глас откуда-то из космической дали не без издевки просит мистера Тео не беспокоиться, потому что на сей раз резиновые манжеты вполне исправны.


Будьте готовы перенестись в Севилью XVI века, удивительный мир нищих и проституток, дворян и торговцев, бретёров и воров.

Любовь, страсть и месть - вот основы этого мастерского приключенческого романа о мальчике, удивительным образом избежавшем смерти, который вырос и превратился в последнюю надежду всех обездоленных.

В судьбе Санчо и его окружения скрываются тайные истоки литературы - на своем пути он сталкивается с двумя таинственными персонажами, Сервантесом и Шекспиром (в романе допускается, что оба действительно могли жить в Севилье в 1590 году). Его история изменит вас навсегда.


Группа “Исторический роман“, 2015 год.


Все тело его пронзают разряды тока и сотрясает предсмертная судорога, несчастный прощается с жизнью и… просыпается.



Джимми От-Уха-До-Уха трясет его за плечи.



– Вставайте, сударь! – произносит он непослушными губами.





– Что случилось?





– В миле отсюда «Господин Вагнер»… Движется по направлению к нам.

Перевод: группа “Исторический роман“, 2015 год.

Над переводом работали: gojungle, passiflora, Barabulets, DonnaRosa, Sam1980, Elena_Panteleevа и Oigene.

Редакция: gojungle, Sam1980, Oigene и Elena_Panteleevа.

Глава тридцать первая

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Поддержите нас: подписывайтесь на нашу группу В Контакте!



Порывом ветра из рук Тео вырвало дверцу каюты, и она с размаху грохнулась о стену. В лицо ударили потоки дождя – поистине адская ночь!





С палубы доносились восклицания, выкрики…

Памяти Хосе-Антонио Гомес-Хурадо,

который научил меня ценить хорошую историю

– Синебородого собираются спровадить за борт! – пояснил Джимми, стараясь пересилить вой ветра.



Господина Вагнера действительно пробудили ото сна под этим предлогом, и он, естественно, таковое намерение не одобрил. Пожалуй, не станем откладывать в долгий ящик, а прямо здесь и сейчас кратко перескажем и сон, пригрезившийся господину Вагнеру в ту бурную ночь.



Пролог

Ему снилось, будто бы вся команда подхватилась в едином порыве отправить за борт величайшего знатока классических опер и азартных игр. Впрочем, это был вовсе не сон.





Однако Колючка Ванек, Енэ Кривая Рожа и Вихлястый Скелет вырвали безвинную жертву из рук разъяренных матросов. (В чем впоследствии горько раскаялись.)

Жара укутывала землю своим покрывалом. На королевский тракт легли тени от копыт лошадей.

Отряд возглавлял сухопарый мужчина с острыми чертами лица, вслед за ним серые клячи тянули пару повозок. Двое парней присматривали за животными, а в повозках ехали трое мужиков, чтобы разгружать мешки с пшеницей. Замыкала процессию вереница мулов, которые стоически глотали пыль, поднимаемую колесами и подковами.

Господина Вагнера вытаскивают на палубу… Разгорается спор… А господин Вагнер, шею которого тем временем сдавливает один из злоумышленников, в ожидании собственной участи снова проваливается в забытье.

Предводитель отряда крутил в руках поводья. Ему приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы не вонзить шпоры в бока лошади и не помчаться галопом в сторону Эсихи. Этим походом королевский комиссар по закупкам продовольствия был обязан своей должности, ему поручили собирать пшеницу для Непобедимой армады, которую готовил Филипп II для вторжения в Англию. Как бывшего солдата, это поручение наполняло новоиспеченного комиссара гордостью и чувством ответственности. Комиссар чувствовал, что вносит свой вклад в славу, которая будет завоевана в ближайшие месяцы. Пусть сам он уже не мог удержать мушкет, поскольку благодаря одной злополучной битве шестнадцать лет назад перестал владеть одной рукой, по меньшей мере, он в состоянии накормить тех, кто может стрелять.

Впрочем, задача оказалась не из легких. Крестьяне и землевладельцы не особо расположены отдавать зерно. Комиссар имел право вершить правосудие, а также разрешение ломать засовы и опустошать зернохранилища, с единственным обязательством - оставлять в обмен королевскую долговую расписку. Вряд ли клочок бумаги с радостью приняли бы те, кто гнул спины над землей, особенно учитывая общеизвестную неторопливость короны в деле оплаты долгов, которые она так беспечно на себя брала.

Вопрос решается не в пользу жертвы, и кто-то хватает господина Вагнера за руку, которой совсем недавно коснулась горящая сигара прозектора. В течение секунды, пока боль не разбудила пострадавшего, ему пригрезилось следующее.

Комиссар прервал свои размышления, когда на расстоянии броска камня на извилистой мощеной дороге показался полуразвалившийся домишко.

- Это таверна Грихана, господин, - сказал кто-то из сидящих в повозках с надеждой в голосе. Путь из Севильи в Эсиху был тяжелым, и люди надеялись, что им предоставится возможность прочистить горло от дорожной пыли кувшином вина.

Вроде бы он помер, но это никого не огорчает, и перед ним зарешеченные ворота с надписью:

Комиссар предпочел бы продолжить путь. Он чувствовал себя способным взвалить на спину миллион мешков пшеницы. Всего через неделю ему исполнялось сорок, но он по-прежнему был гораздо сильнее, чем казалось при взгляде на его худобу и живые, но печальные глаза.

ВНИМАНИЕ! ТОТ СВЕТ! (НЕ ПУТАТЬ С ЭТИМ!)

- Остановимся отдохнуть ненадолго, - ответил он, не оборачиваясь. В конце концов, нужно было напоить животных. Под таким палящим солнцем люди и мулы могли вытерпеть еще много миль, но вот лошади - совсем другое дело.

«Оставь надежду всяк сюда входящий!»

Внезапно он почувствовал, что что-то не так.

(Цитата из оперы, сочиненной неким Данте.)

Собаки не приветствовали прибытие процессии веселым лаем с обочин дороги. Никто не высунулся из двери хижины, привлеченный шумом людей, колес и животных. Стояла лишь липкая и тревожная тишина.

Местечко было маленьким и убогим. Квадратное, топорной работы строение, покрытое поблекшей известкой, с деревянной халупой в качестве конюшни. Чуть подальше раскинулся оливковый сад, но комиссар не смотрел вдаль. Его взгляд был прикован к двери.

Прежде чем войти, вытри ноги и сотри из памяти все амбиции!
Велосипеды оставляют у входа без боязни: у нас не воруют – нет смысла!


- Стоять! Всем вернуться к повозкам!

Люди, уже бежавшие к колодцу, находившемуся в нескольких шагах от дома, остановились как вкопанные. Проследив, куда направлен взгляд комиссара, все одновременно перекрестились, словно бы движимые невидимой рукой.

Спасибо, предупредили!.. Ворота открывает седобородый привратник. Для солидности вновь прибывший представляется как Вагнер Альпийский. Страж захлопывает ворота, новый обитатель падает наземь, но затем поднимается без посторонней помощи. «Закрыл? Ну и фиг с тобой!» – думает он и запускает руку в карман, где в уютном гнездышке взрастают птенцы диковинной породы пернатых из семейства «отмычек». С их помощью любой замок не препятствие. «Не вешай мне лапшу на уши! – обрушивается на него привратник. – Выдавать себя за Альпийского, когда на самом деле ты Птичкин-Отмычкин! Грех не использовать профессионала по назначению. Отныне быть тебе ключником при сих вратах!» На котелке господина Вагнера ослепительным сиянием вспыхивают мощные лампы накаливания, и он со связкой ключей и в изысканных фланелевых шлепанцах удаляется к новому месту жительства. Душа его ликует, да оно и понятно: Заслуги швейцара платные, за каждый вход-выход извольте расплачиваться конвертируемой валютой!.. А пока господин Вагнер после обеда почивал вечным сном, кто-то вывесил на воротах новую табличку с таким текстом:

Из хибары торчала костлявая и голая рука мертвеца. Почерневшее, всё в язвах лицо не оставляло места для сомнений относительно причин его кончины: это был характерный признак беспощадного убийцы, кошмара, внушавшего ужас любому мужчине, женщине и ребенку тех времен.

- Чума! Пресвятая Дева! - воскликнул один из грузчиков.

ВНИМАНИЮ ПОСЕТИТЕЛЕЙ ТОГО СВЕТА!

Комиссар властным тоном повторил свой приказ, и вся группа поспешила его выполнить, словно одно лишь простое соприкосновение с пыльной землей могло передать им болезнь. Пять дней ужасающих мучений, а потом неизбежная смерть. Мало кому удавалось выжить. Он уже собирался отдать приказ отправиться в путь, но ему помешал внутренний голос.

\"А если внутри есть кто-то, нуждающийся в помощи?\"

После десяти вечера для старых знакомых господина Вагнера вход бесплатный.
Собратья по отсидке получают скидку!


Пытаясь совладать со страхом, комиссар слез с лошади. Обходя животное, он достал из сумки платок и закрыл им лицо, завязав на затылке. Он довольно долго прожил в Алжире, в плену у арабов, и видел, как их врачи зачастую использовали такой способ, когда должны были посетить больного, зараженного этим недугом. Он медленно пошел к дому, держась как можно дальше от трупа.

Ну, знаете ли, наглость, какой тот свет не видал! Абсолютно незнакомые субъекты во фраках – вылитые графья, не отличить! – в строгих костюмах и с кейсами прут на тот свет как к себе домой, уверяя, будто бы знают его как облупленного и достоверности ради вопят на подходе: «Ну, что новенького, господин Вагнер?» Он, натурально, огрызается на всех, мол, новостей не напасешься, и вообще, его явно с кем-то путают, но эти бестолочи знай себе перемигиваются да пересмеиваются, «ах, какой чудак!» говорят. Господин Вагнер возмущается: он, дескать, не потерпит никакого панибратства, но этим все резоны побоку. Спер, говорят, ключи, а теперь от старых друзей отказываешься, лишь бы задарма ворота не отпирать! И что самое досадное – выручки никакой! За целую ночь всего лишь одну монету заработал, да и ту от друга детства: тот предпочел внести входную плату, лишь бы не признаваться в знакомстве с господином Вагнером. И без зазрения совести вложил в протянутую ладонь привратника раскаленный метрополь… или как он там по-научному называется… Вот откуда они берутся, ожоги эти! Словом, такой сон приснился господину Вагнеру за те считанные мгновенья, пока кто-то стискивал его ладонь, обожженную сигарой доктора Рюгера.

- Не входите туда, господин!

– Этот окаянный мерзавец всех нас заразит чумой!

– Сжальтесь, бессердечные! У меня под котелком живая птаха, а вы нас – в воду!

Комиссар остановился у двери. На мгновение он ощутил соблазн вернуться, вскочить на лошадь и убраться отсюда. В этот миг это было бы самым разумным решением, но однажды наступил бы день, когда те же люди вспомнили бы, как их начальник поддался страху. В ближайшие месяцы он будет весьма нуждаться в своих спутниках, и не стоило с самого начала давать им повод потерять к нему уважение.

Потребовалось энергичное вмешательство Джимми От-Уха-До-Уха и мистера Тео, чтобы выручить господина Вагнера из бедственного положения.

По поверхности океана равномерно вздымаются волны. Сквозь густые, рваные облака время от времени пробивается свет луны, серебря пенные гребешки…

Он сделал шаг вперед.

– Вот он!

Вдали, у горизонта, барахтается в волнах утлое суденышко, то взмывая на вершину вала, то проваливаясь в бездну, дым из трубы стелется траурной вуалью, и на борту, подсвеченные луной, виднеются белые буквы: «Что новенького, господин Вагнер?»

Один из грузчиков начал шепотом молиться, другие тотчас же к нему присоединились. Даже животные встревожились, чувствуя обуявший хозяев ужас.

– Господи, спаси и помилуй! – шепчет кто-то из матросов, а остальные обнажают головы.

Чумной корабль!

Зайдя в лачугу, комиссар прищурил глаза до тех пор, пока зрачки не привыкли к темноте внутри помещения. С порога ему была видна одна большая комната, которая, должно быть, служила одновременно и залом, и столовой, и спальней, как почти во всех домах бедноты. Из мебели имелся только стол, скамья и несколько соломенных тюфяков на полу. Второго этажа не было, только задняя дверь, определенно ведущая в кухню.

Луна скрылась в гуще облаков, и сделалось темно, как на сцене, когда при смене декораций гасят свет. Пароходик бежит по волнам, словно охваченный паническим страхом, а тени умерших от чумы неутомимо преследуют его…

Несмотря на защиту платка, он почувствовал вонь. Но это не был смрад мертвеца. Комиссар отлично знал этот запах и не чувствовал его здесь.

– Эй, капитан! Поворачивай обратно!

Набравшись храбрости, он сделал несколько шагов. Стайка крыс незаметно подкралась к нему и проскользнула между ног, и он порадовался, что на нем были толстые сапоги для верховой езды. Тюфяки, замеченные им еще с порога, лежали рядом с большим кувшином масла, без всякий сомнений произведенного из плодов маленького оливкового сада. Постелей было две, одна из них занята.

Тео застыл статуей – ноги точно вросли в палубу, руки скрещены на груди, лишь сигара перемахивает из одного уголка рта в другой.

Даже несмотря на полумрак он понял, что лежавшей там женщине ничем нельзя помочь. Уставившиеся в потолок пожелтевшие глаза покрылись тонкой пеленой. Должно быть, она умерла всего пару часов назад.

– Каждого, кто посмеет без разрешения подойти к спасательным шлюпкам, пристрелю на месте!

Недовольные матросы принялись обсуждать, как им быть в сложившейся ситуации. В дверь каюты Джимми постучали. На пороге возник его лордство: белокурые волосы взъерошены, выражение лица испуганное.

На полу, крепко схватив покойницу за правую руку, сидел смуглый и худой ребенок. Сходство между ними было очевидно, и комиссар решил, что это наверняка ее сын. По тому, как он прильнул к руке матери, можно было понять, что он не знал о ее смерти.

– Послушайте! – негромким голосом обратился он к первому офицеру. – Пускай мистер Тео сворачивает экспедицию! Ответственность я беру на себя.

\"Он остался здесь, чтобы о ней заботиться\", - подумал комиссар, разглядывая чашку с водой и горшок на полу, рядом с мальчиком. Случившийся здесь ад, всё то, что ему пришлось увидеть и сделать в последние часы своей матери, заставили бы убежать любого. Мужество этого ребенка вызвало в комиссаре прилив гордости.

- Ты слышишь меня, парень?

– Это уж соблаговолите сообщить лично ему, сэр!

Мальчик не ответил. Он дышал с трудом, но размеренно, глаза его были закрыты. Как и покойница, он был заражен чумой, но язвы не покрыли лицо. На шее виднелось несколько штук, но не плотные и почерневшие, а открытые, из них исходил желтоватый вонючий гной. Комиссар хорошо знал, что это значило.

\"Он будет жить\".

Лорд Гамильтон удалился. Снова раздался стук: Ливингстон стучал в дверцу шкафа. Естественно, изнутри. И просовывал снизу послание. Нашел время для дружеской переписки!

У тех немногих, кто пережил болезнь, на четвертый день появлялись гнойные язвы. Этот ребенок, которому не могло быть больше тринадцати лет, победил зло, способное за считанные дни свести в могилу сильного мужчину. Но этот подвиг оказался бы бесполезным, останься он здесь, слабый и брошенный на произвол судьбы. Комиссар подавил приступ отвращения. Хотя это полностью нарушало все его планы, он ни мгновения не сомневался, что поможет мальчику. Очевидно, у судьбы имелись причины привести его в эту забытую Богом лачугу.

Обойдя тюфяки, комиссар приблизился к кувшину с маслом. Он достал из-за пояса кинжал и несколько раз ударил по нижней части огромного сосуда, пока в глине не образовалась большая трещина. Жидкость начала вытекать на деревянный пол с негромким бульканьем. Перешагнув растекающуюся лужу, комиссар подошел к мальчику. Он склонился над ним и взвалил его на правое плечо. Тот весил меньше, чем положено в его возрасте, но даже при этом комиссар почувствовал в спине хруст, когда выпрямлялся. Он с усмешкой вспомнил, что всего несколько минут назад ощущал себя способным перенести в одиночку всю пшеницу короля.

Джимми раздраженно схватил листок. Бывший швейцар «Пациоци» писал следующее:

\"Если бы эта чертова левая рука работала...\"

Он направился обратно к свету, преследуемый ручейком масла, который на пороге смешался с уличным песком. Все затаили дыхание, увидев его выходящим с ребенком на руках, но комиссар держал мальчика подальше от остальных; чтобы у него был шанс, они должны оставаться в неведении относительно его болезни. Последним усилием он положил мальчика в тени колодца. Достав свою собственную флягу, он сделал пересохшими губами глоток воды.

«Кто заходил к вам только что? Опишите, как он выглядит! Лица его я не видел».


- У ребенка нет чумы, господин?

- Нет, но его семья мертва, а сам он истощен. Я должен отвезти его в Севилью.

Ну и наглец! Рисуй ему портреты!.. Что я, придворный художник?!

- А как же сбор пшеницы для короля?

Комиссар в задумчивости провел рукой по бороде. Эти люди работали скорее за жалованье, чем из патриотических чувств, но даже при этом они были отчасти правы. Поставки зерна не должны задерживаться ни на день, чтобы флот смог вовремя отправиться на завоевание Англии. От этого зависели тысячи жизней.

«Заглянул на огонек принц Уэльский. Он туговат на одно ухо, но это незаметно, поскольку он отрастил бороду до пупа. Ежели намерены продолжать со мной переписку, предупреждаю: в следующий заход врежу так, что мало не покажется. Все условия для этого благоприятные, потому как остаюсь
с вами тот-на-тот Сен-Джеймс, дон От-Уха-До-Уха».

Он ткнул пальцем в двоих мужиков.

- Ты и ты: разведите огонь и сожгите пристройку. Остальные напоите животных водой из колодца, но сами оттуда не пейте. Затем все возвращайтесь на дорогу в Эсиху и заночуйте на первом же постоялом дворе, который найдете. Завтра в полдень встретимся около ратуши.

В каюту влетел Тео, возбужденный сверх всякой меры.

Не обремененный мулами и повозками, всадник мог проделать этот путь всего за полдня. Этого ему было более чем достаточно, он даже мог насладиться отличной поездкой верхом. Без его надзора отряд, скорее всего, закончил бы путь в первом же борделе, но, к счастью, он им еще ничего не заплатил. Комиссару ничего не стоило заставить их работать на следующий день.

– Налейте чего-нибудь выпить! – сердито буркнул он. – Если лорд желает, быть по сему! Ложимся на обратный курс. Ваше здоровье!

\"И кто знает... может быть, я спасаю жизнь будущего солдата его величества\".

Но едва он успел поднести к губам бокал, как в дверцу шкафа постучали, и снизу просунулось очередное послание:

Когда повозки исчезли за первым поворотом дороги, комиссар взял пару горящих деревяшек из пристройки и швырнул их внутрь лачуги. Ему пришлось сделать несколько подходов, пока он не добился, чтобы огонь распространился, захватив в первую очередь стол, а уже под конец - пропитанные маслом половицы. Пламя нехотя разгоралось в густом масле, но уж когда разгорелось, то свирепо взметнулось до потолка. В считанные часы это место превратится в кучу почерневших и дымящихся развалин, и чума не распространится по всей округе.

«Мистер Тео! Даю честное слово, что этот ваш принц Уэльский разгуливает в моих штанах.
Ливингстон».

Комиссару пришлось приложить немало усилий, чтобы взвалить мальчика на лошадь. Тот по-прежнему хранил молчание и находился до той поры в полубессознательном состоянии, но испустил при этом протестующий стон и приоткрыл глаза.

\"Хороший знак, парень. Я рад, что ты по-прежнему хочешь бороться\".

Несколько минут спустя мистер Тео заявился к лорду.

Обратный путь в Севилью не был слишком длинным, но комиссар вел лошадь шагом, боясь навредить мальчику тряской. Его охватило беспокойство, когда он осознал, что мог не успеть добраться до города до того времени, как закроются его ворота, и в этом случае он будет вынужден провести ночь вместе с больным снаружи, в чистом поле или на постоялом дворе. Это было чрезвычайно опасно в том случае, если кто-нибудь заметил бы, что мальчик болен чумой. Один врач-мусульманин однажды сказал комиссару, что выжившие не могут передать болезнь, но было бы очень трудно объяснить эти тонкости стражникам или группе напуганных горожан. Как только они заметят язвы, то скорее всего выбросят мальчика в канаву и подожгут. Он уже видел такое раньше.

– Все в порядке? Поворачиваем назад? – обрадовался тот.

– О да! Повернем незамедлительно. Как только взгляну на ваши документы! – отрезал Тео.

Комиссар ожидал трудностей при въезде в город, но всё же вздохнул с облегчением, оказавшись в двух шагах от ворот Макарена. Солнце торопилось спрятаться за башней кафедрального собора, и прекрасный Хиральдильо [1] сиял оранжевым светом. У подножия окружавших Севилью стен, перед городскими воротами вилась вереница людей. Крестьяне, купцы, торговцы, продавцы воды и мясники заканчивали рабочий день и спешили под защиту стен через любые из двадцати трех ворот до того, как их запрут.

Аристократы растерянно переглянулись.

Комиссар пришпорил лошадь, пока не добрался до начала очереди, осыпаемый оскорблениями и недовольными причитаниями полусотни людей, ожидавших своего череда войти. Он показал стражникам бумагу, подтверждавшую его должность, но те всё равно посмотрели на него с подозрением. Он выдержал осмотр, не отводя взгляд, надеясь, что таким образом уведет их взоры от мальчика.

– Но позвольте…

– Руки вверх! – Револьвер мистера Тео был нацелен на самозванцев. – Маски сорваны! Вы ведь сын швейцара Ливингстона, не так ли?

- Кто этот паренек?

«Лорд» побледнел и… бум!

- Мой слуга.

- Выглядит больным.

На голову миллионера сзади обрушился удар резиновой дубинкой. Без памяти рухнул он на пол каюты, а из-за раздвижной перегородки появился Вильсон.

- Что-то съел не то.

Один из стражников подошел к мальчику, который лежал ничком на крупе лошади. Комиссар побоялся, что тот откинет платок, который он набросил на шею мальчику, чтобы скрыть гнойники. Однако стражник не стал его трогать.

– Мы приняли его за простака и чуть было не погорели на этом.

- Вы можете проезжать свободно, сеньор, но только не ваш слуга.

Комиссар собрался было возмутиться, но стражник его прервал.

– Но как он догадался, кто я?

- Придется вам заплатить за проезд, как и всем прочим. Два мараведи [2].

Горько сетуя, чтобы скрыть свое облегчение, как поступил бы любой истинный идальго, комиссар потянулся к кошелю и дал стражнику медную монету.

Откуда было знать мнимому лорду, что его папаша, подглядывавший из шкафа в замочную скважину, разглядел брюки во всех деталях, включая и дырку, пробитую скоросшивателем?

На узкие улочки Севильи опустились сумерки, когда больной вместе со своим спасителем остановились напротив монастыря Святого младенца в квартале Ла-Ферия. Этот приют выглядел менее кошмарным, чем дюжина других, находящихся в городе, по крайней мере, так сказал комиссар Уальгвасил, который оставил там ребенка от одной из любовниц. Мерзавец этим хвастался, словно выбор места, где он избавился от собственного чада, мог послужить предметом гордости.

Комиссар спешился и трижды ударил дверным молотком. Оттуда высунулся старый монах усталого вида со свечой в руке и боязливо осмотрел стоящего перед ним незнакомца с горделивой осанкой.

На палубе между тем опять вспыхнули беспорядки.

- Что вас сюда привело?

Комиссар наклонился и пробормотал несколько слов монаху на ухо, показав на свою лошадь. Монах приблизился к мальчику, который моргнул, заметив, как костлявые руки монаха срывают с его шеи платок, теперь запачканный выходящим из нарывов гноем. Старик поднес свечу ближе, чтобы осмотреть действие болезни.

– До островов Тонга можно добраться и на шлюпках!

- Вы знаете, как он подхватил чуму?

- Его мать умерла за несколько часов до того, как я его нашел, это всё, что мне известно, - ответил комиссар. Он боялся, что монах откажется принять зараженного чумой мальчика, но тот согласно кивнул, более пристально осмотрев шею больного. Затем он поднял голову и мягко погладил подбородок. Пламя высветило на его грязном лице глубокие морщины.

– Отсюда рано или поздно дьявол утащит нас в преисподнюю! – галдели матросы.

- Годков-то ему много, - проворчал монах.

- Должно быть, лет тринадцать. А в каком возрасте ваши ученики покидают приют, падре?

– Совсем сдурели? – пытался урезонить их Джимми. – Любому здравомыслящему ясно, что, если дьявол вздумает кого утащить, он и на островах Тонга вас достанет.

- В четырнадцать.

- Значит, у парня есть несколько месяцев, чтобы поправиться и, может, найти себе занятие.

Появилась взволнованная Лилиан и увлекла Джимми в сторонку.

Монах недоверчиво засопел.

- Из всех бедолаг, что оставляют в этой святой обители, лишь двум из десяти удается выйти за ее стены в день своего четырнадцатилетия. Но к тому времени они умеют читать и писать, мы даже подыскиваем им местечко, чтобы не сбились с праведного пути. Наша работа длится годами, а не несколько месяцев.

– Вильсон желает во что бы то ни стало повернуть обратно.