Дрожащей рукой она положила открытку обратно. Шон пока не бросил ее. Но это значит, что он знает о ней не больше, чем она о нем.

— Нет. Нет. Но она близко. Потерпи немного. Она прилетит. И ты еще держись за все это. Цепляйся за чужую землю…

Развернув газету, она увидела Эдварда, который самодовольно улыбался над статьей, занимавшей целую полосу. Она бегло просмотрела статью.

— Но это моя земля. Это теперь моя родина. И озеро, и лес, и кольцо оцепления, и пьяные офицеры, и то, что под землей, в шахте. Это все моя родина. Я так долго жил здесь. А то, что было раньше, уже не вернется, не придет. Я понял это давно, еще когда был открыт коридор и Клепов предлагал бежать. Куда бежать? Зачем? Ночь, революции, кризисы. Все уже было. Как будто. Или нет. Не так. Родина и смерть. Ага. Вспомнил. Родина или смерть. А если это одно и то же? У русских есть прекрасная поговорка. Лучшая поговорка всех времен и народов. На миру и смерть красна. Так вот, Алеида. Но ты подожди, не уходи от меня. Как там сейчас дети? Расскажи мне. А дом? Нравится тебе он? Я многое сделал здесь своими руками. Хочешь, пойдем к озеру? Я сыграю тебе на дудочке. Наш марш. Тот самый, с которым мы входили в столицу.

«Эдвард Стюарт, привлекательное лицо нового шотландского консерватизма», — пробормотала Рона. Даже Джим Коннелли не смог подпортить тщательно оштукатуренный фасад. Но по крайней мере, Эдвард — не на первой станице, что, несомненно, его разозлит.

Но тут он впал в забытье. А когда очнулся и стал прибираться в доме — а разгром после вчерашнего праздника был изрядным, — он нашел птичье перо, серое, с острым концом. Птиц вчера никто никаких не приносил. Николай завалил кабанчика…

Мельком взглянув на материал о преступлениях педофилов, Рона отложила газету. Сейчас она была не в состоянии переварить эти ужасы. Но потом заметила фамилию Билла Уилсона и снова взяла газету. На этот раз она прочитала все внимательно.

20

После вспышки гнева Билл Уилсон чувствовал себя внутренне опустошенным. На сей раз вышло так, что он обратил гнев на себя самого, а это пагубно сказывалось на его сердце и желудке. По крайней мере, Маргарет была такого мнения. Да он и сам это знал.

Также он знал, что нельзя ничего с этим поделать. Смерть именно этого мальчика и обстоятельства этой смерти отчего-то близко его задевали, но отчего — объяснить он не мог. Мало того, что у него скакало давление, что скакало давление у жены, доставалось еще и детям.

Полковник Левашов

— Мы не можем жить в тюрьме, — заявила дочка после очередного скандала, — когда-нибудь тебе придется выпустить нас на волю.

Валентин жил с нами уже три года. Он как будто все ждал чего-то. Какого-нибудь волшебного дирижабля, который повиснет над объектом, затем опустится трап, Старик махнет нам на прощанье сверху и полетит к своим чудесным городам. Месяцы шли, но великая стена вокруг объекта все росла и крепла. Я не занимался напрямую научными делами. Моя работа: связь, шифрограммы, принять, отправить, профилактика аппаратуры, ремонт и прочее. Из того, что я знал по обмену сообщениями между Москвой и нашей компашкой, причины аварии так и не были определены с достаточной вероятностью. Существовало по крайней мере пять различных версий, которые основывались на всяких научных завираниях. Условные обозначения, формулы. Почему плазмоид — а так условно называлась эта штуковина — взбунтовался, так и не поняли. И до выяснения осторожничали донельзя. Однако время шло, приказы, о форсировании работ поступали, о нас вроде бы забыли, но потом взялись всерьез. Группа начальников улетела на большую землю, прибыла другая, а мы, секретоносители, хотя никто ни уха ни рыла не понимал в большинстве этих секретов, продолжали ждать окончания контрактов. Самыми осведомленными из нас были несколько офицеров и Голованов из нашего «академгородка». И, естественно, начальник первого отдела. Заниматься ему тут, по большому счету, было нечем, и он стал, как кот, ходить вокруг испанца.

И она была права.

Ту чушь, которую Валя нес про волшебные города, записывал в книжечку, сопоставлял что-то, пытался вести запростецкие разговоры с нашим пациентом. А кто он, выживший там, где легли все, не ослепший, подвинувшийся умом, но живой, крепкий, связно излагающий? Вдобавок он оказался совершенно классным хирургом.

Едва газеты взялись за педофилов, как у команды Гейвина Маклина, занимавшейся сетевыми розысками, начались проблемы. Стали без следа исчезать сайты, имевшие отношение к делу, как будто их никогда и не существовало. И расследование топталось на месте.

Много догадок возникло по поводу шторы, но ни одна не подтвердилась. Видевшие Джеми незадолго до смерти не объявлялись. Никто из жильцов подъезда не заметил ничего подозрительного. И неудивительно, поскольку многие из них сами нарушали закон.

Я тогда еще порадовался, как здорово учат в наших вузах, а увидев как-то, как он вынимает пулю из бедра солдата после случайного выстрела, понял, что он и тут нам вкатывает шарики. Резать смело развороченную ногу, балагурить при этом, а затем, выпив стакан спирта, сказать: «А вы боялись?» — мог только человек, оперировавший на фронте. Я же взрослый мужик. Видел всякое. Тогда-то и понял окончательно, что он не тот Валентина. Не настоящий. Особист Воронин тоже был не лыком шит: запросил с большой земли образцы почерка студента Гонсалеса. Дальше начинается вообще поэма. Ему отвечают: не занимайтесь чепухой, проверяйте соблюдение режима. Тот отвечает, что есть некоторые сомнения по личности одного из вольнонаемных, пациента, студента-медика, который и оказался-то здесь случайно, вместе с товарищами, технарями. Чуть ли не председателю КГБ шлет послания. Наконец прилетает человек из Москвы. Они долго беседуют, почерки сверить невозможно, так как личное дело студента Гонсалеса пропало неисповедимыми путями. Есть какие-то клочки — то ли лабораторные журналы, то ли курсовые работы. Почерк другой, особист ликует, устраивают они Валентину форменный допрос. Но все тихо, без огласки. Наконец чин улетает еще чего-то там проверить, а через неделю Воронина находят скончавшимся от сердечного приступа. Прилетает опять какая-то комиссия, потом другой особист, вместо нашего, я их по именам и не запоминаю. Не люблю эту публику. И все. Отбой воздушной тревоги. Никаких больше допросов, сверок, очных ставок, Валя опять в законе, а это значит, что в Москве у него есть крыша. И так, высоко, что глаз лучше не закатывать и не пытаться разглядеть звезды на погонах. Это что же? Он, получается, за нами за всеми следит? Гонсалес? Иначе зачем он здесь? Я вопросов лишних задавать не стал, но решил тогда, что это мой шанс. Если суждено мне отсюда убыть, то только вот с ним, несгораемым испанским или каким-то там еще гостем. Играет на дудочке. Пьет водку. И все остальное делает как настоящий мужик.



Тем временем после кончины нашего маленького Берии Валя как с цепи сорвался. Баб у нас было человек двадцать, все молодые, все замужем за офицерами, и едва ли не всех он перетрахал. Все эти истории о могучих реках, солнечных переулках, ночных барах и дансингах делали свое дело. Пока капитан один чуть не со слезами пришел в шалаш в лесу — а окрестности наши мы поизгадили и на тайгу они уже не тянули — и стал умолять свою половину выйти на свет Божий, и при этом грозил застрелиться. Камрад наш шалаш покинул, оставил их там двоих выяснять пункты брачного контракта, и на этом все закончилось. Но вскоре этот парень притащил к себе телефонистку, и не молоденькую, а старшего сержанта, лет тридцати пяти. Мужик ее, командир взвода Пряхин, недели через две прознал про этот грех, взял автомат и пошел разбираться. Но не таким был Валя человеком, чтобы умирать молодым. Телефонистка вылетела пробкой на свежий воздух, а они вдвоем говорили за жизнь, почти сутки, и, представьте, расстались друзьями. А дальше вспоминать смешно и стыдно. Женщины ложились под него чуть не парами. Тогда-то генерал и запретил приходить ему на территорию части без пропуска. А на закрытом собрании личного состава, не называя имен, произнес грозную речь. Валентин же, поняв, что играет с огнем, а может, по другой причине, прекратил свои похождения и заперся в доме. К тому времени у нас был полный комплект медработников и в его услугах мы больше не нуждались. И сидел он в своем доме год. Оказалось, писал стихи. Толстенная тетрадь лежала на полке. Я слушал. Сначала он писал по-испански, а затем переводил на русский. По-испански звучало красиво и загадочно. А по-нашему выходила нескладуха какая-то. Впрочем, я технарь. Не очень в этом разбираюсь. Вот так-то. Играл на дудочке, писал стихи и ни шиша больше не делал. Только отоваривал свою огромную пенсию в магазине. А там было чего прикупить.

Билл предупредил Дженис, что идет в столовую. Он обещал Маргарет не забывать о еде, если засидится на работе.



— В службу психологической помощи детям поступил один звонок, который вас заинтересует, — сказала Дженис.

Билл догадывался, что констебль посвящает этому делу не меньше времени, чем он сам, то есть целую прорву.

Тонкий тюль оконной занавески трепещет на ветру, хотя это не ветер вовсе, а так — сквозняк. Мои ветра и мои озера закончились, по-видимому. Вот комната, где я лежу на диване. Еще в комнате есть два кресла и столик, на коем пачка газет. И более ничего. Часы мои на месте, запястье стягивает ремешок. Без минуты полдень. Тяжелая, пудовая голова не хочет отрываться от подушки. Руки целы, ноги целы, гениталии на месте. Встать все же удается. За окном незнакомая местность. Ну естественно — Эстония, вот только какая. И почему-то кажется мне, что не столичная. Этаж примерно пятый. И то хорошо, что выше уровня земли.

— Давайте поговорим об этом в столовой? Я угощаю, — предложил он.

— С добрым утром!

— Ну и угощение, — простонала Дженис.

Я оборачиваюсь на голос. Передо мной почтенный человек, в хорошем костюме, без пистолета в руке, даже без ножа, не говоря уже о баллончике.



— С добрым утром! — повторяет он. Голос мягкий, невредный.

Взяв себе по порции так называемой овощной лазаньи, они уселись за стол.

Поэтому он ограничился российским.

— Учитывая, что сейчас полдень, — здравствуйте.

Сначала Билл угрюмо изучал содержимое тарелки, потом поднял голову и взглянул на подчиненную. Когда он был в ее возрасте, люди слыхом не слыхивали о педофилах. А теперь чуть ли не каждую неделю они кого-то насилуют. Но так было всегда. Только в прежние времена дети помалкивали, потому что знали, что им не поверят.

На регистрации – той, которая не для всех, – сидел Темный. Причем очень редкий – бескуд. Взглянув на Эдгара, он облизал тонкие губы и расширил щелевидные зрачки. И лишь потом улыбнулся – зубы у него были мелкие, острые и одинаково треугольные.

— Вы привыкли, некоторым образом, к ночному образу жизни, насколько я могу судить. Следовательно, сейчас для вас раннее утро. Это для меня почти вечер. Все в этом мире относительно. Как вы себя чувствуете?

— Этот звонок по телефону доверия…

– Привет! На Трибунал?

— За исключением головы, весь организм в порядке. В извилинах же некоторый беспорядок присутствует. С чего бы это?

— Это важнее, чем лазанья, Дженис?

– Угу.

— Это чтобы не было соблазна к решительным действиям, к побегам, к новому переходу государственной границы.

— Возможно.

– Держи...

— Можно, я сяду?

Билл отодвинул тарелку:

Он метнул Эдгару сгусток синего огня – временную регистрацию. Сгусток легко прошил одежду и осел у Эдгара на груди овальной светящейся в сумраке печатью.

— Хорошо. Я слушаю.

— Вот нельзя. Немного попозже. Дело одно нужно сделать. Пустячок. Что же вы не спросите, что с вашей пассией?

– Спасибо.

— Им позвонил мальчик. Говорит, что его преследуют педофилы.

— Она человек и вовсе невинный. Случайный в этом деле человек.

— А он не врет?

– Вжарьте им на Трибунале, – попросил бескуд. – Как следует. Сейчас наше время...

— А что же вы ее не оберегли-то? Ну, спрятались в Катиной комнатке и сидели бы тихо. Жизни радовались. Ведь кто ее знает, сколько осталось?

Дженис покачала головой. Психологи уверены, что нет, пояснила она. Мальчик говорит, что на него вышли по электронной почте и теперь он не может от них отвязаться. Угрожают показать его фотографии родителям, если он кому-нибудь расскажет.

– Попробую, – пообещал Эдгар со вздохом. В номер он поднялся только за тем, чтобы умыться и оставить дипломат.

— Вы же понимаете, что случайный? Вы ее отпустили?

— Он совсем отчаялся, сэр.

\"Ну, – подумал Эдгар с воодушевлением, когда опускался в лифте, – в «Черный орел»! И закажу естественно «печено вепрево колено»! Блюдо настолько популярное, что даже в прочитанном как-то фантастическом боевике он встретил его описание.

— Да зачем же? Пока несвоевременный и вредный поступок.

— Откуда предположительно поступил звонок?

В ожидании заказа Эдгар мелкими глотками пил вторую кружку пива (первую он по русскому обычаю засадил залпом, вызвав одобрительный кивок официанта) и пытался настроиться на размышления. Что-то мешало. Или кто-то мешал.

— Давайте-ка поставим точки над «i» и палочки над «т». Вы господин Амбарцумов?

Дженис пожала плечами.

Он поднял глаза и увидел Антона Городецкого, который стоял рядом со столиком и в упор глядел на Эдгара.

— Естественно.

— Он не сообщил, что это за люди?

Эдгар вздрогнул, решив, что его выследили. Но в глазах Городецкого цвела та же растерянность, и у Эдгара отлегло от сердца. Случайность... не более чем случайность.

— Вы совсем не похожи на маклера.

— Нет. Он боится, что они убьют его, как того, последнего, если он их выдаст.

И еще – свободных мест больше не было. Только за столиком Эдгара.

— Ах, бросьте. Что вы можете знать о маклерах? Хотя назвали абсолютно верно. Лукавство вам в заслугу не поставить.

— Негодяи.

Повинуясь внезапному порыву, Эдгар кивнул Светлому:

— Я тут почитал кое-что. Точнее, все, что было за месяц в прессе. Ваше интервью на выставке в Гавани, имиджевую статью, справочники разные… Вы как думаете? Всемирный банк станет инвестором сто тридцатого квартала?

– Садись. Я отдыхаю. И тебе желаю того же – ну ее, эту работу!

— Да, сэр.

Амбарцумов поперхнулся, неприятно посмотрел на меня и снял пиджак.

Антон колебался; Эдгар уже было подумал, что он сейчас уйдет, но потом все же решился. Подошел, сел напротив. Угрюмо взглянул на Эдгара. Кажется, он не верил в намерения Эдгара, извечного врага, просто отдохнуть. Как там говорят Светлые? Тот, с кем хоть раз вступил в схватку, – враг навсегда.

Хоть бы одну-единственную ниточку, одну зацепку, чтобы добраться до этих скотов. Тогда он им покажет.

— Давайте пива выпьем. Холодного, легкого…

Чушь. Фанатизм. Эдгар предпочитал быть гибким – если прямо сейчас выгоден союз с тем, кого ты вчера хлестал плетью Шааба, почему бы союз не заключить? Впрочем, после плети Шааба особенно не с кем заключать союз... Не с пеплом же?

— Свяжитесь с Гейвином Маклином. Пусть попробует определить, откуда приходят эти электронные сообщения.

— Только не «Балтики». Какое у них тут? «Жигулевского» нет?

– И ни слова о Дозорах? – иронично спросил Антон.

Дженис поднялась из-за стола, намереваясь идти и бросив свою лазанью остывать в тарелке. Взглянув в ее усталое лицо, Билл заставил ее сесть обратно.

— Есть очень приличное шведское пиво. Посидите тут. Только из окна не прыгайте. И не бросайте в меня подлокотником от кресла…

– Ни слова, – подтвердил Эдгар. – Просто два земляка в Праге в канун Рождества. Я заказал «печено вепрево колено». Рекомендую!

— Сначала поешьте, констебль. Это приказ.

Амбарцумов выходит, слышно, как на кухне звякает, возвращается с полдюжиной пива и копченой курицей. Значит, меня еще покормят перед концом. Но уже вернулась и окрепла надежда.

– Спасибо, я в курсе, – по-прежнему без тени улыбки поблагодарил Антон и повернулся к подоспевшему официанту.

— Есть, сэр.

— Мы одни тут. Без свидетелей. Будете проказить, я вас просто пристрелю. А вообще, есть разговор.



Он встал:

Я высасываю бутылку пива, взвешиваю пустую на ладони, примериваюсь, словно бы для удара по черепу Амбарцумова.

Нет, не понять европейцам, что такое настоящий мороз, что такое настоящая зима... Антон вышел из метро «Малостраньска», поколебался – застегивать ли воротник куртки, но так и не стал.

— Меня пока не будет. Я вернусь через час.

Слабый-преслабый снежок. Градуса два ниже нуля от силы.

— Вы хорошо тогда прорвались из поселка. Как, кстати?



— По озеру. На снегоходе «Буран». Хорошая машина. Ходкая. А до озера по речке, вдоль бережка.

Он медленно, не торопясь, пошел по улице, по древней брусчатой мостовой. Иногда, не удерживаясь, заглядывал в сувенирные лавочки – забавные деревянные игрушки, керамическая посуда причудливых форм, открытки с видами Праги, футболки с забавными надписями. Надо будет все-таки что-нибудь купить. Отметиться, так сказать. Например, футболку с надписью «Born to be wild» и смешной рожицей. До встречи с представителем Инквизиции оставалось почти три часа. Даже не надо будет брать такси или ехать на метро – можно спокойно пообедать и прогуляться пешком до назначенного места. Встреча под часами – что может быть романтичнее? А вдруг представитель Инквизиции окажется женщиной, да еще симпатичной, да еще и Светлой? Тогда – полная романтика.

Подземная стоянка была почти пуста. Его синий «ровер» одиноко дожидался хозяина в дальнем углу. Офисные работники все разъехались по домам. Покрутив настройку радио, он нашел тихую музыку, завел машину и выехал из ворот навстречу золотистому вечернему солнцу.

— А сюда-то как? В Ревель?

Антон усмехнулся своим мыслям. Ни малейшего желания оттягиваться и заводить интрижку у него не было. Да и неприменимы к Инквизиторам понятия «светлый» и «темный». Они – вне великих сил.

Сначала он без особой цели кружил по окрестностям. За рулем ему лучше думалось. Приятно, когда оба полушария работают одновременно. Одно следит за дорогой, а другое занято распутыванием узлов в деле.

— В Ревель-то опять по озеру.

А может быть, к ним и понятие пола неприменимо? Насколько Антону было известно, после того как светлый маг из Москвы по имени Максим, проходивший в разработке как «Дикарь», стал Инквизитором, он развелся с женой. Кажется, им просто становятся неинтересны все эти мелкие человеческие глупости – любовь, секс, ревность...

Статья Коннелли взбудоражила людей. Создался, по выражению начальства, «громкий общественный резонанс». Многие недолюбливают своих соседей и ищут только повода настучать. А некоторые не любят геев, не важно, прилично те себя ведут или нет.

— По Нарове?

«Черный орел» был у Антона одним из самых любимых пражских ресторанчиков. Может быть, просто потому, что он несколько раз посещал его, когда в первый раз оказался в Праге. Много ли надо российскому человеку для счастья? Хороший, но ненавязчивый сервис, вкусная еда, изумительное пиво, низкие цены. Последний пункт – достаточно важный. Это Темные могут себе позволить не считать денег. Даже Рогоза, порождение Сумрака, и тот явился в Москву нашпигованный долларами. Заработать деньги можно и честно, но вот заработать много денег – тут никогда не обходится без маленькой игры с собственной совестью. И по этому пункту Ночной Дозор Дневному однозначно проигрывал.

— Нет. Через Чудское. Едва не утонул. Под лед здорово тащит.

Все эти потоки жалоб ничуть не облегчили им задачу. Кто бы ни были настоящие преступники, они очень хорошо заметали следы.

Улица, по которой он шел, раздвоилась. Будто река, оставляющая по стержню узкий и длинный островок из нескольких старых, невысоких зданий – в основном ресторанчики и сувенирные магазины. «Черный орел» стоял в этом ряду первым.

— И в каком же месте?

Билл поехал в Мерихилл. Доехав до Эрскин-стрит, он сбросил скорость и остановился у многоквартирного дома номер 11, отыскивая глазами окно на втором этаже. Стекло закоптилось и потускнело. Нижняя его часть, закрытая рваной сеткой, на солнце отливала свинцом.

Уже входя во дворик, Антон увидел Светлого Иного.

— В самом широком. Где никто не ждет.

В такой же июньский день он когда-то покидал эту улицу. Мать махала ему рукой, стоя у того окна и твердо решив не показывать, как ей тяжело. Она сама хотела, чтобы он уехал. В этой квартире она вырастила своих четверых сыновей, научив их понимать, что хорошо, а что плохо. Его брат Джон служил в канадской полиции. Малкольм, самый умный, адвокат, переехал в Эдинбург и находился от этого места дальше, чем можно себе вообразить. Третий брат, Кении, подался в моряки, как отец. Потом настала пора и ему уезжать отсюда.

Нет, он не был работником какого-то Дозора. Просто Иной, который предпочел переднему краю магической войны почти обычную, почти человеческую жизнь. Высокий, статный, красивый мужчина средних лет в форме офицера американских ВВС. Он уже выходил из ресторана, явно довольный проведенным временем, своей подругой – симпатичной чешкой и самим собой.

— Суворов вы прямо. Пейте, пейте. Давайте вот курицу начнем. Я тоже не завтракал сегодня.

Кто-то вышел из подъезда и стал его рассматривать. Это был малый шпанистой наружности, лет шести от роду, но державшийся на все тридцать. Он подбежал к машине, плюнул на стекло и в довершение продемонстрировал Биллу поднятый вверх средний палец.

Антона он увидел не сразу – так был увлечен беседой. Но заметив, расплылся в широкой улыбке.

Я увлекаюсь и подробно рассказываю Амбарцумову все, что касается технической стороны моего паломничества в ту страну, откуда обычно не возвращаются.

Когда мать Билла заболела, она отказалась покидать Эрскин-стрит и переселяться к ним с Маргарет. Он нанял ей помощницу по хозяйству, и они старались чаще заглядывать сюда. Иногда он просил патруль на машине наведаться к ней. Она приглашала полицейских на чашку чаю. Несколько раз такие вот сорванцы снимали колесо или боковое зеркало, пока его ребята сидели в квартире и ели бисквиты.

Делать было нечего – Антон поднял с заснеженных камней свою тень и шагнул в сумрак. Ватным пологом упала тишина. Мир замедлился, утратил краски. Вспыхнули переливчатыми радугами людские ауры – в основном спокойные, умиротворенные, не перегруженные лишними мыслями. Как и положено в туристическом местечке.

— И зачем вам все это? Ну, из дома сбежать, пока суть да дело. Ведь есть же милиция, в конце-то концов…

Как только он включил двигатель, наглец чесанул в подъезд, не забывая размахивать рукой с вытянутым средним пальцем. Еще один взгляд на прощанье, и Билл тронулся прочь от разбитого тротуара, радуясь, что мать не видит, во что здесь все превратилось.

– Привет, дозорный! – радостно приветствовал его американец. Здесь, в сумеречном мире, не было никаких языковых проблем.

— Ха… Есть, конечно.

Он возвращался в центр. Сейчас его путь лежал в галерею Кельвингроув. Оставив машину на длинной тенистой улице, он пошел пешком.

– Здравствуй, Светлый, – ответил Антон. – Рад видеть тебя.

— Кстати, вам повезло. Могли и на сержантов из райотдела попасть у вашего друга. Тогда бы в случае успеха большая статья.

Убийцы такого рода никогда не довольствуются одной-единственной жертвой. Чаще всего присущая им тяга к насилию с течением времени только нарастает. Сначала они удовлетворяют свои желания, принуждая молодых людей вступать с ними в половую связь. Но потом сексуальное удовольствие становится лишь частью того удовольствия, которое им доставляет весь акт насилия. Он предчувствовал, что очередное убийство не за горами. Из четырех убийств этого года два остались нераскрытыми. Мартин Хендерсон — студент, которого нашли в парке, и Джеми Фентон.

– Пражский Дозор? – предположил американец. Ауру дозорного он различил, а вот детали – нет. Впрочем, маг он был слабенький. Что-то вроде шестого уровня, да еще и сильно завязанный на природную магию. В Дозоре ему действительно делать было бы нечего. Разве что сидеть где-нибудь в глубинке и надзирать над такими же, как он, слабенькими ведьмами и оборотнями.

Он припомнил первый инцидент.

— Можно подумать, что сейчас ее нет. А бензин? А погорелец ваш? А трупы повсюду? Они-то на ком?

– Московский.

Мартин ушел из клуба около десяти часов. Врач установил, что примерно в полночь он был уже мертв. Два часа, разделяющие эти два события, покрыты мраком неизвестности. На теле были обнаружены признаки насильственной смерти и гомосексуального акта, имевшего место незадолго до нее. Он скончался вследствие удара по голове, вероятно, тупым предметом. Возможно, он ударился головой о камень, когда упал. Ни орудия убийства, ни камня так и не нашли.

— Ну, погорелец-то, он моим и останется. В другой раз будет умнее. Видеть будет. Слышать тоже. Очарование юности только не вернете после таких ожогов. Трупы, они не ваши. Можно свидетелей найти надежных.

– О! Московский Дозор! – Теперь в голосе американца было явное уважение. – Сильный дозор. Позволь пожать Руку.

На следующее утро, когда тело обнаружили, река уже выходила из берегов. Рона и команда криминалистов, прибывшие на место преступления, уехали ни с чем. Согласно их выводу, убийца напал на студента, когда тот снимал в парке клиентов. А Рона выдвинула предположение, что в парке у погибшего была назначена встреча и он погиб от рук своего сексуального партнера.

— Вы что же, мне домой предлагаете вернуться?

Они обменялись рукопожатием. Американский летчик, похоже, воспринял встречу как достойный элемент приятного вечера.

— А почему нет?

— Помнишь тот шнурок с крестом? — спрашивала она.

– Капитан Кристиан Вановер-младший. Маг шестого уровня. Не нужна ли моя помощь, дозорный? – Формальное предложение было произнесено с должной серьезностью.

— А участковый?

— Док говорит, что этим шнурком ему оттягивали назад голову.

– Благодарю, Светлый. Нет, помощь не нужна, – так же вежливо ответил Антон.

— Да. Он умер не от асфиксии, но на шее были видны ссадины от сдавливания шнурком.

– На отдыхе? – спросил Кристиан.

— А что участковый? Искал нестандартное решение ситуации и поплатился. Надо было по-простому. Посадить вас в КПЗ с другом вашим и бить по почкам. Все бы были уже дома, деньги сданы по акту в Сбербанк, дискета прочитана и положена в сейф. Или уничтожена. Поверьте мне, уничтожена. А теперь, что вы натворили? Зачем же было в газету идти? К щелкоперам? К акулам пера?

— Но если убийца тот же самый, то почему нет следов зубов?

– Нет. В командировке. Но помощь не требуется. Американец кивнул:

— Да. Тут вы правы. Дал я маху. Я же потом книжку купил по компьютерам и понял, как Витек нас кинул. Полистал минут тридцать и знал, что он в компьютере оставил текст.

— Мы оба с тобой знаем, что раз от раза маньяк действует все изощренней. Возможно, теперь ему понадобилось что-то еще.

– У меня рождественские каникулы. Моя часть дислоцирована в Косово, я решил посетить Прагу.

— Не нужно никогда лезть не в свое дело. — И Амбарцумов без замаха, коротко бьет меня в подбородок. Я падаю, катятся по полу бутылочки с пивом. Ножка куриная падает. — Прости меня, парень. Только ты теперь настоящий палач. Ты всех, кто в списке, казнил. Их теперь по одному отслеживают и бьют по всем просторам СНГ и стран Балтии.

— Значит, улик совсем нет?

– Хороший выбор, – кивнул Антон. – Красивый город.

Я встаю.

— Только небольшое количество семенной жидкости жертвы. По убийце — ничего.

Ему не хотелось продолжать разговор. Но американец был преисполнен добродушия:

— Садись. Больше не буду. Пей пиво. Закусывай. Заслужил.

— Если они занимались сексом, то случай необычный.

– Прекрасный город! Как хорошо, что мы спасли его во время Второй мировой войны.

Заслужил так заслужил. Сквознячок подбрасывает занавеску, болит прикушенный язык, я пью пиво, ем курицу.

— В прошлый раз я тебе об этом говорила, Билл. Нет признаков, не было и секса. Я полагаю, у мальчика произошла эякуляция в момент смерти. Мы с тобой знаем, что это — обычный случай. — Помолчав, она продолжала: — Но теперь я уже не так уверена. Осматривая Джеми Фентона, я увидела, что сперма при эякуляции попала в основном на нижнюю часть бедер. Во рту — почти ничего. Доктор Сиссонс сказал, что и в пищеводе, и в прямой кишке чисто.

– Да, мы спасли его... – кивнул Антон.

— Кого бьют-то? Кто эти люди?

— И что?

– Вы воевали в те годы, дозорный?

— Это лучшие из людей, что когда-то были. Это… Вот если война начнется, подпольщики должны быть? Люди наши на оккупированной территории?

— Возможно, убийца испытывает проблемы с оргазмом. Если это один и тот же человек, то в том первом случае он вообще не достиг оргазма. Может быть, по этой причине у него ничего не получилось. Вот почему и спермы не было.

Антон подумал, что перед ним и впрямь слабый маг. Не увидеть реального возраста – хотя бы в самом первом приближении...

— Знамо дело. Так что, я подполье ваше порушил? Амбарцумов ходит по комнате, смотрит в окно.

— А с Джеми?

– Нет.

— Алябьева-то за что?

— Мне кажется, сначала он задушил Джеми, но когда и это не помогло, он пустил в ход зубы.

– Я тоже был слишком молод, – вздохнул американец. – Мечтал попасть в армию, но мне было только пятнадцать лет. Жаль, был бы шанс побывать здесь на полвека раньше...

— За то самое. Вот что. Тебя как бы нет. Исчез. Растворился. Хочешь домой, с Катей? Рыбу ловить? Что ты там еще делаешь? Ну, хочешь?

— Ты стала рассуждать, как судебный психиатр.

Антон едва удержался от фразы, что шанса бы все равно не было – не входили американские войска в Прагу. И тут же устыдился своей мысли.

— Знамо дело. Только кто вы, господин Амбарцумов?

Она помолчала.

– Ну, удачи, – решил наконец-то попрощаться американец. – Я как-нибудь обязательно прилечу в Москву, дозорный!

— Мы должны постараться понять причины, Билл. Иначе нам не добраться до него, прежде чем он снова убьет кого-нибудь.

– Только не так, как в Косово. – На этот раз Антон не успел поймать себя за язык. Но капитан Кристиан Вановер-младший не обиделся. Наоборот, расплылся в улыбке и сказал:

— Я человек из списка.

Тут и без судебного психиатра было все понятно. Обе жертвы были студентами. Это связь. Других столь же очевидных связей для отработки пока не имелось.

– Нет, я думаю, до этого не дойдет, правда? Да пребудет с тобой Свет, дозорный!

В администрации университета ему сообщили, что Мартин Хендерсон тоже подолгу просиживал в компьютерном классе.

Антон вышел из сумрака вслед за американцем. Тот снова подхватил под руку девушку, так ничего и не заметившую, и хитро подмигнул Антону.

Билл шел по набережной, позволяя шуму реки вплетаться в свои мысли. Потом он вернулся к машине и поехал в отделение.

– Да пребудет с тобой шворц... – пробормотал Антон по-русски.

— А почему живой? Кто тебя должен кончить? — ФСБ.

Дженис его ждала. Что-то случилось. Рейд на магазин местного порнодельца принес неожиданные результаты. Просматривая, как обычно, изъятые видеокассеты и отмечая виденные где-либо лица, бригада наткнулась на кадр с Джеми Фентоном. Он был привязан за руки и за ноги к спинкам кровати, и его запястья удерживал голубой плетеный шнур с кистями на концах.

Что за невезение... Хорошее настроение растаяло и начисто испарилось, будто кусок льда на раскаленной сковороде.

На заднем плане висели знакомые цветистые шторы.

— Ну ты даешь. А ты-то кто?

Можно тысячу раз повторять себе, что никакие споры и ссоры между государствами не имеют отношения к делам Света и Тьмы. Можно признать, что летчик-маг, участвующий в войне, с большей долей вероятности не нанесет бомбовый удар по мирному населению. И все-таки...

— Я тот, кто даст тебе шанс.

Ну как он ухитряется делать боевые вылеты, вываливать взрывчатку на человеческие головы и оставаться Светлым? Ведь Светлый же он – сомнений нет! И притом, почти наверняка, на его совести – человеческие жизни. Как ему удается удерживаться от падения в сумрак? Это какой же должен быть запас веры в собственную правоту, чтобы совмещать армию, воюющую армию, и дело Света!

21

— Я против родной спецслужбы не пойду. Лучше убейте.

Мрачный и подавленный, Антон вошел в «Черный орел». И тут же увидел сослуживцев Кристиана Вановера. Человек десять, все обычные люди. Они сидели за длинным столом, ели гуляш и пили «спрайт». Честное слово, они пили «спрайт»! В чешской пивной! На отдыхе!

Не успел Джонатан захлопнуть входную дверь, как зазвенел мобильный. Звонил Марк:

— С каких это пор она для тебя родная? Ты присягу когда давал? какой стране?

И не потому, что соблюдали сухой закон. На столе было и несколько пустых бутылочек из-под пива. Из-под американского «Будвайзера», который Антон стал бы пить, лишь умирая от жажды в пустыне.

— Хочешь прошвырнуться сегодня вечером?

— Было дело. Советскому Союзу.

Антон прошел мимо американцев. Свободных столиков не было, опять незадача... Ну вон сидит кто-то один, может быть, подсесть...

— Не могу. У меня свидание.

— Так вот, я оттуда. Из Союза.

Сидящий поднял голову – и вздрогнул. Одновременно с Антоном, в общем-то.

— С кем? — не поверил Марк.

— Вместе с бандитами и рэкетирами? Вместе с риэлтерами?

Это был Эдгар.

— Извини, мне нужно идти, я опаздываю. — Джонатан нажал красную кнопку, представляя себе рожу Марка, и засмеялся про себя.

— А ты хотел с райкомом партии и подшивкой газет? У тебя выхода нет. Выполнишь поручение — поедешь домой. Не выполнишь, сбежишь — будешь как пес скитаться, пока не попадешь к ментам. Те уж из тебя веревок навьют, ремней нарежут.

По пути к автобусной остановке он наткнулся на Сьюзен Уитли.

— Что-то не очень хорошо я все понимаю.

— Привет, — сказала она с таким видом, будто была не прочь остановиться и поболтать, но он прошел мимо. В другой день он был бы вне себя от радости, что она заметила его, но не сегодня. Сегодня Сьюзен Уитли ему была не нужна.

— Я теперь засвечен. Успел уехать из Питера. По Таллину даже пройти не могу спокойно. Мы секретное подразделение. Неважно чье. На случай войны или экстраординарных событий. Однажды мы исчезли.

От выпитой перед выходом водки у него было чувство, что ему вообще никто не нужен. Все шло отлично. Родители вернутся только завтра вечером. Мораг осталась за старшую, но она была слишком поглощена своим новым бойфрендом.

— Что? Все восемьдесят один?

Джонатан сел в автобус, жалея, что не покурил по дороге. Интересно, курит ли Саймон. Он никогда не упоминал об этом. Он даже не знает, сколько Саймону лет. Но он не старый, это точно.

— Нет. Нас было меньше. Людей потом подобрали. Базы-то остались. Тут я тебе остерегусь рассказывать. Может быть, потом. Если будет возможность. Мы исчезли. Нас искали с одного достопамятного года. Очень давно. И по приказу председателя, КГБ, такого давнего, что ты и фамилии его не помнишь или не знаешь, мы должны быть найдены и уничтожены. Ты со своим другом газетчиком нас и уничтожил. Вместе с Алябьевым пьяным. Вместе с любовью к приключениям. Это моя первая ошибка за всю службу. Я был в городе, когда случилась протечка в офисе, позвали сантехников из ЖЭКа, те были заняты, пришли другие.

Они переписывались уже несколько недель. Джонатан рассказал новому другу обо всем, что в своей жизни передумал и перечувствовал. Он, конечно, отчасти привирал. В письмах легко рассуждать по-взрослому. Легко говорить, что ты сделал то и это, высмеивать вещи, которые тебя пугают или тревожат. Саймон всегда понимал. Не то что его семья.

— И Лева.

Задумавшись, он едва не проехал остановку. Он вскочил и нажал кнопку. Водитель резко затормозил. Джонатана швырнуло вперед.

— Раньше надо просыпаться, сынок, — крикнул водитель.

— Не называй мне это имя. Короче, я пакет с черной наличкой прятал между потолком и декоративным покрытием. Под лепнину. Нашел, собака. И как ловко сунул себе под куртку. В кабинете народу было много. Ты догадался, что в милиции у меня есть кое-кто, естественно, не Струев. А дальше они сказали, теперь уж вы сами, ребята.

ГЛАВА 3

Джонатан поглядел по сторонам. Он приехал точно к назначенному часу, но Саймона нигде не было. Его окатила волна разочарования. И тут из-за колонны вышел высокий симпатичный мужчина. Он назвал свое имя. Джонатан улыбнулся и шагнул навстречу.

— Не верю я вам, господин Амбарцумов.

Чего у Темных не отнять – так это вкуса к жизни. Тут Антон никаких сомнений не испытывал. Стоило посмотреть, с каким аппетитом Эдгар расправляется с очень вкусной и, наверное, не одобренной бы диетологами свиной ногой, щедро сдабривая ее горчицей – сладковатой, конечно, на русский вкус, но все-таки острой, хреном – вполне приличным и обильным количеством пива.



— А ты не верь. Сейчас я тебя пристрелю и уйду.

Это всегда поражало Антона. Даже его соседи-вампиры, с которыми он когда-то был во вполне приятельских отношениях, порой выглядели живее и жизнерадостнее Светлых магов. Высших магов, конечно, – те, кто по силе был равен Антону, «еще не наигрались в людей».

Когда Джонатан проснулся следующим утром, Эми уже прибыла и пылесосила ковер в холле — снизу доносилось гудение. Она включила радио и очень громко, но фальшиво подпевала.

— А как же поручение?

Одно лишь неприятно – их жизнелюбие обычно распространялось лишь на самих себя.

Джонатан начал вылезать из постели, ожидая, что сейчас, как обычно, ударит в голову похмелье, а потом вспомнил, что вчера он почти не пил. Саймон был не любитель напиваться вдрызг.

— Сам буду пробиваться.

Антон поднял тяжелую кружку светлого «Будвайзера», пробормотал:

Он пошел в душ, думая, что надо позаимствовать у Эми пылесос, когда она закончит, и прибрать у себя в комнате. Он даже откроет окно и впустит сюда немного свежего воздуха.

— Куда?

– Прозит.

Он стоял под душем с ощущением, будто острые струйки воды пронизывают его насквозь. Вечер был просто блеск. Впервые в жизни он был уверен, что находится на своем месте, в своей компании и говорит правильные вещи.

— Есть одно место.

Хорошо, что чешские обычаи не предполагают чокаться. Стучаться кружками с Темным Антону бы не хотелось.

Он перекрыл горячий водопад и досуха вытерся полотенцем. Когда мамочка и папочка вернутся, они увидят, что сынок подстригает газон. Пусть гонят тогда пять фунтов. И придет мейл от Саймона. При этой мысли Джонатан выпятил грудь колесом. Саймон — это клево.

— А зачем же вы своего человека в Либаве кончили?

– Прозит, – подтвердил Эдгар. С удовольствием, в два глотка осушил половину кружки, утер пену. – Хорошо.



— Да не мы это вовсе. Нам кое-что забрать у него нужно было. Не успели. А вот тебя встретили.

Когда час спустя у дома заурчала машина, Джонатан уже принялся за газон. Его старания не пропали даром. Надо было видеть физиономию отца, когда шофер открыл дверцу.

– Хорошо, – согласился Антон, хотя напряжение его не оставляло. Нет, конечно, ничего предосудительного в этом совместном распитии пива не было. Правила Ночного Дозора не запрещали контакты с Темными, наоборот – если сотрудник был уверен в своей безопасности, это приветствовалось. Мало ли что удастся узнать, а то вдруг, чем Тьма не шутит, даже повлиять на Темного. Не обратить к Свету, конечно... но хотя бы удержать от очередной пакости. Неожиданно для себя самого Антон сказал: – Приятно, что хоть в чем-то у нас есть повод согласиться друг с другом.

— А откуда в НКВД нашем знают, что это именно тот список?

— Ну и ну! Что это на тебя нашло?

– Да. – Эдгар старался говорить миролюбиво и корректно, чтобы Светлый не взвился от очередной придуманной обиды или надуманного подозрения. – Чешское пиво, подаваемое в Москве и подаваемое в Праге, – это две большие разницы.

— Часть списка они получили. В семье не без урода. Долго рассказывать. Теперь методом простого сопоставления они поняли, что это такое. Ведь за каждой поганой газеткой контроль идет жесткий. Это ты хоть понимаешь?

Городецкий кивнул.

— Мама говорила, что траву нужно скосить, вот я и…