— Детектив! — Амелия повернула фонарь и пистолет в единственном направлении, которое могла видеть, — прямо перед собой. Преступника там не было.

7. Расплата

“Голубой цвет — для других людей”, — говорила моя мама, когда я был ребенком.

Это означало, что он у нее за спиной.

А после дня любви наступили дни расплаты. Мистер Люишем был удивлен, даже ошеломлен тем счетом, что спокойно, но сурово был ему предъявлен. Восхитительные чувства, которые ему суждено было испытать в субботу, не покидали его и в воскресенье, и он даже помирился со своей «Программой», уговорив себя, что теперь Она будет его вдохновением и что ради Нее он станет работать в тысячу раз лучше, чем работал бы ради себя. Это, разумеется, не совсем соответствовало истине, ибо он заметил, что его перестало интересовать даже богословское исследование батлеровской «Аналогии». Ни на утренней, ни на вечерней службе Фробишеров в церкви не было. «Почему?» — лихорадочно думал он.

И надевала на меня зеленую рубашку с заплатками на локтях.

И тут над головой загорелся свет, сделав из Амелии идеальную мишень.

Понедельник выдался холодный и ясный — своего рода Герберт Спенсер[11] в ряду других дней, — и мистер Люишем отправился в школу, настойчиво убеждая себя, что опасаться ему нечего. Ученики, не живущие при школе, все утро о чем-то перешептывались — очевидно, о нем, — и Фробишер-второй был в центре внимания. Люишем услышал отрывок фразы.

Я глубоко вздохнул. Мне предстояло облечь в слова то, о чем я до сих пор никогда не говорил. Каковы будут последствия, предсказать невозможно.

Она изо всех сил попыталась повернуться, в любое мгновение ожидая сухого треска выстрела и удара пули в голову, в шею или в спину.

— Мать пришла в бешенство, — говорил Фробишер-второй.

— Когда я жил в Техасе, кое-что случилось. Я никогда об этом не рассказывал. Никому. А Малин вот только что об этом упомянула.

Амелия вспомнила об отце.

Разговор с Боновером состоялся в двенадцать, причем звуки гневной перепалки доносились до старшего учителя Данкерли даже сквозь затворенную дверь кабинета. А затем через учительскую, глядя прямо перед собой, с пылающими щеками прошел Люишем.

На лице Люси отразилось необычное удивление. Оказывается, есть еще одна граница моего доверия к ней.

Вспомнила о Линкольне Райме.

Поэтому Данкерли был уже внутренне подготовлен к той новости, какую ему довелось услышать на следующее утро во время проверки тетрадей.

«Ты и я, Сакс…»

— Когда? — спросил Данкерли.

Я убил человека.

Затем решила, что ни при каких обстоятельствах не позволит, чтобы ее одолели вот так просто, без сопротивления. Амелия взяла пистолет в зубы и, опираясь на обе руки, стала поворачиваться, чтобы найти свою мишень.

— В конце следующего семестра, — ответил Люишем.

Иначе не скажешь.

Она услышала звук тяжелой обуви на лестнице — кто-то спешил ей на помощь. Конечно, именно этого и ждет Часовщик — возможности убить как можно больше полицейских. Он воспользовался Амелией в качестве приманки, чтобы завлечь ее товарищей на верную гибель в надежде самому скрыться в начавшейся неразберихе.

— Это из-за той девушки, что гостила у Фробишеров?

Я, Мартин Беннер, убил человека. По ошибке.

— Берегись! — крикнула она, сжимая пистолет. — Он…

— Да.

— Где он? — спросил командир группы «А». Он взбежал вверх по лестнице, за ним по пятам следовали два других полицейских. Они торопливо оглядывали помещение, в том числе и ту часть, что находилась за спиной Амелии.

— Она очень недурна. Однако это помешает в июне вашему зачислению в университет, — сказал Данкерли.

“Эту проблему мы похороним, Беннер”, — сказал в тот вечер мой шеф.

Ее сердце учащенно билось, она изо всех сил пыталась взглянуть назад.

— Именно об этом я и жалею.

— Вы что, его не видите? — с недоверием в голосе спросила она. — Но он должен там быть.

Именно так мы и сделали.

— Вряд ли можно ожидать, что он даст вам отпуск для сдачи экзаменов…

— Никого там нет.

Невыносимо вспоминать минуты после выстрела. Я стоял под дождем и, дрожа от шока, звонил шефу. Он сказал: “Стой там, где стоишь”.

— Не даст, — отрезал Люишем и открыл первую тетрадь.

Оба офицера наклонились, схватили Амелию за бронежилет и вытащили из картонного пола. Она обернулась. Помещение было пусто.

Два часа спустя мы были далеко от Хьюстона на заброшенном нефтепромысле. До сих пор помню тяжелую руку шефа на моем плече.

Ему трудно было говорить.

— Как ему удалось выбраться? — пробормотал один из офицеров.

Эту проблему мы похороним, Беннер.

— Негодяй! — сказал Данкерли. — Но что вообще можно ожидать от даремца?

Амелия обратила внимание на предмет, лежавший на полу, и печально рассмеялась.

Как легко это было в тот раз. Сделать случившееся не случившимся. Знали о происшедшем очень немногие, тайну хранили те же немногие. Корпоративная солидарность в полиции велика, как нигде.

Поскольку Боновер был обладателем диплома только Даремского университета, то Данкерли, не имевший вообще никакого, склонен был относиться к директору скептически. Затем Данкерли принялся с сочувственно-деловым видом шуршать своими тетрадями. И только когда от целой кипы осталось две-три штуки, он искусно возобновил прерванный разговор.

— Его здесь и не было. Ни наверху, ни внизу. Он, вероятно, смылся отсюда уже несколько часов назад.

— Я убил человека. По ошибке.

— Господь сотворил мужчину и женщину, — сказал Данкерли, пробегая взглядом страницу и подчеркивая ошибки, — что (чик-чик) тяжким бременем (чик-чик) легло на учителей.

— А свет? Кто-то ведь включал и выключал его.

Сказал я.

Он резко захлопнул тетрадь и бросил ее на пол за своим стулом.

— Ошибаетесь. Вот, взгляните. — Она указала на маленький футляр бежевого цвета, соединенный с коробкой с предохранителями. — Ему хотелось, чтобы мы думали, что он все еще здесь. И дали ему возможность скрыться.

Обращаясь к Люси.

— Что это такое?

— Вы счастливчик, — объявил он. — А я-то думал, что первым выберусь из этой отвратительной дыры. Вы счастливчик. Здесь все время нужно притворяться. На каждом углу натыкаешься на родителей или на опекунов. Вот почему я ненавижу жизнь в провинции. Она чертовски противоестественна. Придется и мне всерьез подумать о том, как бы выбраться отсюда поскорее. Я выберусь, будьте спокойны!

И увидел, что ее представление обо мне безвозвратно изменилось.

— Нетрудно догадаться. Таймер.

— И пустите в ход свои патенты?

Ведь есть вещи, которых мы не рассчитываем когда-либо услышать. Люси определенно никак не думала услышать от меня, что я убил человека. Она побелела как мел, слушая историю, которую, как мне казалось, я навсегда похоронил в песке.

— Обязательно, мой мальчик. Пущу в ход свои патенты. Патентованная бутылка с квадратной пробкой! О боже! Дайте мне только очутиться в Лондоне…

— Было темно. Глубокая ночь. Я служил полицейским, работал меньше года. Мы с напарником сидели в машине, разговаривали. По рации объявили тревогу. В нескольких кварталах от нас засекли известного наркодилера. А мы жаждали приключений. Я мгновенно откликнулся, сообщил по рации: “Берем его на себя”. Ну, вот мы и взяли. Ударили по газам, синяя мигалка и прочий цирк. Крайне непрофессионально. Парня мы увидели метрах в ста, не меньше. Он бежал по тротуару, до смерти перепуганный. Шел дождь, парень поскользнулся и упал. Мы нагнали его секунды за три и выскочили из машины. Он уже успел подняться и со всех ног бросился в тупик, сплошь состоявший из запертых автомастерских. Во всех окнах темно. Ни мой напарник, ни я не захватили фонариков. Бежали следом, на ходу выкрикивая: “Стой! Стой, черт побери!” В конце концов он остановился. А когда обернулся, рука у него была во внутреннем кармане куртки.

— Я тоже, наверное, попытаю удачи в Лондоне, — сказал Люишем.

И тогда многоопытный Данкерли, добрейший из людей, позабыв о собственных честолюбивых замыслах — он лелеял мечту получить патенты на удивительные изобретения, — принялся размышлять о возможностях для своего молодого коллеги. Он начал с того, что дал ему список агентств, этих незаменимых помощников молодого учителя — Ореллана, Габбитас, Ланкастер-Гейт. Все они были ему отлично известны, он ведь восемь лет проболтался в положении «начинающего».

Люси облизала губы.

— Конечно, быть может, дело с Кенсингтоном и выгорит, — рассуждал Данкерли, — но лучше не ждать. Скажу вам откровенно: шансов у вас мало.

«Кенсингтонским делом» он называл заявление с просьбой о приеме, которое Люишем однажды в минуту надежды послал в Южно-Кенсингтонскую Нормальную школу естественных наук. Поскольку в Англии ощущается недостаток в квалифицированных учителях, Южно-Кенсингтонский факультет Наук и Искусства имеет обыкновение предоставлять возможность бесплатного обучения в своем самом большом центральном колледже да еще стипендию — гинею в неделю — лучшим молодым педагогам, которые берут на себя обязательство после окончания курса заняться преподаванием естественных наук. Данкерли уже несколько лет подряд слал туда заявления — и все напрасно, и Люишем не видел ничего предосудительного в том, чтобы последовать его примеру и тоже попытать удачи. К тому же у Данкерли не было таких голубовато-зеленых аттестатов с отличием, как у него.

Глава 41

— И ты его застрелил?

15.17

На следующий день все оставшееся после «дежурства» время Люишем использовал на составление письма, которое нужно было размножить в нескольких экземплярах и разослать в различные агентства по найму учителей. В письме он коротко и выразительно излагал свою биографию, но зато был весьма многословен в описании собственной организованности и методов преподавания. В конце прилагался длинный и цветистый перечень всех его аттестатов и наград, начиная с полученного в восьмилетнем возрасте похвального листа, за примерное поведение. Для переписки всех этих документов потребовалось немало времени, но Надежда окрыляла его. После длительного размышления над своим расписанием он выделил днем один час для «корреспонденции».

— Напарник дал предупредительный выстрел в воздух. Мы приказали ему показать руки, поднять их вверх. Немедленно. Но он даже не подумал. Засмеялся, продолжая рыться в кармане. А когда наконец вытащил руку… Дождь хлестал мне прямо в глаза. Я ничего толком не видел, но был уверен, что в руке у него что-то есть. Это впечатление и его смех решили все. Я выстрелил. Целился в ногу, а попал в живот. Через несколько минут он умер.

Амелия закончила обыск дома в Бруклине и отослала Райму то небольшое количество улик, которые ей удалось там собрать.

Он обнаружил, что несколько отстал в своих занятиях по математике и классическим языкам, а контрольная работа, отправленная его заочному наставнику в те тревожные дни, которые последовали за встречей с Боновером на аллее, вернулась с малоутешительной оценкой: «Выполнено неудовлетворительно». Ничего подобного с ним прежде не случалось, поэтому он пришел в такое раздражение, что некоторое время даже подумывал, не ответить ли наставнику язвительным письмом. А потом наступили пасхальные каникулы, и ему пришлось ехать домой и объявить матери, разумеется, без лишних подробностей, что он покидает Хортли.

Люси молчала. Казалось, она хотела спросить, не сошел ли я с ума, но тотчас одумалась. Я тем временем продолжал рассказ. О том, что сказал мой шеф и что мы сделали с убитым. И как я уехал из Техаса, а мой напарник вскоре погиб.

Сняла «Тайвек», натянула куртку и по пронизывающему холоду поспешила к автомобилю Селлитто. На заднем сиденье расположилась Пэм Виллоуби. Она сжимала в руках своего любимого «Гарри Поттера» и потягивала горячий шоколад, который ей купил толстяк детектив. Сам он пока оставался в доме Часовщика, завершал оформление документов. Амелия села в машину рядом с Пэм. По предложению Кэтрин Дэнс они взяли с собой девочку, чтобы та смогла осмотреть дом. Вдруг что-то пробудит в ней какие-нибудь ассоциации. Но жилец практически ничего не оставил, и осмотр дома не вызвал у Пэмми никаких особых воспоминаний по поводу Часовщика.

— Но ведь у тебя там так хорошо все складывалось! — всплеснула руками его мать.

— Не знаю, что сказать, — проговорила Люси. — Правда не знаю.

Улыбаясь, Амелия оглядела девочку, вспомнив то странное выражение надежды, которое она увидела на лице у девочки в переулке рядом с Сидар-стрит.

Одно утешало добрую старушку: сын перестал носить очки — он даже забыл привезти их с собой, — и ее тайные страхи, что он «скрывает» от нее какое-то серьезное заболевание глаз, рассеялись.

Я несколько раз глубоко вздохнул. Потом сказал:

— Мы тебя постоянно искали, — призналась Амелия. — И все эти годы я часто о тебе вспоминала.

Иногда у него бывали минуты горького раскаяния в той безрассудной прогулке. Такое настроение испытал он вскоре после каникул, когда ему пришлось сесть и пересмотреть сроки, намеченные в «Программе», и он впервые с ясностью осознал, чем, в сущности, кончилась для него эта первая схватка с теми загадочными и могучими силами, что пробуждаются с наступлением весны. Его мечты об успехе и славе казались ему вполне реальными, они были дороги его сердцу, и вот теперь, когда он понял, что долгожданная дверь университета, открывающая путь ко всему великому, пока еще для него затворена, он вдруг ощутил нечто похожее на физическую боль в груди.

В самый разгар работы он вскочил и с пером в руках стал шагать по комнате.

— Какой я был дурак! — вскричал он. — Какой я был дурак!

— Это не было убийством.

Он швырнул перо на пол и подбежал к стене, где красовался весьма неумелый рисунок девичьей головки — живой свидетель его порабощения. Он сорвал рисунок и разбросал клочья по полу…

— О’кей.

— Я тоже, — ответила девочка, заглядывая на дно своей чашки.

— Дурак!

— Что “о’кей”? Это не было убийством.

И сразу ему стало легче: он дал выход своему чувству. Секунду он взирал на произведенное им разрушение, а затем, что-то бормоча о «глупых сантиментах», снова уселся пересматривать свое расписание.

— А куда вы поехали из Нью-Йорка?

— О’кей.

Такое настроение у него бывало. Но редко. Вообще же письма с ее адресом он ждал с куда большим нетерпением, чем ответа на те многочисленные прошения, писание которых оттеснило теперь на задний план Горация и высшую математику (как у него именовалась стереометрия). На обдумывание письма к Этель у него уходило еще больше времени, чем потребовалось когда-то на составление достопримечательного перечня его академических достоинств.

— Люси…

— Вернулись в Миссури и спрятались в лесах. Мама часто оставляла меня с другими людьми. Мне было, в общем, все равно. Некоторые из них, конечно, были очень гадкие. Правда, попадались и хорошие. В основном я сидела там одна и читала. Я ни с кем особенно не дружила. С ними было очень тяжело. Если ты думал по-другому, не так, как они, они начинали тебя презирать. Большинство там учились дома. Мне очень хотелось пойти в настоящую школу, и я просила родителей об этом. Бад ни за что не соглашался, но мама в конце концов решила меня отпустить, только предупредила, что если я кому-то расскажу про них, то попаду вместе с ними в тюрьму как помощница… Нет, как соучастница. А там, в тюрьме, мужчины будут делать со мной всякие страшные вещи. Вы понимаете, о чем я говорю.

Правда, его прошения были документами необыкновенными; каждое из них было писано новым пером и почерком — по крайней мере на первой странице, — превосходившим даже те образцы каллиграфии, которыми он блистал обычно. Но дни шли, а письмо, которое он надеялся получить, так и не приходило.

— Мне надо пройтись. Извини, но все это… Я не знаю, что сказать.

— Милая моя маленькая девочка. — Амелия сжала ей руку. Амелии очень хотелось иметь детей, и она твердо знала, что рано или поздно они у нее будут. Ей было жутко слышать, что мать способна обречь собственное дитя на подобные испытания.

Настроение его осложнялось еще и тем, что, несмотря на упорное молчание, причина его отставки в разительно короткий срок стала известна «всему Хортли». Он, как рассказывали, оказался человеком «фривольным», а поведение Этель местные дамы порицали, если можно так выразиться, с самодовольным торжеством. Смазливое личико так часто бывает ловушкой. А один мальчишка — за это ему как следует надрали уши, — когда Люишем проходил мимо, громко крикнул: «Этель!» Помощник приходского священника, из породы людей бледных, нервных, с распухшими суставами, теперь, встречаясь с Люишемом, старался не замечать его. Миссис Боновер не упустила случая сказать ему, что он «совсем еще мальчик», а миссис Фробишер, столкнувшись с ним на улице, так грозно засопела, что он вздрогнул от неожиданности.

Люси встала.

Это всеобщее осуждение порой приводило его в уныние, но иногда, наоборот, оно даже вселяло в него бодрость, и не раз он объявлял Данкерли, что ему это все совершенно нипочем. А иногда он убеждал себя, что терпит все это ради Нее. Впрочем, ничего другого ему и не оставалось.

— А иногда, когда становилось совсем плохо, я вспоминала вас и представляла, что вы моя настоящая мать. Я ведь не знала, как вас зовут. Может быть, я и слышала ваше имя раз или два, но уже успела забыть. И поэтому я придумала для вас новое имя — Артемида. Я прочитала его в книге по мифологии. Она была богиней охоты. Вы же убили ту бешеную собаку, которая напала на меня. — Девочка опустила глаза. — Вообще-то, конечно, глупое имя.

— Нет, ты сказала. Несколько раз.

— О нет, нет, имя прекрасное. Мне оно очень нравится… ты ведь меня узнала тогда в переулке во вторник? Когда сидела в машине?

Он начал также понимать, как мало нуждается мир в услугах девятнадцатилетнего юноши, — он считал себя девятнадцатилетним, хотя в действительности ему было восемнадцать лет и несколько месяцев, — несмотря на то, что вдобавок к своей молодости, силе и энергии он является обладателем наград за примерное поведение, за общее развитие и за успехи в арифметике, а также отличных аттестатов на бумаге с королевским гербом за подписью известного инженера, подтверждающих его познания в черчении, мореходной астрономии, физиологии животных, физиографии, неорганической химии и сооружении зданий. Сначала ему казалось, что директора школ будут цепляться за возможность воспользоваться его талантами, но выяснилось, что цепляться суждено ему. В его письмах с предложением услуг появилась теперь нотка настойчивости, но настойчивость ему не помогала. А письма эти становились все длиннее и длиннее, они разрослись до четырех страниц — на целое пенни бумаги. «Уверяю вас, — писал он, — что во мне вы найдете верного и преданного помощника». И так далее в таком духе. Данкерли указал ему на то, что аттестация, выданная Боновером, явно обходит вопрос о нравственности и дисциплине, но Боновер отказался что-либо изменить. Он, разумеется, был готов сделать для Люишема все, что в его силах, несмотря на столь неделикатное к нему отношение молодого человека, но, увы, его совесть…

— Ты вообще слышишь, как все это звучит? Понимаешь, что́ вот только что рассказал?

— Да. Я знала, что вы должны были там оказаться, чтобы снова спасти меня. Вы верите, что такое бывает в жизни?

Раза два-три Люишем намеренно исказил текст аттестации, но и это ничего не дало. И Южно-Кенсингтонская школа молчала, хотя прошла уже половина мая. Будущее рисовалось Люишему в весьма мрачных красках.

И вот в самый разгар сомнений и разочарований пришло письмо от нее. Оно было напечатано на машинке на тонкой бумаге. «Дорогой», — писала она, и это обращение показалось ему самым ласковым и самым чудесным из всех обращений на свете, хотя в действительности-то она просто забыла, как его зовут, а потом забыла, что оставила место, куда хотела вставить его имя.

Наверно, нет. Ведь я только что облек в слова то, о чем никогда вслух не говорил. Вообще-то в моей жизни бывали долгие периоды, когда я забывал о случившемся. По крайней мере, не думал об этом. Не думал, что однажды стоял с лопатой в руках и рыл могилу человеку, которого застрелил. Даже в Техасе не думал. Мне с лихвой хватало размышлений о Саре Техас. О собственном будущем. И об отце.

Нет, Амелия не верила. Вслух она произнесла только:

«Дорогой!
Я не могла написать раньше, потому что дома мне теперь негде написать письмо, так как миссис Фробишер рассказала моей матери о вас разные глупости. Моя мать ужасно удивила меня — я никак не ожидала этого от нее. Она ничего мне не сказала. Но об этом я напишу вам в следующий раз. Я слишком сердита, чтобы писать об этом сейчас. Даже теперь вы не можете мне ответить, потому что сюда нельзя посылать писем. Это совершенно невозможно. Но я вспоминаю вас, дорогой (слово «дорогой» было стерто и снова написано), и нашу чудесную прогулку и хочу сказать вам об этом, даже если это письмо окажется последним. Я сейчас очень занята. Работа у меня довольно сложная, и, боюсь, я немного бестолкова. Трудно, не правда ли, с интересом относиться к чему-либо только оттого, что это дает средства на жизнь? Вероятно, порой вы испытываете то же самое у себя в школе? Но уж, видно, все люди должны заниматься не тем, что им по душе. Не знаю, когда я вновь окажусь в Хортли и окажусь ли вообще, но вы, наверное, сами приедете в Лондон. Миссис Фробишер наговорила самые ужасные вещи. Было бы чудесно, если бы вы приехали в Лондон, потому что тогда мы, возможно, сумели бы повидаться. В Челси есть большая школа для мальчиков, и каждое утро, когда я прохожу мимо нее, я думаю о том, как хорошо было бы, если бы вы там работали. Тогда вы выходили бы мне навстречу в своей шапочке и мантии. А вдруг в один прекрасный день я увижу вас там!»


— Как, черт возьми, твой шеф додумался спрятать тело? Почему бы не пойти обычным путем и не заявить о самообороне? Ты же считал, что он вооружен. Такое обычно сходит с рук. Тем более в Техасе.

— Жизнь иногда выкидывает странные штуки…

Вот таким было это письмо, содержавшее в себе удивительно мало сведений и неожиданно обрывавшееся дописанными карандашом словами: «Прощайте, дорогой. Прощайте, дорогой». А внизу: «Вспоминайте обо мне иногда».

Рядом с ними остановился автомобиль, и из него вылезла знакомая Сакс женщина-соцработник и подошла к ним.

— Оружия не было, — сказал я. — Мы обыскали его и ничего не нашли. Ни оружия, ни наркоты, ничего. Зато нашли бумажник и удостоверение личности. Я застрелил не того парня. Мы пробили его по базам данных, полиция ничего на него не имела. Во всяком случае, ничего серьезного. Он состоял в шайке молодых хулиганов, которых полиция держала под наблюдением.

Читая его, в особенности это обращение «дорогой» в начале, Люишем испытывал самое странное ощущение в горле и груди, как будто он вот-вот заплачет. Поэтому он поспешил рассмеяться, еще раз перечитал письмо и с сияющими глазами зашагал взад и вперед по комнатке, не выпуская из рук драгоценного послания. Слово «дорогой» звучало так, как будто его произносила она, — ему даже показалось, что он слышит ее голос. Припомнилось ее мелодичное и ласковое «прощайте» из тени залитого лунным светом дома.

— Привет. — Приятная негритянка потирала замерзшие руки над решеткой радиатора. — Официально для нас еще даже не началась зима. Как-то несправедливо. Мы нашли пару очень хороших приемных семей. Одну в Ривердейле. Их я знаю уже много лет. Ты у них побудешь несколько дней, а мы пока поищем кого-нибудь из твоих родственников.

Люси подняла с полу свою сумочку, повесила на плечо. Она и правда собралась уйти.

Но почему «это письмо окажется последним» и почему такой неожиданный конец? Разумеется, он будет вспоминать ее.

Пэмми нахмурилась:

Это письмо оказалось единственным. Вскоре оно протерлось на сгибах.

— Значит, просто неблагополучный юнец?

— А мне можно взять новое имя?

В начале июня Люишем почувствовал себя особенно одиноко, у него вдруг возникло жгучее желание видеть ее. Он стал робко мечтать о поездке в Лондон, в Клэпхем, чтобы разыскать ее. Но Клэпхем не Хортли, и отыскать там человека не так-то просто. Он провел целый день, сочиняя и переписывая длинное послание к ней на случай, если узнает ее адрес. Если ему суждено узнать его. Безутешный, он долго бродил по улицам, пока, наконец, в семь часов вечера не отправился в ярком свете луны за город по следам их незабываемой прогулки.

— Да.

В темноте сарая, где они когда-то пережидали дождь, он разошелся до того, что начал говорить вслух, как будто она была рядом. И произносил он красивые, мужественные слова.

— Новое имя?..

В окне дома у маленькой старушки с желтофиолями горела свеча; он зашел и, словно священнодействуя, выпил бутылку имбирного пива. Старушка чуть лукаво поинтересовалась, как поживает его сестра, и он пообещал когда-нибудь вновь привести ее. Этот разговор немного притулил терзавшее его чувство одиночества. Он вышел в белеющий сумрак и отправился домой, испытывая тихую грусть, такую нежную, что она стала почти приятной.

— Какого возраста?

— Мне не хочется больше носить старое. Я больше никогда не хочу разговаривать с матерью. Я не хочу, чтобы кто-то из тех людей, с кем мы там жили, отыскал меня.

А на следующий день миссис Манди с недоумением увидела в его комнате новую надпись, одновременно и загадочную и знакомую: «Mizpah»[12].

— Семнадцатилетний.

Амелия опередила соцработника, сказав:

Слово было тщательно выписано староанглийскими буквами.

Где она прежде его видела?

Люси вздрогнула, будто я ударил ее по лицу.

— Конечно же, мы позаботимся, чтобы с тобой ничего не случилось, Пэмми. Обещаю.

Сначала оно господствовало над всем остальным в комнате, как знамя победы развеваясь над его «самодисциплиной», над расписанием, над «Программой». Затем на какое-то время оно исчезло, но вскоре появилось вновь. Потом его частично заслонил список школ, где имелись вакансии, а на полях листа бумаги, на котором оно красовалось, появились какие-то карандашные пометки.

— Господи… — прошептала она.

Пэмми обняла ее.

Когда же наконец наступило время сборов и отъезда Люишема из Хортли, он снял его и вместе с другими подходящими бумагами — среди них оказались «Программа» и расписание — использовал, чтобы застлать дно желтого ящика, в который он запаковал свои книги; в основном это были книги, предназначенные для подготовки к теперь отложенным вступительным экзаменам.

Я не выдержал:

— Значит, мы скоро снова встретимся? — спросила Амелия.

Изо всех сил стараясь сдержать свою радость, девочка ответила:

8. Карьера торжествует

— Наверное. Если вы не против.

Прошло два с половиной года, и повествование свое мы поведем о значительно повзрослевшем мистере Люишеме, уже не юноше, а мужчине, мужчине, во всяком случае с точки зрения закона, ибо ему исполнился двадцать один год. Местом же действия будет не маленький Хортли с его деревьями, парками, красно-коричневыми берегами реки и общественными выпасами, а серые просторы лондонского Вест-Энда.

— А как насчет того, чтобы завтра пройтись по магазинам?

Об Этель речи и вовсе не будет. Обещанное ею второе письмо он так и не получил, и, хотя в первые несколько месяцев пребывания в Лондоне посвятил не один день скитаниям по Клэпхему, этой бесплодной пустыне человеческой, встреча, о которой он мечтал, так и не состоялась. Наконец молодость с ее восхитительной способностью к возрождению духа и тела взяла свое, и он начал ее забывать.

— Да, конечно.

Поиски «места» неожиданно принесли плоды в виде листка синей бумаги, о которой так мечтал Данкерли. Оказалось, что голубовато-зеленые дипломы годились не только в качестве украшений на стену, и, когда Люишем уже потерял надежду на получение работы до конца дней своих, от Педагогического факультета пришла чудодейственная синяя бумага, сулившая нечто совершенно невероятное. Его приглашали в Лондон, где он должен был получать гинею в неделю за слушание лекций, таких лекций, которые превосходили самые честолюбивые его мечты! Среди имен, плывущих у него перед глазами, он разглядел Хаксли — Хаксли, а потом Локайера! Какая удача! Приходится ли после этого удивляться, что в течение трех последующих лет все мысли его были заняты только карьерой?

Амелии пришла в голову идея.

— Люси, не преувеличивай. Я…

— Пэм, а ты любишь собак?

Представьте себе мистера Люишема на пути в Нормальную школу естественных наук в начале третьего года обучения. (Теперь это заведение называют Королевским колледжем естественных наук.) В правой руке у него блестящий черный портфель, набитый тетрадями, конспектами и другими принадлежностями для предстоящих занятий, а в левой — книга, которой не хватило места в портфеле, книга с золотым обрезом, аккуратно обернутая в коричневую бумагу.

— Не преувеличивать? Не преувеличивать? Мартин, ты застрелил ребенка! И закопал его на нефтепромысле!

— Да, в одной семье, в которой я жила в Миссури, была собака. Мне она нравилась больше, чем ее хозяева.

Пропущенные нами годы не прошли бесследно; на верхней губе мистера Люишема появились не слишком приметные, но бесспорные усы, рост прибавился еще на один-два дюйма, свободнее стали манеры. Ибо теперь он перестал быть, как в восемнадцать лет, предметом всеобщего внимания; он начал понимать, что значительное число людей с полным безразличием относится к факту его существования. Он утратил былую застенчивость, зато приобрел уверенность в осанке, как человек, которому неплохо живется на свете.

Она расплакалась и большими шагами направилась к двери. Я схватил ее за плечо, попытался остановить. Она вырвалась.

Амелия позвонила Райму домой и позвала к телефону Тома.

Его костюм — за одним исключением — видавший виды и «порыжевший» траур. Он носил траур по матери, умершей более чем за год до возобновления нашего рассказа; она оставила ему имущество, которое в деньгах равнялось почти ста фунтам, и он ревниво хранил их в банке, расходуя только на самое необходимое: на плату за право учения в университете, на книги и на другие принадлежности, которые требовались для его блестящей студенческой карьеры. Ибо, несмотря на неудачу в Хортли, он все же делал блестящую карьеру и, как всеядное пламя, пожирал дипломы один за другим.

— Не трогай меня, мне надо побыть одной.

— У меня вопрос.

— Я и сам был немногим старше!

При взгляде на него, сударыня, вы непременно приметили бы его воротничок с удивительно глянцевитой поверхностью, похожей на мокрую резину. И хотя, в сущности, это не имеет никакого отношения к нашему рассказу, я знаю, что должен объяснить, в чем тут дело, иначе вы будете невнимательны к моему дальнейшему повествованию. Есть в Лондоне тайны, но откуда этот странный глянец на белье? «Дешевые прачки всегда пересинивают вещи, — утверждаете вы. — Его воротничок должен быть в синих потеках, потертый на сгибе, с бахромой вокруг петли и будет врезаться в шею. Но этот глянец…» Приглядитесь поближе и дотроньтесь пальцем — он холодный и влажный, как стена склепа! Дело в том, сударыня, что это патентованный непромокаемый воротничок. Перед сном его нужно потереть зубной щеткой и повесить для просушки на спинку стула, и утром он как новенький. Это был его единственный воротничок, на нем он экономил в неделю по крайней мере три пенса, что для будущего педагога, состоящего на обучении в Южно-Кенсингтонской школе и существующего на гинею в неделю, жалованную ему по-отечески заботливым, но скупым правительством, составляет значительную сумму. Этот воротничок явился для Люишема великим открытием. Он увидел его в витрине магазина: воротничок лежал на дне стеклянного аквариума, и над ним тоскливо метались золотые рыбки. Люишем сказал себе, что ему, пожалуй, по душе этот глянец.

— Выкладывай.

Единственное мое оправдание. Единственное, что позволяло мне спокойно спать по ночам. Что я был так молод и никак нельзя было допускать, чтобы я угодил в такую ситуацию.

— Кто-нибудь на Джексона претендует?

Но вот ярко-красный галстук у него на шее — это вещь неожиданная. Ярко-красный галстук, какой носят кондукторы Юго-Западной железной дороги! Больше ничего щегольского в его облике не было, даже тешившие его тщеславие очки были давным-давно заброшены. Задумаешься, пожалуй… Где вы видели толпу людей в красных галстуках, которые как будто что-то символизируют? Придется сказать правду. Мистер Люишем стал социалистом!

— Нет. Пока он свободен.

Люси остановилась немного поодаль.

Этот красный галстук был единственным внешним и видимым знаком его внутреннего, духовного развития. Несмотря на большую учебную нагрузку, Люишем к этому времени одолел и Батлеровскую «Аналогию» и некоторые другие книги; он возражал, сомневался, в ночной тиши взывал к богу, моля его о «вере» — «вере», которую следовало даровать немедленно, если небо ценит преданность мистера Люишема, и которая тем не менее так и не была дарована… Теперь свою судьбу на этом свете он не представлял себе больше в виде длинного ряда экзаменов, ведущего к далекой адвокатуре и политической деятельности «в либеральном духе» (D.V.)[13]. Он начал понимать некоторые стороны наших социальных порядков, которые в Хортли не бросались в глаза; познакомился с тем гнетущим чувством тоски, полного отчаяния и муки, которые окрашивают жизнь столь многих обывателей современного Лондона. Один яркий контраст как символ навсегда запомнился ему. Он видел бастующих угольщиков во дворах Вестборнского предместья, изможденных и голодных, детей, из черной грязи моливших о милостыне, безработных в очереди за бесплатным супом; а двумя улицами дальше, на Вестборн Гроув, — сверкающие вывески переполненных магазинов, непрерывный поток кэбов и карет и такое бурное расточительство, что торопившийся домой усталый студент в мокрых ботинках и мешковатом костюме то и дело застревал в ароматном вихре юбок и жакетов и элегантной нарядной женственности. Несомненно, что неприятные ощущения, которые испытал в ту минуту усталый студент, привели его к определенным выводам. А ведь это лишь одно из постоянно повторяющихся наглядных сопоставлений.

— Можешь считать, что у него уже есть владелец. — Сакс отключила телефон и повернулась к Пэм: — Я приготовила тебе один интересный рождественский подарок.

— Это я понимаю, — сказала она. — Но почему ты мне раньше не рассказывал? Даже после всего случившегося за эти несколько недель.

Люишем был искренне убежден или, если угодно, просто чувствовал, что человек не может быть счастлив, когда другой, рядом, несчастен, и этот крикливый блеск благополучия казался ему преступлением. Он тогда еще верил, что люди сами решают свою судьбу, — всю меру моральной тупости людской, в том числе и своей собственной, ему еще предстояло осознать. Как раз тогда ему случайно попались в руки «Прогресс и нищета»[14] и несколько разрозненных номеров «Общего благосостояния»[15], и он без особого труда усвоил теорию о коварных происках капиталистов и помещиков и справедливых требованиях безвинных страдальцев-рабочих. Он немедленно стал социалистом. Естественно, у него тотчас явилась настоятельная потребность каким-то образом оповестить весь мир о своей новой вере. Поэтому он вышел из дому и (исторический момент!) купил себе тот самый красный галстук!

* * *

— Да я и в самых буйных фантазиях не мог себе представить, что этот инцидент имеет касательство к Саре Техас.

— Цвета крови, пожалуйста, — робко сказал Люишем молодой леди, что стояла за прилавком.

Порой даже самые идеальные часы почему-то не работают.

Я повысил голос и почувствовал себя лучше. Ведь в том, что я говорил Люси, не было ни слова лжи. Я просто предпочел не рассказывать всей правды, почему тогда ушел из техасской полиции. И — положа руку на сердце — совершенно не подозревал, что та окаянная ночь могла иметь касательство к трагической судьбе Сары.

— Какого цвета? — насмешливо переспросила молодая леди за прилавком.

Оторопь берет, когда подумаешь о том, насколько же хрупки эти механизмы. Пятьсот, а то и тысяча мельчайших движущихся деталей, почти микроскопические винтики, пружинки и камни, и все на своем месте. Десятки разнообразных частей, движущихся по-разному, но с удивительной согласованностью… Опасность поломки существует всегда, и причины ее бесчисленны. Иногда виною всему просчет часовщика, иногда в механизм попадает бракованный кусочек металла, иногда владелец пережимает пружину при заводе. Порой просто роняет часы. Бывают случаи, когда внутрь попадает влага.

Я покачал головой, дрожа всем телом.

— Ярко-алого, пожалуйста, — вспыхнув, ответил Люишем.

Нужно принимать во внимание и те случаи, когда часы идеально идут в одном месте и отказывают в другом. Даже прославленные «Ролекс ойстер перпетуал», революционная для своего времени высококлассная и дорогая модель — наручные часы для ныряльщиков, — не способны противостоять высокому давлению под большой толщей воды.

— Не понимаю, — сказал я. — Не понимаю, какие выводы должен сделать из всего услышанного. Люцифер знает меня, даже ненавидит. Из-за того, что произошло в Техасе? Или по другой причине?

И он потратил большую часть вечера и немало терпения на то, чтобы научиться завязывать этот галстук аккуратным бантом. Подобное занятие было ему в новинку: до сих пор он носил галстуки с уже готовым узлом.

Люси молча смахнула слезы.

И вот теперь, сидя в машине, на которой он приехал из Сан-Диего (не оставляешь никаких следов, если за бензин расплачиваешься наличными и избегаешь платных шоссе), Чарлз Веспасиан Хейл размышлял над тем, что же не сработало в его плане.

Так Люишем провозгласил Социальную Революцию. Когда этот символ на шее у его владельца впервые покинул стены дома, по Бромтон-роуд шествовала орава дюжих полисменов. Люишем направился им навстречу. Он начал напевать. Приняв многозначительный вид, он прошел мимо полисменов с «Марсельезой» на устах…

Я хватался за гнилые соломинки. Они сломаются, едва я за них потяну. Но тем не менее попытался:

Он пришел к выводу, что главной причиной была полиция, а точнее, Линкольн Райм. Хейл сделал все, чтобы предвидеть их шаги. Но в последний момент им все-таки удалось опередить его. Райм совершил то, чего так опасался Хейл, — проанализировав функцию нескольких, на первый взгляд незначительных рычажков и шестеренок, он составил совершенно верное представление о структуре и функции всего механизма Хейла в целом.

Но с тех пор миновало уже несколько месяцев, и теперь красный галстук был просто привычным предметом туалета.

— Может, это недоразумение. Ведь, говоря о Дьяволе, Сара необязательно имела в виду Люцифера.

Впрочем, у Хейла будет много времени, чтобы поразмыслить над своими ошибками и над тем, как избежать их впредь. Сейчас он намеревался немедленно отправиться в Калифорнию. Он взглянул на свою физиономию в зеркале заднего обзора. Волосам вновь вернулся их естественный цвет, он удалил голубые контактные линзы, но коллаген, благодаря которому утолщался нос, щеки делались пухлыми и появлялся двойной подбородок, еще частично оставался под кожей.

Он свернул с Эгсибишн-роуд в железные решетчатые ворота и вошел в вестибюль Нормальной школы. В вестибюле было полно студентов с книгами, портфелями и ящичками для инструментов в руках, студентов, которые стояли и разговаривали, студентов, которые читали вставленные в рамки объявления Дискуссионного клуба, студентов, которые покупали у продавца канцелярских принадлежностей тетради, карандаши, резинки и кнопки. Тут можно было видеть и новичков — студентов, платящих за свое обучение, юношей и молодых людей в черных сюртуках и цилиндрах или костюмах из твида, и бывалых школяров — однокурсников Люишема, разномастных, нескладных, жалких, плохо одетых и охваченных благоговейным страхом; на одном Люишем заметил морскую фуражку с золотым галуном, другой явился в митенках, а третий — в элегантных серых лайковых перчатках. Тут же в толпе крутился Граммет — бессменный библиотекарь.

Люси покачала головой и вышла из комнаты. Я прошел за ней, к двери.

Пройдет несколько месяцев, прежде чем он сможет сбросить те сорок фунтов, которые набрал ради выполнения задания, и снова стать самим собой в полном смысле слова. Хейл чувствовал себя отяжелевшим и вялым после нескольких недель, проведенных в Нью-Йорке. Ему необходимо было вернуться в родные просторы, к любимым горам.

— Когда ты вернешься?

Да, он проиграл. Но, как Хейл часто говорил Винсенту Рейнольдсу, для великого плана Вселенной это не имеет принципиального значения. Его совершенно не расстроил и не испугал арест Шарлотты Аллертон. Аллертонам ничего не было известно о том, кем он на самом деле является (они полагали, что его зовут Дунканом), а первоначальные контакты с ними проходили через посредство в высшей степени осторожных людей, услугами которых он пользовался для поиска заказов.

— Der Zozalist![16] — сострил кто-то.

Степень самообладания, которая потребовалась, чтобы физически не задержать ее в комнате, была мне в новинку.

Более того, теперь он понял, что в его провале был и положительный аспект. Хейл узнал нечто такое, что преобразило его жизнь. Он создал маску Часовщика просто потому, что данный персонаж в его представлении должен был производить жутковатое впечатление и привлечь внимание публики и полиции, соответствующим образом настроенной на подобные типы бесчисленными детективными телесериалами.

Люишем сделал вид, будто не слышит, но краска разлилась у него по лицу. Хорошо бы отучиться от этой привычки краснеть, ведь ему уже двадцать один год. Он старательно не глядел на доску объявлений Дискуссионного клуба, которая извещала, что в следующую пятницу состоится доклад «Д.Э.Люишем о социализме», и пробирался через вестибюль туда, где должен был расписаться в книге прихода и ухода. Но его окликнули, потом еще раз. На какое-то время его задержали рукопожатия и неуклюжие дружеские шуточки его «коллег».

— Когда все обдумаю и обрету ясность, — ответила она. — Придется тебе подождать, Мартин.

Один из студентов указал на него своему земляку — первокурснику:

Но чем больше он входил в роль, тем больше чувствовал, что в этом персонаже обнаружил самое точное воплощение своего истинного «я». Исполнение роли Часовщика стало для Хейла чем-то вроде процесса самореализации. Он увлекся часами, всякого рода старинными хронометрами и самой концепцией времени. (К тому же у него возник совершенно искренний интерес к Дельфийскому механизму. Вообще-то когда-нибудь в будущем можно будет на самом деле заняться его похищением.)

Часть III

— Эта скотина Люишем — ужасный зубрила. В прошлом году он был вторым. Долбит изо всех сил. Но все эти зубрилы — страшно ограниченные люди. Экзамены, Дискуссионный клуб, снова экзамены. Они, наверное, и слыхом не слыхали, как живут люди. За целый год и близко-то к мюзик-холлу не подойдут.

Часовщик…

Люишем услышал пронзительный свист, бросился к лифту и успел вскочить в кабину перед самым отправлением. Света в кабине не было, но зато полно черных теней; различить можно было только лифтера. Пока Люишем вглядывался в смутно белеющие перед ним лица, пытаясь догадаться, кто стоит рядом, женский голос назвал его имя.

“Они умирают”

Чарлз Хейл сам ведь был не более чем большими и очень сложными часами. Ими можно пользоваться, как известно, с разными, порой прямо противоположными целями. Радостными, как, например, измерять продолжительность родовых схваток при рождении ребенка. Или страшными — при планировании времени налета с целью уничтожения женщин и детей.

— Это вы, мисс Хейдингер? — спросил он. — Я вас не разглядел. Надеюсь, вы хорошо провели каникулы?

Время превыше нравственности.

9. Элис Хейдингер

Хейл опустил глаза на то, что лежало на сиденье рядом с ним, — золотой карманный брегет. Рукой в перчатке он поднял его, медленно завел — всегда лучше недокрутить, чем перекрутить — и осторожно опустил между двумя кусками специальной прокладки в большой белый конверт. Затем запечатал конверт и повернул ключ зажигания.

Когда лифт остановился на верхнем этаже, Люишем отступил в сторону, чтобы дать возможность выйти из кабины последнему оставшемуся там пассажиру. Это и была та самая мисс Хейдингер, которая окликнула его, она же владелица обернутой в коричневую бумагу книги с золотым обрезом. Больше никто не поднялся наверх. Все остальные пассажиры вышли на «астрономическом» и «химическом» этажах, лишь двое наших героев выбрали на третий год обучения курс зоологии, а зоология размещалась в чердачном помещении. Они вышли из кабины на свет, и ее щеки залил непривычный румянец. Люишем обратил внимание и на перемену в ее туалете. Впрочем, она, вероятно, и ожидала увидеть мелькнувшее на его лице удивление.


РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ С МАРТИНОМ БЕННЕРОМ (М. Б.)
ИНТЕРВЬЮЕР: КАРЕН ВИКИНГ (К. В.), независимая журналистка
Стокгольм
К. В.: Вы застрелили семнадцатилетнего мальчишку?
М. Б.: Да. И оправдывает меня только одно: я был очень молод. Нельзя было допускать, чтобы я угодил в такую ситуацию. Этого оправдания мне лично достаточно. Как его воспринимают другие, уже не моя забота.
(Молчание.)
К. В.: Все-таки я не понимаю. Вы позвонили своему шефу и сказали, что застрелили парня. И что он тогда в точности сказал?
М. Б.: Велел ждать там, пока он не приедет.
К. В.: А разве не надо было вызвать скорую?
М. Б.: Парень уже умер.
К. В.: Но вы просто закопали его. Его родственники…
М. Б.: Знаю. Знаю. В полицейском округе, где я служил, время тогда было сумбурное. В разных обстоятельствах нескольким моим коллегам предъявили обвинение в превышении полномочий. Гориллы из отдела внутренних расследований здорово устали от этих историй. Шеф до смерти боялся, что мой смертельный выстрел станет последней каплей, переполнит чашу. Понимал, что этот вечер означает для него конец карьеры. Если меня осудят за убийство или что-то в этом роде, часть ответственности падет на него. Его вышвырнут с работы, без пенсии. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Американцы беспощадны по части наказаний.
К. В.: У вас никогда не возникало мысли, что вы совершили крайне безнравственный поступок?
М. Б.: Конечно, черт побери, такая мысль возникала. Много, много раз.
К. В.: Вы обсуждали это? С вашим напарником?
М. Б.: После той ночи мы больше вместе не работали. Он попросил о переводе в другой округ, и мы потеряли контакт. Позднее он был убит при исполнении.
К. В.: Вы тогда уже вернулись в Швецию?
М. Б.: Да. Оставил случившееся позади. В ту пору мою жизнь определяли совершенно исключительные обстоятельства. Я словно выбрался из кошмара. Оставил все в Штатах — смертельный выстрел, разочарование в родном отце — и вернулся домой новым человеком. Примерно так.
К. В.: Да, ваш отец. Позднее вы не контактировали?
М. Б.: Несколько лет спустя я снова съездил в Штаты, навестил его. Но он по-прежнему не желал принять меня в свою жизнь.
К. В.: Я плохо помню, как все было, хотя читала что-то в заметках Фредрика. Ваши родители познакомились в США?
М. Б.: Нет, в Швеции, но перебрались в Штаты, чтобы я родился там и получил американское гражданство. Через несколько лет они намеревались переехать в Швецию. Марианна, моя мама, уехала первой, со мной и с вещами. А папа так и не приехал. Он нас бросил.
К. В.: Бросил — тяжкое слово.
М. Б.: Найдите слово получше, если можете.
К. В.: Простите, я не имела в виду ничего такого.
(Молчание.)
К. В.: Извините… тот смертельный выстрел в Техасе.
М. Б.: Да?
К. В.: В записях Фредрика про Лотос-блюз о нем нет ни слова.
М. Б.: Знаю. У меня не было повода упоминать о нем Фредрику. Даже в голову не могло прийти, что это важно. Вдобавок…
К. И.: Что вдобавок?
М. Б.: Вдобавок я вообще вспомнил про этот инцидент, только когда был с Люси в Техасе. Я думал о совершенно других вещах. Например, об отце. Но про это я Фредрику не говорил. Поэтому в “Лотос-блюзе” нет об этом ни слова.
(Молчание.)
К. В.: Так каким был следующий шаг? Что вы предприняли дальше?
М. Б.: Занялся фотографиями персонала, которые добыла Люси. И, конечно, продолжал ждать, как и раньше.
К. В.: Ждать?
М. Б.: Что умрет еще несколько человек.
К. В.: И они умерли?
М. Б.: Да. Господи, да.




На предыдущем курсе — их дружба длилась уже почти год — Люишему и в голову не приходило, что она может быть хорошенькой. Во время каникул он более или менее отчетливо помнил о ней лишь одно: волосы ее не всегда бывали аккуратно причесаны, и даже когда они были в порядке, она все равно беспокоилась о своей прическе: она не доверяла своим волосам. Он запомнил, как, разговаривая, она то и дело ощупывает их и приглаживает — очень неприятная привычка. Мог бы он сказать и какого цвета они у нее: в общем, довольно светлые, каштановые. Но вот какой у нее рот, он позабыл, забыл, и какие у нее глаза. Она, правда, носила очки. И платье ее ему не запомнилось — какое-то бесцветное и бесформенное.

А между тем они часто виделись. Сначала они слушали разные курсы и познакомились на заседании Дискуссионного клуба. Люишем тогда только открывал для себя социализм. Это послужило поводом для беседы, началом дружбы. Она, видимо, заинтересовалась его своеобразным взглядом на вещи, и по воле случая он частенько встречал ее в коридорах школы, в залах Педагогической библиотеки и в Музее искусств. Спустя некоторое время встречи эти перестали казаться случайными.

Никаких очевидных нитей, ведущих к Часовщику, не было.

16

Райм, Селлитто, Купер и Пуласки сидели в лаборатории Райма на Сентрал-парк-Уэст и просматривали те материалы, которые удалось обнаружить в бруклинском доме преступника.

Большие пьесы всегда разыгрываются в несколько актов. Между актами бывают антракты, и зрители имеют возможность размять ноги и купить прохладительный напиток. Чтобы выдержать новое напряжение. Сам я такой передышки не получал. Жизнь мчалась вперед, и я вместе с нею. Мне казалось, переводить дух не стоит. Судьба, или что уж это было, распорядилась иначе.

Впервые в жизни Люишем вообразил, что одарен талантом красноречия. Она решила подогреть его честолюбие — задача не из трудных. Она нашла, что у него исключительные способности и что она сумеет направлять их; в действительности ей удалось лишь разжечь его тщеславие. Она тоже числилась при Лондонском университете, и в июле они вместе держали переходный экзамен по естественным наукам — с ее стороны это был не совсем разумный шаг, — что послужило, как и всегда в подобных случаях, к их дальнейшему сближению. Она провалилась на экзамене, что, впрочем, никоим образом не уменьшило уважения к ней Люишема. В дни экзаменов они беседовали о дружбе вообще и прочих вещах, прогуливаясь во время перерыва по Берлингтонскому пассажу, а Берлингтонский пассаж откровенно потешался над ее ученой невзрачностью и его красным галстуком, и среди прочего она упрекнула его за то, что он не читает стихов. После окончания экзаменов, расставаясь на Пикадилли, они обещали во время каникул писать друг другу о поэзии и о себе, и она, чуть поколебавшись, одолжила ему томик стихов Россетти[17]. Он начал уже забывать то, что с первого раза было ему вполне очевидно, а именно: что она старше его на три-четыре года.

Амелия Сакс отсутствовала. Она не сообщила, куда направляется. Да, собственно, от нее подобная информация и не требовалась. Она только сообщила Тому, что будет поблизости, если в ней возникнет необходимость, и дала телефон места, где ее можно будет найти. Райм тайком проверил его по справочнику. Оказалось, она дала телефоны основного офиса «Арджайл секьюрити».

Люишем провел каникулы в обществе своего не очень-то любезного, но доброго дядюшки, который был водопроводчиком и плотником. Дядюшка имел шестерых детей, старшему исполнилось одиннадцать; Люишем старался понравиться детям, но в то же время не забывал о своем педагогическом призвании. Кроме того, он усиленно готовился к третьему, заключительному году занятий (в течение которого задался целью свершить нечто великое) и сверх всего освоил еще искусство езды на велосипеде. Думал он и о мисс Хейдингер, и она, как можно судить, думала о нем.

Фотографии лежали в коричневом конверте на столе у Люси. Я забрал конверт к себе в кабинет, положил рядом с другими материалами, которые она раскопала, но не вскрыл. Сил не хватило. Мне требовалась возможность прийти в себя, прежде чем на меня свалятся новые неожиданности. Черта лысого я знал, что ждет впереди.

Впрочем, Райм мгновенно забыл об этом. Все его мысли были заняты поисками Часовщика, кем бы он ни был.

Он спорил на социальные темы со своим дядюшкой, первым местным консерватором. Дискуссионные приемы его дядюшки были чрезвычайно вульгарны. Все социалисты, заявлял он, — воры. Их цель — забрать у человека то, что он заработал, и отдать это «наглым лентяям». А без богачей не обойтись, утверждал он.

Делая ретроспективный анализ происшедшего, Райм составил примерный сценарий событий. О церемонии было объявлено 25 октября, значит, Кэрол и Бад связались с Часовщиком вскоре после названной даты. Он прибыл в Нью-Йорк около 1 ноября — начало аренды бруклинского дома. В середине ноября Амелия Сакс взялась за дело Крили, и вскоре Бейкер с Уоллесом решили с ней расправиться.

Не говоря уже о том, что осталось позади. Десятилетия искусной работы по вытеснению, лишь бы отодвинуть подальше от себя самое страшное, что я совершил и в чем участвовал. Неужели именно Люциферу суждено все это разворошить? Никого другого не нашлось?

— Не будь людей состоятельных, откуда бы я, по-твоему, мог добыть себе пропитание? А? И где ты был бы тогда?

— Где-то в течение следующих нескольких недель им удалось связаться с Часовщиком. Что он там нам говорил, когда мы еще принимали его за Дункана? Об их встрече?

Невозможно, чтобы я его знал.

Социализм, убеждал его дядюшка, придумали агитаторы. Они тянут деньги из подобных ему юнцов и тратят их на шампанское.

— Что кто-то в клубе свел их, — ответил Селлитто, — в клубе, в котором Бейкер якобы пристал к его другу.

Быть такого не может.

После этого разговора на все доводы мистера Люишема он отвечал одним словом: «Шампанское!» — и с издевательским смаком тянул губами воздух.

— Он явно лгал. Никакого клуба не существовало… — Райм покачал головой. — Кто-то их свел. Кто-то знает Часовщика. И возможно, кто-то здесь, в Нью-Йорке. Если бы мы могли найти этих людей, мы бы получили настоящую нить… Бейкер начал давать показания?

Зазвонил один из моих мобильников. Номер этого телефона был только у одного человека. У Бориса. Мафиозного босса, который обещал защитить Беллу и потерял ее.