— Аллаху было угодно, чтобы вы подарили амулет моей дочери, и за это он уберег вас от большой беды, когда изволил перепутать сумки и вернуть вас назад. Благодаря этому я смог узнать дома, что сегодня ночью в Меллахе собралось много плохих людей. Они делают привал у колодца в пустыне, на караванном пути в Марбук. Среди этих людей есть человек, который вчера приходил ко мне с расспросами и обманом выведал, что мадемуазель направляется в Марбук.
Ларедо отстегивает ремень безопасности и отходит в хвост вертолета с телефоном и компьютером, пошатываясь в темноте. Идти здесь, в общем-то, некуда, но он устраивается на дополнительном сиденье, лицом к Бюст, на достаточном расстоянии, чтобы знать, что она его не услышит, если говорить полушепотом.
Эвелин чуть не свалилась с верблюда.
Несмотря на все это, он чувствует себя жалким и смешным.
— По-моему, они хотят подкараулить вас у колодца, чтобы ограбить и убить. Но мы обойдем колодец стороной, проберемся через шотт — так называется большое, соленое болото. Дорога выходит не длиннее, хотя хуже и опаснее. Но плохая дорога все же лучше, чем плохая смерть.
— Господин министр… Только одно: вам хорошо известно, что я остаюсь здесь, во имя всех испанцев, вместе с моими… товарищами…
Конец разговора слышали Рэнсинг и Баннистер.
— Я знаю, Ларедо, и поверьте…
— Значит, они все-таки выследили меня! — чуть не плача воскликнула Эвелин.
— Но моя семья, — перебивает Ларедо, — моя жена и мои дети, господин министр… Они остаются в Брюсселе. — Он видит, как напрягается лицо его собеседника. — Пожалуйста, я только прошу, чтобы за ними кого-нибудь прислали. Где бы ни находилось ваше meeting point, куда бы вы ни направлялись, господин министр, пожалуйста… пошлите кого-нибудь…
— Кто это — они? — поинтересовался лорд.
— Вы должны понимать, что мы соблюдаем максимальную осторожность…
— Банда шпионов и грабителей. Это на них тогда устраивали облаву.
— Да, господин министр, я понимаю… Клянусь вам, об этом никто не узнает…
Лорд задумался.
— Я посмотрю, что тут можно сделать, — вздыхает политик, ощутимо успокоившись, — видимо, потому, что их диалог перешел на знакомую территорию льгот, привилегий и милостей, а в этой области всякий политик начинает разбираться задолго до того, как получает свое первое назначение. — Однако, не стану скрывать, дело представляется мне сложным… Прямо сейчас уже… почти одиннадцать…
— Вы всерьез решили передать конверт по принадлежности, как только прибудем в Марбук?
— Да, господин министр. — Ларедо ждет.
— Приблизительно через час мы уже не сможем ничего сделать.
— Конечно!
— Почему?
— И вы с чистой совестью предстанете перед полицией, если возникнет необходимость рассказать историю пакета?
Министр наклоняется к экрану. Черты его деформируются, нос и губы разбухают, глаза и подбородок отступают на задний план.
— Естественно!
— Из-за «Лимита Б».
— Хорошо, — кивнул лорд, — тогда мы поступим так, как предписывает гражданский долг: предупредим полицию, что можно схватить эту шайку злодеев у колодца на караванном пути к Марбуку.
— Из-за чего?
Спутники удивленно посмотрели на него.
— «Лимит Б». Нам сообщили, что после него ничего уже не изменить.
— Что такое «Лимит Б»?
— Конверт вы сдадите кому положено, бояться полиции у вас нет оснований, тогда отчего бы и не спровадить этих опасных бандитов туда, где им место? — пояснил лорд. — Мистер Рэнсинг с трудом переносит тяготы пути, а я, благодаря мисс Вестон, путешественник закаленный, так что, по-моему, лучше всего молодому человеку вернуться в город и сообщить полиции эти важные сведения.
Молчание, завладевшее министром, такое же плотное, как на похоронах вокруг оратора, позабывшего список заслуг покойного. Политик снова откидывается на сиденье, и Ларедо видит за его спиной голову мальчика, который прыгает, как молодой дельфинчик в ожидании сардин.
Рэнсинг не слишком упрямился, в особенности после того, как Эвелин заявила, что эта услуга не менее ценная, нежели стремление сопровождать ее к заветной цели.
— После этого мы потеряем свободу передвижения, — сообщает министр. — Позже, да, появится возможность реорганизации, но придется подождать, пока… пока не пройдет «Лимит Б».
— Если ехать так, чтобы солнце все время было у вас за спиной, то заблудиться невозможно, — сказал Азрим. — К вечеру доберетесь до места, откуда видны Большие Атласские горы, а это — верный ориентир.
Изображение размывается перед глазами Ларедо. Наверное, он плачет, поскольку внезапный приступ близорукости с ним произойти не мог. Ларедо задается идиотским вопросом: сколько лет мальчику, сидящему в четырех рядах позади от министра. Мальчик похож на его собственного сына.
Рэнсинг распрощался со своими спутниками и повернул в обратный путь. Солнце жарко палило в спину, и Эдди чувствовал, что он в своем живописном наряде сварился до полной готовности.
А маленький караван ускоренным темпом двинулся вперед. Темные выемки меж барханами в кроваво-красных и фиолетовых солнечных бликах увеличивались в размерах, превращаясь в бесформенные, грозные тени. Пропитанный пылью стоячий воздух стал удушающим от омерзительной вони.
— Если у нас получится, мы экстренно эвакуируем вашу семью сегодня же ночью… — добавляет министр успокаивающим тоном, — но не могу гарантировать, что мы успеем до этого срока. Все будет ауууммм.
Едкий запах сероводорода все усиливался по мере приближения к гнилому соляному болоту.
11
Последнее слово Ларедо не может разобрать. Оно прозвучало похожим на вздох, на зевок, на стон во время неяркого оргазма. Четырьмя рядами дальше снова выпрыгивает мальчик: по губам у него стекает кровь, в зубах какие-то ошметки. Ларедо еще успевает увидеть руку мужчины (возможно, отца мальчика), которая когтями охватывает детское лицо. Ребенка больше не видно, зато видно, как остальные пассажиры вскакивают с мест, чтобы наброситься на своих спутников. На ближнем плане пальцы Агирре вонзаются в лицо министра, погружаются в глазницы — а руки министра, трясущиеся как на пружинах, тем временем терзают Агирре и его помощника. Когда от сильного тычка министр отлетает назад, рука Агирре вытягивает его зрительные нервы, а помощник (Ларедо только сейчас получает возможность его рассмотреть: это молодой человек атлетического сложения) выгибает министру шею и тянет за волосы, чтобы поцеловать в рот, а потом одним резким рывком обнажает весь язык министра: живой, свежий, извивающийся, брызжущий кровью, пойманный в капкан крепких челюстей. Создается впечатление — по крайней мере, у Ларедо, — что этот язык заряжен примирительными словами и обещаниями, как пистолет — пулями. Так оно или не так, но мышечный орган министра исчезает из поля зрения, а лицо его с тремя язвами из плоти и крови мотается из стороны в сторону, как у куклы-болванчика. Ярость схватки отображается не во всей полноте из-за перебоев в трансляции, некачественной картинки на компьютере, потеков крови, заливающих камеру, и полнейшей тишины, в которой происходит битва, — не считая шума от ударов, разрывов и разломов и шелеста снимаемой одежды. Чей-то зад, уже почти полностью оголенный (может быть, это стюардесса?), валится на экран, словно камень с вершины, затмевая изображение.
Верблюд проворной рысцой вез Рэнсинга в обратном направлении. Жара стояла адская, воспаленные глаза нестерпимо горели, ныла каждая клеточка тела, мучили тошнота и головокружение; единственное, что помогало ему удержаться в седле, так это воспоминания о Мюгли-ам-Зее.
Все же насколько лучше условия здесь, в Сахаре!.. Интересно, что с дядей Артуром — лишился он рассудка или же покончил с собой? Неплохо было бы узнать, как разворачивались события после свадьбы. Сносить ухмылку японского министра в отставке можно было, лишь ощущая близость алмаза. Но вот ее превосходительство Якихашу — как Эдди называл про себя многократно обрученную дочь советника Воллишофа, — потупив очи и сияя одной из своих неотразимых улыбок, шествует из девичьей комнатки в супружескую спальню…
И в этот момент Бюст выхватывает у Ларедо ноутбук; начальник не оказывает ей никакого сопротивления. Вскоре он с трудом возвращается, присоединяется к своей команде и продолжает просмотр.
И тут-то дядя Артур добирается до статуэтки!
Реалити-шоу ужасов. Лица Де Сото, Лопе, Мавра, Оливера и Бюст, а теперь еще и Ларедо, а вскоре и второго пилота со всех сторон окружают ноутбук, который держит Бюст, — как дети вокруг ночного костра, слушающие страшные истории.
Никто не произносит ни слова, пока длится это представление с размытыми бешеными зверями, яростно пожирающими друг друга. Римский цирк на высоте четырнадцати тысяч метров. Программа очень короткая, но кажется бесконечной. Внезапное землетрясение превращает картину в пыль, на ее месте появляется сообщение: «Соединение прервано».
Прижимая к груди сокровище, он спешит в самый отдаленный уголок парка, осторожно обходя окна первого этажа, где Виктория, супруга старшего садовника, возможно, коротает время с господином Макслем, автором «Вильгельма Телля», обсуждая, конечно же, проблемы драматургии. И наконец… наконец при свете карманного фонарика дядюшка разбивает «Созерцающего Будду» о бортик фонтана.
«Где упадет этот самолет?» Ларедо всей душой желает, чтобы он свалился на Брюссель, ровнехонько на крышу его дома.
Статуэтка разбивается, из эмалевой шкатулки вываливаются на землю ножницы, нитки, наперсток. Дядя Артур ищет… ищет и ищет…
Лучше так, — говорит он себе, — чем раньше, тем лучше.
Эдди Рэнсинг содрогнулся.
Такова логика продавца автомобилей: из двух плохих предложений следует предпочесть менее плохое.
Господи, до чего же хорошо в Сахаре!
Команда рассаживается по местам. Вертолет летит сквозь ночь. Снаружи опять идет дождь.
Все познается в сравнении. Воспаленные глаза и шестидесятиградусная жара могут показаться приятными, если вспомнить об узах Гименея.
— Нужно что-то делать, начальник, — говорит Де Сото, все еще держа на коленях открытый ноутбук.
Солнце опустилось за горизонт. Дивная, звездная африканская ночь распростерлась над песчаной пустыней.
— Предложения принимаются, — объявляет Ларедо.
13. Движения
Фатима Кройер, несмотря на юный возраст, успела испытать почти все. Глаза у нее темные, запавшие, а голос — как вязкий сироп. «Но такого с ней еще не бывало», — думает Кармела. Ни с Фатимой, ни с кем из них. Перед лицом этого Фатима и Кармела, такие непохожие между собой, абсолютно равны. Сейчас Фатима еще раз пересказывает свою историю: да, у нее были шуры-муры с Карлосом Манделем, да, она видела его и потом, но только когда он приезжал к Логану и к Стае. Нет, она не чувствует вины за то, что тусовалась со Стаей и принимала наркотики. Она фотограф, работала на несколько журналов, а когда этот рынок обвалился, она лишилась и работы, и здоровья. Два дня назад в дом ее сестры ворвались санитары и увезли ее в «Лас-Харильяс».
— Нико, хочешь верь — хочешь не верь, — монотонно талдычит Фатима, сидя на заднем сиденье «вольво», объезжающего стороной Трес-Кантос. Небо покрыто темной пеленой. — Они пришли к моей сестре и силой притащили меня в клинику…
— Фатима, ты совсем не переменилась за последние годы. — Нико качает головой. — Сколько я тебя знаю, ты всегда брешешь больше, чем говоришь. Никому на свете нет дела, каким говном ты себя травишь. Никто не явится за тобой, чтобы отправить на лечение, если его не вызвали заранее. Это твоя сестра им позвонила?
Глава десятая
— Клянусь, что нет, че. Вот те крест. Здоровьем матери клянусь.
— А мне нет дела до твоей матери и твоих клятв. — Нико сбрасывает скорость на подъезде к Кольменару. — Я не дам тебе спать, пока не расскажешь мне всю правду.
Ахиллесова борода. Грабители беззащитны против подлости честных людей. Эдди Рэнсинг убеждается, что пустыня тоже не рай. Некий малютка-паломник доводит его до истерического смеха. Перед самой кончиной Эдди успевает понять, что учимся мы не ради дочки смотрителя маяка, а во имя жизни. Оказывается, между бритвенным лезвием и многозарядным пистолетом почти нет разницы, что весьма печально. Кто смеется последним, так это… несессер. Он выстреливает, подобно бумерангу, и попадает в цель. После дуэли стороны примиряются, остается лишь уладить дело со шлафроком кабатчика. Эвелин прощает лорда Баннистера. Мистер Брэдфорд изрекает очередную истину, и мы узнаем, какова же на самом деле наша жизнь.
— Послушай-ка, — примирительно говорит Серхи, сидящий позади Кармелы, — ты вроде как перегибаешь. Перегибаешь палку, это я тебе говорю.
1
— А ты заткнись, — обрывает его Нико.
Неакционерное общество прибыли на паях «Адамс-Гордон», как окрестил банду толстяк доктор, вкупе с тремя десятками наемных убийц-арабов вот уже почти сутки томилось под чахлыми пальмами у колодца.
— Так, ты обращаешься к военнослужащему. Ты кто? Сержант?
Все бандиты прежде бывали в тропиках, кроме Райнера, который тщательно подготовился к путешествию. Полдюжины шуршащих бумажных свертков были навьючены на его верблюда. Чего только он не набрал с собою: от аспирина, порошка против верблюжьих паразитов и всевозможных профилактических, защитных и лечебных средств до смягчителя седельной кожи. В зеленых очках и с зонтиком над головой, он важно восседал в седле.
— Художник.
Едва караван остановился на привал, Райнер намазался какой-то дрянью от москитов, отчего по всей Сахаре пошла такая вонь, что спутники Райнера разбили палатки на почтительном расстоянии от него, а верблюды неистово рвались с привязи.
Серхи сбит с толку.
Час спустя многие из бандитов, не выдержав вони, свернули палатки и перебрались еще дальше. Райнеру, однако, было на них начхать. Откуда этой серой публике знать, что комары являются разносчиками малярии, желтой лихорадки и сонной болезни? Доктор Курнье заинтересовался, какое же защитное средство обладает столь невыносимым запахом. Он подобрал валявшийся возле Райнера пузырек с резиновой пробкой и прочел надпись на этикетке:
— Художник-мазила?
— Художник-мудила. Серхи, твоя подружка вся насквозь фальшивая, как бумажка в три евро. Пора тебе узнать ее получше.
— Нет-нет, ты ошибаешься. Фатима — человек искренний. Глаза — это зеркало души, и сквозь них я вижу, что душа ее чиста. Так говорят мне голоса.
ВЕРБЛЮЖИЙ ЖИР
Серхи внезапно замолкает. Плач Фатимы такой тихий, что слышны только отдельные всхлипы, как будто у девушки сбилась настройка.
— Серхи, заткнись, — хрипло просит Фатима, продолжая всхлипывать. — Ладно, Нико, это были фараоны… Они велели мне никому не говорить. Не обычная полиция, а дядьки в галстуках. Меня расспрашивали и о письме Манделя, и о Логане, и о черте с рогами, меня отвезли в участок, а потом в «Лас-Харильяс», сказали, что я наширялась…
— Вот это ближе к истине, — соглашается Нико и позволяет девушке передохнуть и поплакать.
Тщательно втереть в поврежденное копыто и изолировать животное, чтобы едкий запах мази не портил воздух в хлеву.
Кольменар-Вьехо встречает путешественников пожарами и сигнализацией. Нико объезжает опасные участки. В кювете горит машина, пламя отражается в мокром асфальте, как городские огни в озере. По тротуару бредут люди — потерянные, сбитые с толку, они смотрят по сторонам, останавливаются, жестикулируют. Они не движутся компактным симметричным строем — это нормальные люди, что уже немало. Один из них при виде «вольво» машет руками, как автостопщик. Нико прибавляет газу.
— Что тут творится? — спрашивает Фатима, словно проснувшись в неведомом мире.
Бывший полицейский не позволяет ей сменить тему.
БЕРЕГИТЕ КОПЫТА!
— Итак, тебя отвезли в «Лас-Харильяс». Что было там?
— Они все время спрашивали про Логана и Стаю. У них были доказательства, что Логан вернулся к своим.
— И одно из доказательств — это твои слова.
— По-моему, лучше нам не вступать в переговоры с этим Брэндсом-Мюнстером, — сказал Адамс Гордону, — а всем отрядом напасть на оазис, захватить этого легионера в плен и допросить насчет Будды.
— Нет, я давно порвала со Стаей! Поверь! Я больше не ношу маску! А Логан теперь с Паучихой, между нами все закончилось! Поверь, Нико!..
— Маску? — переспрашивает Кармела.
— Только бы не случилось чего-нибудь непредвиденного, — вставил доктор.
— Паучиха? — удивляется Серхи.
— А ты не каркай заранее! — окрысился на него Жирный, который даже в пустыне не расставался со смокингом, а пробковый шлем украсил зеленой лентой.
— Стая — это жестокая группировка, сами себя они называют язычниками, — поясняет Нико. — Участники Стаи носят маски животных и клички берут соответственные: Бизон, Кабан, Ворон, Паучиха… Говорят, что поклоняются «дикой жизни». На самом же деле эти полудурки поклоняются наркотикам и сексу. Стаю собрал безумный Логан. Во время своих обрядов они бегают голяком, в одних только масках. Мандель ими восхищался.
— Нет, это серьезная группировка, — спокойно поправляет Кармела. — Не верь ему, Серхи.
— Не следует путать предусмотрительность с пессимизмом! — мягким, певучим голосом укоризненно ответил дипломированный изготовитель ядов, который не пользовался симпатией среди коллег по причине своего аристократического снобизма. — Мне кажется, в наших планах произошел небольшой сбой — совсем незначительный, но ведь стоит ослабить один-единственный винтик, и гигантский механизм выходит из строя. — Он непрестанно обмахивался шелковым платком, так как ветер дул со стороны Райнера, разнося волны отвратительной вони, действовавшей с поистине наркотической силой. — И этот просчет, по моему мнению, заключается в бороде почтенного коллеги Жако.
— Еще чего, — воодушевляется толстяк. — Я тоже хочу звериную маску…
— А я говорю — обвинение притянуто за уши! — вскипел Жако.
— Ты пищишь, как поросенок, — одергивает его Фатима. Но быстро сменяет гнев на милость: — Шучу-шучу, мой маленький. Мой Серхи хороший, очень хороший.
— Но-но! — осадил его доктор. — Сейчас не время давать волю эмоциям, речь идет о наших общих интересах…
— А ты меня и не обидела, Фатима, я обожаю свиней. В школе меня как только не обзывали: Свиньей, Коровой, Бегемотом, Индюком…
— Возможно, — зловеще парировал бородатый, — но к бороде моей относитесь, как к Ахиллесову локтю…
— А твоей сестре сообщили, что ты не задержана, а проходишь курс лечения? — Нико пытается продолжать свой допрос.
— У Ахиллеса была пята, сударь, — поправил его доктор.
— Будь я врачом, вроде вас, — ехидно отрезал оппонент, — я бы тоже разбирался, где у кого пятки-локти.
— Да. Извини, у вас есть вода?
— Уважаемые друзья, а заткнитесь-ка вы оба. То есть наоборот: пусть доктор скажет, где, по его мнению, допущен просчет, — вмешался Адамс.
Кармела передает Фатиме одну из бутылок, которые Нико добыл в кафе.
— Видите ли, — начал Курнье, — по-моему, мы впали в некоторое противоречие. Господин Жако вчера под предлогом путешествия в Эн-Сефр интересовался у проводника насчет барышни Вестон. А позднее отправился вместе с вами, господин Гордон, вербовать арабов для нападения на Марбук. Таким образом, человек с… гм… броской внешностью сам себе противоречил. Ведь оказалось, что он собирается ехать вовсе не в Эн-Сефр, а в Марбук.
— Почему же ты не ушла?
За этим вопросом следует молчание. Возможно, потому, что Фатима пьет воду. Слышно только струение жидкости и скрип пластиковой бутылки.
— Возможно, — согласился Гордон. — Но вряд ли кто приметил его.
— Не ушла откуда? — говорит Фатима после долгого глотка.
— Поэтому я и сравнил наш мелкий просчет с маленьким винтиком.
— Из клиники. Если тебя не арестовали, почему ты не ушла?
К вечеру следующего дня бандиты стали выказывать нетерпение. Ведь жертвы давно уже должны бы быть здесь.
И снова молчание.
Нескольких арабов послали на разведку: следовало выяснить, не приближается ли караван. Если каравана не видно, значит, действительно произошла какая-то ошибка.
— Тебе что-то давали? — Нико смотрит в зеркало заднего вида. — Закинули в тебя пригоршню таблеток, и Фатима стала мягче воска…
Жарища стояла адова. Райнер, как прокаженный, был покинут всеми, нестерпимо вонючая мазь с двадцати метров любого разила наповал. Лишь москиты прекрасно переносили уготованное против них средство — они буквально облепили чудака в зеленых очках и искусали его до крови.
— В меня тоже закидывали таблетки, коллега. — Серхи фыркает. — А для чего еще, по-твоему, созданы дурдомы? Нам дают таблетки, чтобы лишить нас собственных голосов, чтобы мы слышали только другие голоса…
— Мы обнаружили следы, — донесли возвратившиеся разведчики. — Скорее всего, следы тех, кого мы ждем. Они свернули к востоку. Там проходит очень плохая дорога через болото. Обычно ею не пользуются, но Азрим знает тропу.
— Да уж, парень, повеселил, — без смеха отвечает Нико. — Вот только у твоей подружки все по-другому. Голоса тут ни при чем. А раз она никого не слышит, то и голоса собственной совести тоже не слышит. Она подсела на все, что вообще бывает на свете. Если бы могла, глотала бы и таблетки для посудомоечной машины.
— А я их и правда глотал, — гордо заявляет Серхи. — Я вовсе не шучу. Они на вкус как мыло.
— Подъем! — вне себя вскричал Адамс.
В Фатиме снова вспыхивает враждебность.
— А в чем я виновата, Нико? Думаешь, у меня был выбор? Я попробовала одно, другое — а потом это уже они пробуют тебя и ты им нравишься. Думаешь, я не жила бы по-другому, если бы могла?
В считанные минуты свернули лагерь. Райнер сунул в карман кроссворд, напялил защитные очки, раскрыл над головой зонт и стал похож на одного из восточных волхвов.
— Я думаю, есть одни дороги и есть другие, а ты выбрала одну из худших.
— Ну что ты на нее так взъелся, — вступается Серхи. — Фати поступала и по-хорошему, и по-плохому, как и любой из нас… Не понимаю, дружок, зачем ты с ней так обходишься, так себя ведут только голубые, хе-хе.
Караван продвигался вперед со всей прытью, на какую только способны верблюды. На рассвете вдали показалась движущаяся точка.
— Я голубой, — отвечает Нико.
— А, понятно.
— Путник!
Новая информация как будто проходит мимо Серхи, из-за его молчания разговор опять утихает. Теперь, вдали от городов, на дороге темно. Кармела смотрит на быстрые тени деревьев, которые как будто убегают во всю прыть. Их машина — словно бастион, в котором держится, как выразился бы Мандель, «мозговая жизнь» — группа Homo sapiens в укрытии, разматывающая нескончаемый клубок своих мыслей. И все-таки что там снаружи? Лес, жизнь, давно отлаженные механизмы, которые теперь работают в другом ритме — необычном и пугающем.
— Подкараулим его! — скомандовал Гордон, и бандиты укрылись за огромным песчаным барханом.
Глядя из окна на лесной сумрак, Кармела начинает нервничать. Нет, не из-за всего, что ей довелось увидеть сегодня. Не из-за зловещего ощущения, что Мандель все это уже предсказал. Это беспокойство иного рода. Нечто, слегка теребящее своими краями границы ее разума, но до сих пор неспособное обрести ясность. Щекотка сомнения.
— Он едет по следам исчезнувшего каравана, — заметил кто-то из арабов. — Значит, он либо видел тех людей, что мы ждем, либо это один из них.
В пиджаке Кармелы снова вибрирует мобильник. Нет нужды проверять, кто звонит. Кармела не отвечает. Она даже не пожелала прослушать оставленные Борхой сообщения. Но теперь ее палец приходит в движение. «Приезжай в обсерваторию» — этот текст, отправленный Борхе, как ей кажется, ничего не доказывает — кроме того, что ее отношения с Борхой остались на том же месте. Кармела не хочет с ним говорить и не может его забыть. Как всегда.
Путник на своем усталом верблюде, не подозревая об опасности, приближался к огромному песчаному бархану.
Она готова отождествить себя с Фатимой. А ее таблетки называются «Борха Янес».
Кармела вспоминает, что так и не позвонила родителям. Может быть, в этом причина ее нервозности. Или нет. В любом случае девушка решает позвонить, пока Нико продолжает свой допрос.
2
— Когда тебе давали таблетки, они тоже спрашивали о Логане?
— Мне велели ему позвонить. Но я притворилась, что не могу его найти.
Неожиданно Рэнсинга окружила группа людей. За главного у них был приземистый толстяк.
— Тебе приказали позвонить Логану?
— Откуда едешь?
— Они его искали. Нико, прошу тебя, дай мне немного поспать.
— Давай, Фати, устраивайся тут, — оживляется Серхи. — Вот так, у меня на плече. Я толстенький и удобный, как подушка. — (Фатима хрипло смеется.) — Ну вот, я тебя рассмешил, мне одно очко. Если бы я довел тебя до слез — мне минус два. Потом мы все сложим и увидишь — результат выйдет положительный!
Эдди сразу же сообразил, что перед ним грабители.
— Ну что ты за дурачок. — Это последнее, что произносит Фатима. Потом ее дыхание переходит в сопение.
— Зачем им нужен Логан? — вслух размышляет Нико. — Может быть, Мандель и ему отправил письмо?
— Ехал в Марбук, да глаза заболели. Пришлось возвращаться.
Никто не отвечает. Через секунду Нико возвращается к той же теме, словно не может отделаться от навязчивой идеи.
— Мандель просил меня позаботиться о Фатиме и прислал мне файлы для тебя, Кармела. Фатиме он велел отправляться в обсерваторию, но ничего не прислал. А Логан? Его ищут из-за того, что Фатима ему звонила? — Нико наконец обращает внимание на Кармелу. — Ой, прости, я не заметил, что ты говоришь по телефону…
— Не встречал по дороге женщину? Она путешествует в сопровождении одного или нескольких спутников.
— Ничего страшного. Трубку не берут.
— Нет!
Девушка сжимается от боли, страха и чувства полнейшего одиночества. Отец не отвечает по мобильнику. И по домашнему телефону в квартире на улице Вергара. Может быть, они уехали к брату в Валенсию? Кармела ищет номер брата.
— Ага, значит, ты из их компании! — засмеялся Гордон. — Мой вопрос был ловушкой, и ты попался. Следы ведут в том направлении, откуда ты ехал, стало быть, ты обязательно должен был встретиться с ними. Ну а если ты решил отпираться, тому наверняка есть своя причина.
— Послушай, Нико, то, что лежит в вашей сумке, — это можно есть? — подает голос Серхи. — Я, вообще-то, голодный. Вообще-то, я ужасно голодный.
— Ешь что хочешь, только оставь что-нибудь другим, — разрешает Нико.
— Вперед! Может, удастся нагнать их! — воскликнул Жирный.
— Спасибо, приятель. — Серхи с нескрываемым энтузиазмом роется в сумке. — Ух ты, колбаски, как же я их люблю! А вот чорисо! А здесь? Тортилья? Ох, я разбудил Фатиму. Фати, хочешь поесть? — (Девушка отрицательно рычит в ответ.) — Моя бабушка говорит, что аппетит приходит во время еды… Не знаю, правда ли это: я всегда хочу есть. Конечно, за это меня обзывают проглотом. Поначалу я обижался, но теперь уже нет. А мама говорит, это потому, что я сошел с ума.
— А этого типа надо порешить!
— Заткнешься ты или нет? — Фатима раздраженно отодвигается от обжоры, но ей сразу же становится стыдно. — Прости, Серхи, мне просто нужно поспать…
— Да брось, если бы я обижался всякий раз, когда на меня кричат… На меня кричат, даже когда я остаюсь один, — признаётся Серхи. — Я имею в виду, внутри моей головы, — поясняет он с улыбкой.
Жгучая боль пронзила голову Рэнсинга, так что искры посыпались из глаз, и он провалился в бездонную пропасть…
— Только такой вот парочки нам и не хватало, — ворчит Нико.
Обезвредив молодого человека ударом по голове, бандиты кинулись его обыскивать. Райнер, величаво восседая в седле, распорядился:
Брат Кармелы отзывается с первой попытки. Они с семьей перебрались в загородный дом, но и он обеспокоен молчанием родителей. Брат с сестрой говорят мало, скупо подбадривая друг друга: в семье Гарсес не любят бесполезных слов. Кармела передает привет своему пятилетнему племяннику.
— Взгляните, нет ли у него бензина, у меня пусто в зажигалке. — И Райнер нацепил монокль, чтобы следить за действиями шаривших по карманам бандитов.
— Значит, все так и было, как я предполагал, — бархатным голосом промурлыкал доктор. — Они прознали, что мы сколачиваем шайку. У Жако слишком приметная борода.
Фатима храпит на плече у Серхи, счастливец поедает колбасу. Какое-то время с заднего сиденья доносится еще и чавканье. Потом только храп.
— В последний раз предупреждаю: оставь мою бороду в покое! — взорвался Жако. — Между прочим, рост с телеграфный столб и тошнотный голос, от которого кухарки млеют, — тоже броские приметы.
— Чудо что за концерт, — веселится Нико.
— Надо бы тебе бром попринимать, — порекомендовал доктор.
— Да уж. — Кармела улыбается. — Они совсем вымотались.
— Вот что, господа! — вмешался один из арабов. — Теперь совершенно ясно, что тот караван пробирается через болото. Тропа там скверная и опасная, но Азрим ее знает как свои пять пальцев. Если они свернули туда в полдень, то нам их не догнать: они доберутся до оазиса завтра к обеду, а мы — только к ночи.
Кармеле кажется (и хочется верить), что Серхи снится счастливый сон. Обернувшись, этолог видит его большую голову со съехавшими набок пассивными очками, склоненную на висок Фатимы, а девушка спит, положив голову на плечо Серхи и прижимая к груди конверт со стихами. На обоих — больничные халаты и больничные пижамы; они напоминают Кармеле юную парочку, уснувшую дома перед телевизором.
— Выходит, если ты грабитель, то тебе не стесняются подстраивать любую подлость! — вне себя от возмущения, воскликнул Райнер. — Сколько там жителей, в этом Марбуке?
Нико сворачивает в сторону Кальядо-Медьяно, а потом выбирается на узкую дорогу, ведущую к обсерватории. Бывший полицейский хорошо знает эти места, ему достаточно нескольких подсказок от Кармелы: Мандель не раз привозил его в эту обсерваторию. Ветер колышет кроны деревьев и тащит по небу облака, точно кучи мусора.
— Горстка арабов; вместе с женщинами и детьми человек тридцать наберется. Охрана при санатории — пятеро солдат. Ну и около десятка легионеров — тех, что находятся на излечении.
— А ты не хочешь немного вздремнуть? — предлагает Нико. — Мы будем на месте как раз к полуночи.
— Нет, я не хочу спать.
— Тогда мы запросто с ними управимся! Вперед! — скомандовал Гордон.
— Что с тобой? Ты какая-то задумчивая. Из-за семьи? Ты им звонила?
Кто-то из арабов вознамерился было пристрелить Рэнсинга, однако доктор не допустил расправы.
— Да, поговорила с братом. А родители не отвечают, но дело не в этом. У меня… такое ощущение, как будто я что-то забыла. Что-то очень важное, Нико. Связанное со всем этим. И никак не могу вспомнить.
— Не губи его, сынок, — кротким тоном изрек он. — Ему и так каюк. Достаточно отобрать у него верблюда. Зато если нас схватят, это смягчающее вину обстоятельство нам зачтется: глядишь, и скостят несколько годков.
— Ну, значит, и не вспомнишь. Не пытайся ничего делать — само придет.
Бандиты умчались.
Кармела благодарна за совет. И смотрит на Нико с улыбкой.
Рэнсинг остался лежать, ткнувшись ничком в песок и широко раскинув руки, словно пытался обнять Сахару.
— А ты мне правду сказал? Прежде чем стать полицейским, ты был преступником?
3
Нико тоже улыбается. Он скинул косуху, крепкие руки лежат на руле.
Проводник Азрим ехал во главе каравана, за ним — Эвелин, а замыкал шествие профессор. К его верблюду был привязан и верблюд-водонос на коротком поводке, так как через коварное соляное болото вела лишь узкая, в полметра, тропа. Впрочем, даже эта крохотная полоска не сулила путникам безопасности: под ногами угрожающе хлюпала жижа и время от времени сквозь трещины в поверхностном слое выплескивалась белесая, осклизлая, холодная грязь. Тысячелетиями гниющая болотная трясина источала отвратительные, удушливые миазмы. Очевидно, шотт остался здесь еще с тех времен, когда на месте Сахары простиралось море.
Стояла ясная, лунная ночь. Шотт, напоминающий поверхность таинственно застывшего озера, усеянного огромными соляными льдинами, тускло поблескивал в призрачном лунном свете и своим мрачным безлюдьем производил еще более жуткое впечатление, чем сама пустыня.
— Я преувеличил. Но мне всегда приходилось искать себе заработок. И да, наверное, я стал преступником в тот момент, когда отец узнал о моих… предпочтениях, — полушутя добавляет художник. — Он-то мечтал, чтобы я стал крутым полицейским, женился и подарил ему крутых внуков. Но что-то в его конвейере поломалось.
Даже привычные ко всему верблюды часто останавливались, фыркая и взбрыкивая, и не желали идти дальше. Ломкая соляная корка больно ранила ноги, и инстинкт подсказывал животным, что здесь их поджидает гибель. Палка Азрима работала без устали, животные ревели и брыкались.
Взгляд Кармелы туманится.
Сердце Эвелин тоже сжималось от дурного предчувствия.
— Ничего не поломалось. Ты такой, как есть.
Порывы ветра вздымали тонкий слой высохшей соли, подобно легкой пыли покрывавшей болото.
— Да, я это… я, — произносит Нико так, как будто это короткое слово для него — неразрешимая головоломка. — Сказать это просто, но… откуда ты это знаешь? Вот ты, как и Мандель, изучаешь животных. Я ему говорил: «Карлос, по крайней мере, животные всё понимают ясно. И делают что делают. То, что делали всегда». Или так было раньше, — поправляется он.
Профессор не проронил ни слова. Он видел, что программа путешествия изменилась… но ведь именно эти непредсказуемые изменения и были запрограммированы. От нужного направления они отклонились и вновь подвергаются преследованию. Теперь придется бежать без оглядки до самого экватора и бог весть при каких обстоятельствах.
— Я понимаю.
Отвратительные, холодные и липкие соляные испарения обволакивали лица и руки путников.
— Ну а мы? Мы можем выбирать? Вот Фатима говорила о своей зависимости от наркотиков. Все заложено в нашей природе? Но если это так, тогда почему в нашей природе не заложено принимать себя, довольствоваться тем, что мы есть, не страдая и не заставляя страдать других? Я всегда задавался этим вопросом. В школе мне нравились девочки. Некоторые парни тоже казались мне красивыми, но больше мне нравились девочки. Клянусь тебе, Кармела, первым, кто удивился, был я сам. И я даже не был до конца уверен, пока мой отец не нашел дома журналы с мужчинами и не налепил на меня этот ярлык. Даже тогда я не был уверен… Меня тянуло к некоторым мужчинам, но сексуального опыта у меня не было. И знаешь, кто подарил мне определенность? Карлос Мандель. Это случилось на одной из моих мадридских выставок. Я тогда уже ушел из полиции и поселился отдельно от родителей. Работал где придется. Хотел быть художником. Моими работами заинтересовались несколько галерей, я стал более-менее известным. Однажды на коктейле после открытия выставки я увидел рядом с собой мужчину: немолодого, небрежно одетого. Он сказал: «Ты пишешь животных как-то наивно и робко. Но подспудно в тебе бурлит дикая жизнь, тут ничего не поделаешь, хотя тебе и страшно». Это был Мандель. Мне понравились его слова, публика постепенно расходилась, а мы продолжали выпивать. И тогда Мандель неожиданно… положил мне руку на плечо. Мы стояли перед одной из моих картин, и я почувствовал его руку на своем плече. Кармела, хватило одного движения. Такого простого движения.
Головной верблюд каравана, оступившись, сошел с тропы и с душераздирающим ревом бился, пытаясь выбраться из болотной трясины. Верблюд профессора, шедший на поводу у первого, тоже чуть не провалился в топь. К счастью, лорд не потерял самообладания: вместо того чтобы спрыгнуть с верблюда, он откинулся в седле назад, обеими руками натягивая повод, пока Азрим не подоспел на подмогу. Проводник перерезал натянутый повод, а затем попытался вытащить вьючного верблюда.
Дальше они едут молча. Серхи что-то бормочет, а потом разражается новой руладой храпа. Фары как будто сами собой рисуют разделительную линию на дороге. На горизонте над плотной стеной леса небо пестрит вспышками — точно каплями разноцветных чернил.
Тот по брюхо увяз в болоте. Совместными усилиями мужчинам удалось вытащить животное, правда, при этом Баннистер оступился и ушел по колено в трясину.
— После того вечера мы стали любовниками, — подводит итог Нико. — И я до сих пор не знаю почему. Клянусь тебе. До сих пор не знаю почему.
— Я тебя понимаю, — тихо говорит Кармела. — Со мной случилось то же самое, только с противоположным результатом.
Глаза Эвелин молили о прощении, когда Баннистер с грехом пополам выкарабкался на тропу. Отвратительная вонючая болотная жижа стекала с него ручьями.
— Это как?
Безнадежно махнув рукой, профессор со вздохом подвел итог:
— Все меня спрашивали, что у нас было с Манделем…
— Нелегко быть гуманистом, мисс Вестон. Возможно, я в один прекрасный день откажусь от этой своей привычки, в особенности если такие поездки станут повторяться регулярно и с короткими интервалами.
— Если ты имеешь в виду меня, то извини…
На рассвете — измученные и по уши в грязи — путники наконец-то добрались до Марбука. В оазисе стояло всего два здания: глинобитный домишко служил чем-то вроде гостиницы, а чуть поодаль в блочном строении, крытом красной черепицей, размещался военный санаторий. Арабский лагерь, состоявший из нескольких палаток, замыкал главную площадь селения.
Пока готовили заказанный путешественниками чай, они наскоро переоделись в чистую одежду. Профессор и думать забыл о бритье, предвкушая удовольствие от чашки горячего чая.
— Нет, я не имела в виду тебя. Вообще-то, логично, что ты так подумал. Но на самом деле между нами ничего не было, и я тоже не знаю почему. Когда я пришла к нему домой в третий или четвертый раз, у меня уже не оставалось сомнений насчет его… отношения ко мне. Я знала, что нравлюсь Манделю. А еще ему нравилось, что я такая сдержанная, такая молчаливая. Думаю, он воспринимал это как вызов. Он говорил, что во мне бурлит… — девушка улыбается, — «дикая жизнь», да. Свобода делать то, чего мы желаем на самом деле. Он говорил мне: «Предоставь ей свободу, Кармела, освободи свою дикую жизнь… Ты ведь полна ею до краев…» И у нас тоже было одно движение. В тот день мы сидели напротив друг друга, между нами лежали книги, и он положил мне руку… — Кармела кладет свою руку. — Вот так, на локоть. Его глаза горели. И тогда я сказала ему «нет».
— Ты его не хотела?
Как только с завтраком было покончено, Эвелин сразу же поднялась из-за стола.
— Хотела, и сильно, признаюсь тебе, как на исповеди. — Действительно, слово «исповедь» тут вполне подходит. Кармела чувствует, что щеки ее пылают. Ее поражает невероятное спокойствие и даже желание, с которым она «исповедуется» перед Нико Рейносой, хотя с момента их знакомства прошло меньше суток. — Я очень сильно его хотела. Но я подумала о своем парне, о Борхе. Подумала, что Борхе измена не понравилась бы. Хотя, с другой стороны, мне было все равно, что он почувствует. Странная ситуация. Примерно как у тебя: одно движение спровоцировало мою реакцию. Но в твоем случае это было «да», а в моем — «нет».
— Я немедля иду в госпиталь, чтобы передать документы по принадлежности. Прошу вас пойти со мною, сэр.
— И ни один из нас не знает почему, — весело добавляет Нико, но тут же возвращается к серьезному тону: — Движения, типы поведения. Они всё решают за нас.
Кармела понимает, что хочет сказать бывший полицейский. По телу ее пробегают мурашки.
Профессор вздохнул.
— Да. Мы часто не знаем, почему делаем то, что делаем. — Старик из машины и ужасные существа из подвала вспыхивают у нее перед глазами.
— Вечно слышишь одно и то же — «надо ехать» или «надо идти»! Сняться с места легко, зато никогда не знаешь, скоро ли удастся присесть.
— Этот твой Борха… — осторожно подступается Нико. — Это тот самый тип… с которым у тебя были проблемы?
— Сейчас не время раздумывать, сэр. Идете вы или нет?
— Нет, это совсем другая история, — обрывает Кармела.
— Нет. Здесь все равно больше некуда идти, кроме как во второе здание оазиса, а там действительно находится военное учреждение. В пустыню пешком вы не убежите, так что я с чистой совестью могу вас отпустить одну! Кстати, я начинаю верить, что ваши поступки действительно продиктованы честными намерениями. Сам не знаю почему… Должно быть, это Рэнсинг убедил меня своими идиллическими зарисовками из вашей жизни на Кингс-роуд. Так или иначе, но я доверяю вам, мисс Вестон. Ведь с этим пакетом я вручаю вам свою честь. Прошу вас, держите, — и он передал Эвелин сумку.
Ее доверие к Нико имеет свои пределы.
— Благодарю вас, сэр. — Эвелин смотрела на него восторженными глазами. — Можете быть уверены: ваша честь дорога мне не меньше, чем моя собственная.
14. «Я тебя лю»
Когда ее мобильник снова вибрирует, Кармела не сразу берет его в руку. «Только помяни черта…»
— Ну и потом… вы только не сердитесь, но я хотел бы побриться… — с опаской выговорил лорд, подозревая, что Эвелин будет против. Бог весть отчего этой девушке хочется, чтобы он отпустил бороду.
Наконец Кармела со вздохом смотрит на экран, но, увидев, кто звонит, сразу же успокаивается. И отвечает не раздумывая:
— Энрике! Как ты?
И действительно: глаза Эвелин сердито блеснули.
Голос Энрике Рекены звучит как будто издалека, усталый, но радостный.
— Так вот откуда это безграничное доверие. Не будь у вас щетины, вы бы, конечно, проследовали со мной, а так вынуждены положиться на мою совесть. Выходит, опрятность вам дороже чести!
— Ох, да все в порядке, хотя эта чертова пробка на шоссе Ла-Корунья не сильно веселит. Всем не терпится выехать. Я даже придремал за рулем, представляешь? Проснулся от гудков тех, кто едет сзади: наш ряд немного продвинулся, а я так и стоял. — Энрике смеется. «Он сильно нервничает», — понимает девушка. — Кармела, душа моя, как же я рад, что могу с тобой поговорить… Не то чтобы я и раньше с тобой скучал, хе-хе. Мы с Ферреро Роше несколько часов просидели за компьютером в Центре, следили за новостями. Солнышко, то, что сейчас творится, — это «сумасбродство», как выражалась моя бабушка… Штука в том, что новостей приходит все меньше, но они становятся все абсурднее… В Габоне тысячи мандрилов воют за компанию с тысячами людей… В Шри-Ланке на площади в десять километров с деревьев лил кровавый дождь из-за самой яростной в истории битвы мартышек. Реку Днепр запрудой перегородили сомы, ты только подумай! Есть фотографии… Эти лучеперые высовывают усики из воды! А вместе с ними, Кармела, в воде барахтаются мужчины, женщины и дети! — Голос у Энрике дрожит. — Сотни голых тел на поверхности! Что же такое происходит?
— Я не знаю, Энрике.
Девушка вылетела из комнаты, в сердцах хлопнув дверью. Пусть-ка поищет теперь свою бритву, пустыня велика! С досады она готова была заплакать. И самое ужасное, что она, несмотря на весь его педантизм, любит этого несносного человека.
— Это что, «Кроатоан» нашего общего друга? — ехидно вопрошает Рекена.
— Да, это «Кроатоан».
Баннистер поднялся к себе в номер. Раскаленная на солнце глина дышала зноем. На циновке лихо резвились насекомые, и повсюду гудели, жужжали, звенели несметные полчища мух. Хозяин гостиницы — араб, совершенно одуревший от курения гашиша, — хриплым голосом заунывно тянул песню, и его завывания не прекращались ни на минуту.
— Вот как… Я бы отдал годовое жалованье, чтобы узнать, как Мандель сумел это предвидеть — что бы это ни было. — (Кармела слышит хор клаксонов на заднем плане. Они как будто смеются над словами Энрике.) — Радость моя, а где ты сейчас? — (Кармела отвечает.) — Понятно. Я, к сожалению, немного опоздаю, но тоже еду в ту сторону. Скажи… — Девушка чувствует его волнение. — Скажи, а Борха с тобой?
Бедная девушка: проделала такой путь и не позволила себе ни минуты отдыха. Он — мужчина, и то валится с ног от усталости. Баннистер решил сделать Эвелин приятное, пусть она порадуется.
— Нет. Почему ты спрашиваешь?
Не будет он бриться! Пусть девушка видит, что вовсе не из-за небритой физиономии он отпустил ее одну. Да, это удачная мысль! Как ни отвратительно, а сегодня он впервые в жизни обойдется без бритья, дабы доказать другому человеку искренность своего доверия. Правда, насколько он знает девушку, от нее дождешься похвалы не раньше, чем борода отрастет до пояса.
Короткая пауза.