– Не надо больше ни «детка», ни «Жени», ни «дочка».
– Я все искуплю. – Джакс вытер слезящиеся глаза.
Глядя на его горе – искреннее или притворное, – Женева ничего не испытывала. Если не считать гнева.
– Уйди!
– Но, детка…
– Нет. Просто исчезни!
В очередной раз детектив из Северной Каролины, как специалист-телохранитель, четко и решительно исполнил свой долг. Он поднялся и без лишних слов твердой рукой вывел отца в коридор. Кивнул Женеве с порога, ободряюще улыбнулся и закрыл дверь, оставив девушку наедине с собой.
Глава 36
Пока девушка и отец разговаривали наверху, Райм и его помощники искали ниточки, которые вывели бы на вероятные ограбления ювелирных салонов. Безрезультатно.
Материалы Фреда Делрея ничего не дали. Отчетов по линии Интерпола и от местных следственных органов, которые бы имели отношение к делу, также не поступало.
Райм разочарованно качал головой, когда зазвонил телефон.
– Райм слушает.
– Линкольн, это Паркер.
Специалист по анализу документов, который занимался запиской, найденной на квартире у Бойда.
Кинкейд с Раймом обменялись вопросами о здоровье и семейных делах. Райм узнал, что подружка Паркера, специальный агент Маргарет Лукас, здорова, как и оба его ребенка, Робби и Стефи.
Сакс попросила Паркера передать от нее привет, после чего Кинкейд перешел к делу:
– Я занимался вашим письмом, с тех пор как получил сканированную копию. Характеристика на автора у меня готова.
Почерковедческая экспертиза не позволяет установить личность по начертанию букв. Такой анализ имеет смысл при сравнении двух разных документов, например, для выявления фальшивки. Но Райма сейчас интересовал другой аспект. Паркер Кинкейд вел речь о том, что вычленил характерные особенности личности автора, основываясь на его языковых навыках. Это могло значительно облегчить установление личности подозреваемого. К примеру, грамматико-синтаксический анализ записки с требованием выкупа в деле о похищении ребенка Линдбергов позволил получить точный психологический портрет похитителя – Бруно Хауптманна.
С присущим ему рабочим энтузиазмом Кинкейд продолжал:
– Есть кое-что интересное. Записка у вас там рядом?
– Прямо перед глазами.
Чернокожий девушка, пятый этаж в этот окно. 2 октебря около 08:30. Видел мой грузовой фургон когда он стоял за Ювелирный биржа. Видел много чтобы догадатся о планах меня. Убей ее.
– Начнем с того, – сказал Кинкейд, – что писал иностранец. Синтаксис и орфография явно хромают. В записи даты сначала стоит число, а потом месяц. И время он указал в двадцатичетырехчасовом формате. Американцы так не делают. А вот еще одна значимая деталь. Он…
– Или она, – перебил его Райм.
– Я склоняюсь к тому, что автор – мужчина, – возразил Кинкейд. – Поясню чуть позже. Решающей характерологической деталью можно считать особую притяжательно-генетивную конструкцию.
– Чего-чего? – переспросил Райм.
– Притяжательно-генетивная конструкция. Это такая форма для выражения принадлежности. В одном месте ваш объект пишет «мой грузовой фургон».
– Так, нашел, – пробежав глазами записку, сказал Райм.
– Но ниже есть и такая фраза: «о планах меня». Это наводит меня на мысль, что писал араб.
– Араб?
– Ну я бы сказал, с вероятностью девяносто процентов. В арабском есть такая притяжательная конструкция, называется «i.daafah». Образуется она, как правило, так: «машина-Джон», то есть «машина Джона». Или, в вашем случае, «планы меня». Но по правилам арабской грамматики предмет обладания должен обозначаться одним словом. «Грузовой фургон» с притяжательным значением для арабского невозможен, поскольку фраза состоит из двух слов и не может использоваться «i.daafah».
– Замечательно, Паркер, – сказала Сакс. – Не очень понятно, но замечательно.
Из громкоговорителя донесся приглушенный смех.
– Должен сказать, Амелия, что в последние годы все, кто занимается расследованием преступлений, усиленно налегли на арабский.
– Отсюда ты делаешь вывод, что это мужчина.
– А ты часто ловишь преступниц-арабок?
– Не так чтобы очень… Еще что-нибудь есть?
– Если нужно, присылайте еще образцы для сравнительного анализа.
– Ловлю на слове.
Райм поблагодарил Кинкейда и отключил звонок. Уставился на доску для записей, покачивая головой, затем саркастически усмехнулся.
– Что надумал, Райм?
– Вы же догадываетесь, что он замышляет, да? – зловеще произнес он.
Сакс кивнула:
– Он собирается не ограбить биржу, а взорвать ее.
– Точно.
– Ну разумеется, – спохватился Делрей. – Вот для чего нас засыпали сообщениями о терактах против местных израильтян.
Сакс сказала:
– Охранник из здания напротив музея рассказал, что им ежедневно доставляют бриллианты из Иерусалима… Так, я позвоню на биржу, чтобы срочно очистили здание.
Она вынула сотовый.
Райм посмотрел на доску для записей и обратился к Куперу и Селлитто:
– Фалафель с йогуртом… и грузовой фургончик. Выясните, есть ли поблизости от биржи рестораны, которые предлагают ближневосточную кухню. Если есть, то кто и в какое время развозит заказы. И на какой машине.
Делрей покачал головой:
– Половина ньюйоркцев это едят. Шаурму и фалафель продают на каждом углу. У них… – Агент замолчал, встретившись взглядом с Раймом.
– Уличные лотки!
– Да, вчера у музея я не меньше дюжины насчитал.
– Лучше плацдарма для наблюдения не придумаешь, – выпалил Райм. – А какое прикрытие! Он каждый день привозит туда продукты, так что на него почти не обращают внимания. Так, срочно узнайте мне, кто развозит продукты лоточникам. За дело!
По информации из департамента здравоохранения, разрешение торговать ближневосточной кухней в районе Ювелирной биржи имелось у двух компаний. По иронии судьбы владельцами той, что крупнее, были два брата-еврея. У обоих семьи в Израиле, оба ходят в местную синагогу. Подозревать их было бы глупо.
Вторая компания не имела собственных точек на улице, но поставляла шаурму, кебабы и фалафель с приправами и напитками (плюс неразрешенные мусульманам, но идущие нарасхват хот-доги со свиными сосисками) множеству лоточников, торгующих на Манхэттене. Товар развозился из ресторанчика на Брод-стрит нанятым для этой цели человеком.
В присутствии Делрея и еще не менее десятка полицейских и агентов ФБР владельцы предприятия проявили трогательную сговорчивость. Человека, который занимался развозом, звали Бани Аль-Дахаб. Это оказался саудовец, у которого давно истек срок действия визы. В США он некоторое время работал инженером. Став нелегалом, брался за любую работу: иногда готовил, развозил готовые продукты лоточникам и кафе в Бруклине и Манхэттене.
Ювелирную биржу очистили от персонала и обыскали, но взрывных устройств не нашли. На фургон Аль-Дахаба был объявлен план-перехват; по словам владельцев ресторана, он мог находиться где угодно в городе – строгого расписания не придерживался.
В таких ситуациях Райм обычно начинал нервно ходить из угла в угол… Когда был на ногах.
Где, черт возьми, он сейчас? Разъезжает по городу в фургончике, начиненном взрывчаткой? Что, если он отказался от подрыва биржи и наметил себе новую цель – синагогу или офис «Эль-Аль эрлайнс»?
– Привезите ко мне Бойда, надо на него надавить, – недовольно распорядился он. – Я хочу знать, где этот чертов араб!
В то же мгновение у Купера зазвонил сотовый.
Затем телефон Селлитто, а за ним и трубка Амелии Сакс.
Наконец разразился трелью стационарный телефон в лаборатории.
Звонили из разных мест, но речь шла об одном и том же.
Ответ на вопрос Райма был получен.
Погиб только водитель фургона.
Что можно было бы назвать чудом, учитывая мощность взрыва и то, где это произошло: на пересечении Девятой авеню с Пятьдесят четвертой улицей, прямо в автомобильном потоке.
Ударная волна пошла вверх, сорвав крышу и выбив окна. Градом осколков были ранены несколько прохожих, но основной ущерб пришелся на сам фургон. Горящий остов выкатился на тротуар и врезался в фонарный столб. Пожарный расчет с ближайшей станции на Восьмой авеню быстро сбил пламя и оцепил место происшествия. Спасать водителя было поздно: два оставшихся от него самых крупных куска разлетелись на приличное расстояние.
Бригада саперов зачистила место, и полиции оставалось только дождаться дежурного патологоанатома и бригаду криминалистов.
– Чем это пахнет? – спросил долговязый, с залысиной, детектив из местного участка. Ему явно было не по себе от запаха, который он принял за вонь горелого человеческого мяса. Вот только пахло вполне аппетитно.
Глянув на позеленевшее лицо детектива, один из саперов усмехнулся:
– Это шаурма.
– Как-как? – переспросил детектив, решив, что это какой-то особый жаргон, обозначающий нечто уж вовсе отвратительное.
– Вот. – Рукой в латексной перчатке сапер показал кусок поджаристого мяса, понюхал. – Вкуснятина.
Долговязый детектив усмехнулся, стараясь не подавать вида, что его вот-вот вырвет.
– Баранина.
– А?..
– Водитель развозил еду. Работа у него такая. Грузовой отсек фургона завален мясом… фалафель, шаурма – всякое такое дерьмо.
– Ага, понятно. – Но легче копу явно не стало.
В ту же секунду, скрипя тормозами, подлетел красный спортивный «камаро» и уткнулся носом в натянутую вокруг места взрыва желтую ленту. Настоящий ураган на колесах. Из открывшейся дверцы появилась сногсшибательная красотка с рыжими волосами и, оглядев место происшествия, кивнула стоящему в стороне детективу.
– Привет, – отозвался тот.
Женщина-детектив подключила к рации гарнитуру, подала рукой знак подъезжающему фургону с бригадой криминалистов и несколько раз глубоко втянула носом воздух. Понимающе кивнула.
– К осмотру еще не приступила, – сказала она в микрофон, – но, судя по запаху, Райм, он весь наш.
Долговязый лысеющий детектив нервно сглотнул и скороговоркой выпалил:
– Я сейчас, отлучусь на минутку.
После чего поспешно бросился к ближайшему кафе «Старбакс», думая об одном: как бы вовремя добраться до туалета.
В сопровождении детектива Белла Женева спустилась в лабораторию мистера Райма. Она глянула на отца, и тот устремил на нее большие, по-собачьи жалобные глаза.
Черт!
Она отвела взгляд.
Мистер Райм сказал:
– У нас есть для тебя новость. Человек, который нанял Бойда, мертв.
– Мертв? Тот, что собирался ограбить Ювелирную биржу?
– Все оказалось не совсем так, как мы полагали, – ответил мистер Райм. – Мы… ладно, признаю: я считал, что преступник планирует ограбление. Но нет – он собирался устроить там взрыв.
– Террористы?
Мистер Райм кивнул на прозрачный файл, который Амелия держала в руках. Внутри лежало послание, адресованное «Нью-Йорк таймс». В нем говорилось, что взрыв на Ювелирной бирже – очередной акт священной войны против сионистского Израиля и его союзников. Бумага полностью совпадала с той, на какой была написана записка об убийстве Женевы и нарисована карта Западной Пятьдесят пятой улицы.
– Кто он такой? – спросила Женева, напряженно пытаясь вспомнить фургончик или человека подходящей внешности, которых могла видеть неделю назад из окна музея. Все тщетно.
– Нелегал из Саудовской Аравии, – сказал детектив Селлитто. – Работал на ресторанчик в Манхэттене. Владельцы, само собой, в шоке – видимо, думают, мы считаем их заведение прикрытием для Аль-Каиды. – Он фыркнул. – Ну, мы этого тоже не исключаем, будем проверять. Пока претензий к ним нет: оформлено гражданство, давно живут в США, у некоторых даже сыновья в армии. Но понервничать им еще придется.
– Самое удивительное, – подхватила Амелия, – что Бани Аль-Дахаб, по всем данным, никак не связан с другими лицами, подозреваемыми в терроризме. Никто из его знакомых не смог подтвердить, что он встречался с экстремистами и фанатиками; мечеть, в которую он ходил, характеризовалась умеренными политическими и религиозными взглядами. Обыск на квартире тоже не дал улик, указывающих на участие в террористических организациях. Сейчас на предмет возможных связей с фундаменталистами проверяются записи его телефонных звонков.
– Мы продолжаем поиск улик, – сказал мистер Райм, – но с вероятностью в девяносто девять процентов можно сказать, что он действовал в одиночку. Думаю, это значит, что опасность тебе больше не угрожает.
Он подкатил кресло к столу и оглядел пакетики с обгорелыми кусочками пластика и металла. Затем обратился к мистеру Куперу:
– Мэл, занеси в таблицу: взрывчатка типа «товекс», кусочки радиодетонатора… корпус, провода, фрагмент запального капсюля. Устройство было упаковано в почтовую бандероль, адресованную директору Ювелирной биржи.
– Почему бомба сработала раньше времени? – спросил Джакс.
Мистер Райм объяснил, как опасно использовать радиоуправляемый заряд в условиях города, где полным-полно фонового радиоизлучения: детонаторы на стройплощадках, портативные рации, бессчетное множество других источников.
– Или он себя сам подорвал, – добавил Селлитто. – Возможно, прослышал, что Бойд арестован, а на бирже вовсю ищут бомбу. Наверно, понял, что его скоро возьмут.
Женева почувствовала неловкость. Эти люди вдруг словно от нее отдалились. Причины, по которой они здесь собрались, больше не существовало. Что до отца, он казался ей еще больше чужим, чем полицейские. Женеве захотелось вернуться в подвальчик, к своим планам о колледже, к мечтам о Флоренции и Париже.
Неожиданно она поймала на себе пристальный взгляд Амелии.
– Что теперь будешь делать? – спросила детектив.
Женева посмотрела на отца. А что теперь будет? У нее объявился родственник, все так. Только ему даже в городе оставаться запрещено. Ее снова попытаются отправить в приют.
Амелия перевела взгляд с Женевы на Линкольна Райма:
– Пока дело не утрясется, почему бы не оставить все как есть? Пусть Женева пока поживет у тебя.
– Здесь? – удивилась девушка.
– Твой отец должен вернуться в Буффало, чтобы решить там свои вопросы.
«Как будто остаться с ним – это вариант», – подумала Женева, но промолчала.
– Отличная мысль. – Голос Тома. – Стало быть, решено. Ты остаешься здесь.
– Ну что, согласна? – спросила Амелия.
Женева не понимала, почему все так хотят, чтобы она осталась. Она с самого начала ожидала подвоха. Или в ней просто говорит подозрительность, воспитанная долгими годами одиночества? Вдруг вспомнилось старое присловье: «Твоя семья там, где ты ее найдешь».
Она решилась:
– Конечно, согласна.
* * *
Два охранника привели закованного в наручники Томпсона Бойда в лабораторию Райма и предъявили его детективам. Женева находилась в комнате наверху, на этот раз под присмотром Барб Линч.
Райм редко изъявлял желание встретиться с преступником лицом к лицу. Как ученого в работе его привлекал азарт, жажда погони, а не физическое воплощение подозреваемого. Злорадствовать перед пойманным им человеком желания он не имел. Оправдания и мольбы оставляли его равнодушным, угрозы не задевали.
Сейчас он хотел быть абсолютно уверенным, что жизни Женевы Сеттл больше ничто не грозит. Хотел лично оценить преступника.
Бойд, весь замотанный бинтами после схватки с Сакс, обвел лабораторию взглядом. Оборудование, таблицы на досках. Инвалидное кресло.
Ноль эмоций – ни искорки удивления, ни проблеска интереса. Даже когда он увидел Сакс, только кивнул. Словно забыл, что она едва не выбила ему булыжником все мозги.
«Когда его спросили, что он чувствовал, когда сидел там на стуле, он сказал, что никак, ничего не чувствовал. Только вроде как онемение. Ближе к концу он часто так говорил, что чувствует онемение».
– Как вы меня нашли? – спросил он.
– Пара мелких деталей, – ответил Райм. – Во-первых, ты выбрал не ту карту из колоды таро. Она навела меня на мысль о казнях.
– «Повешенный». – Бойд кивнул. – Верно. Об этом я не подумал. Мне она показалась достаточно устрашающей. Оставил, чтобы сбить вас с толку.
– Фамилию мы вычислили, – продолжил Райм, – благодаря твоей привычке.
– Привычке?
– Насвистывать.
– Тоже верно. Стараюсь сдерживаться, когда на деле, но иногда само собой вырывается. Значит, вы разговаривали…
– Да, поговорили кое с кем из Техаса.
Бойд кивнул и, щуря саднящие глаза, уставился на Райма:
– Значит, вы знаете о Чарли Такере? Этом жалком подобии человека. Он отравлял моим людям последние дни жизни, грозил им адским пламенем, нес всякую чушь про Иисуса и прочее.
«Мои люди…»
– Бани Аль-Дахаб был единственным твоим заказчиком? – спросила Сакс.
Бойд удивленно сморгнул – впервые на его лице промелькнула настоящая человеческая эмоция.
– Как?..
Он замолчал.
– Бомба сработала раньше времени. Или он покончил с собой.
Бойд отрицательно мотнул головой.
– Нет, самоубийцей он не был. Скорее бомба детонировала случайно, неаккуратный он был человек… чересчур порывистый. Все делал не по инструкции. Наверное, поспешил с приведением в боевую готовность.
– Как вы с ним встретились?
– Он мне позвонил. Узнал от кого-то в тюрьме мое имя. Исламские связи.
Вот оно что. Райм долго гадал, как охранник из техасской тюрьмы мог спутаться с исламистами.
– Чокнутые, – сказал Бойд. – Но деньги у них есть, у арабов.
– А Джон Эрл Уилсон? Он собирал для тебя взрывные устройства?
– Так точно, сэр. Джонни. – Киллер помотал головой. – Вам и о нем известно? Должен признать, вы молодцы.
– Где его найти?
– Понятия не имею. Мы оставляли сообщения на ящике голосовой почты с уличных автоматов. Встречались всегда в людных местах. Ни разу лишним словом не обменялись.
– Об Аль-Дахабе и бомбах с тобой будут беседовать федералы. Мы хотим знать насчет Женевы. Кто-то еще желает ей навредить?
Бойд мотнул головой.
– Судя по тому, что он мне рассказывал, Аль-Дахаб был одиночкой. Может, и связан с кем-то на Ближнем Востоке, но здесь – ни с кем. Никому не доверял.
Сакс зловеще предупредила:
– Если ты лжешь, если с ней что-то произойдет, мы позаботимся, чтобы остаток жизни показался тебе адом.
– Каким образом? – как будто с искренним интересом спросил Бойд.
– Ты убил библиотекаря, доктора Бэрри. Пытался убить офицера полиции. Тебе светит несколько пожизненных сроков. Мы также детально расследуем смерть девушки, погибшей вчера на Кэнал-стрит. Кто-то столкнул ее под колеса автобуса недалеко от того места, где ты уходил с Элизабет-стрит. Сейчас твои фотографии просматривают свидетели. Свободы тебе не видать.
Бойд дернул плечами:
– Мне все равно.
– Тебе безразлично? – спросила Сакс.
– Знаю, вам меня не понять. И за это я вас не виню. Но, видите ли, тюрьма мне не страшна. Задеть вы меня ничем не сможете – я уже мертвец. Убить кого-то или спасти чью-то жизнь – мне все одно. – Он посмотрел на Амелию, которая сверлила его взглядом, и сказал: – Узнаю ваш взгляд. Вы сейчас думаете: что же это за выродок? Ну, вы меня таким и сделали.
– Неужели? – спросила Сакс.
– Вам известно, кем я работал.
– Приводил в исполнение смертные приговоры, – сказал Райм.
– Так точно, сэр. И вот что я вам расскажу: можно найти имена всех, кого на законных основаниях казнили в этой стране. Их очень много. Можно найти имена губернаторов, которые дожидались полуночи или утра, чтобы утвердить помилование. Имена всех жертв, убитых приговоренными, а часто также имена их родственников. Но догадываетесь, чьих имен вы никогда не найдете? – Он оглядел стоящих вокруг полицейских. – Наших. Имена тех, чья работа – нажимать кнопку… исполнителей. О нас не помнят. Каждый любит порассуждать о том, как смертная казнь влияет на семьи приговоренных, на общество, на семьи жертв. Не говоря уже о том человеке, которому отведена роль овцы на заклание. А на нас, исполнителей, всем плевать, никто не задумывается, что происходит с нами.
Как день за днем проводишь с людьми, которые должны умереть. Как постепенно их узнаешь, беседуешь с ними обо всем на свете. Как чернокожий парень спрашивает у тебя, почему если белый совершил точно такое же преступление, вместо смерти он получает пожизненное, а иногда отделывается и того легче. Как мексиканец клянется тебе, что не насиловал и не убивал ту девочку… просто зашел взять пива в универмаг, но вдруг заявляются полицейские, и ты не успеваешь глазом моргнуть, как уже в камере смертников. А спустя год, как человек в могиле, по анализу ДНК выясняется, что взяли не того.
Конечно, даже те, кто действительно виноват, тоже люди. Вот так живешь рядом с ними день за днем, стараешься пристойно к ним относиться, потому что они нормально относятся к тебе. Привыкаешь к ним, узнаешь, а потом… потом убиваешь. Лично. Своими руками: жмешь на кнопку, опускаешь рубильник… Это тебя меняет.
Знаете, как говорят? Наверняка слышали: «Мертвец идет». Имеется в виду заключенный-смертник. На самом деле это про нас, про тех, кто приводит в исполнение приговор. Мы – мертвецы.
– А как же твоя подружка? – глухо сказала Сакс. – Как можно было стрелять в нее?
Бойд помолчал. Впервые за весь разговор лицо его сделалось мрачным.
– Я раздумывал насчет этого выстрела. Надеялся, вот-вот придет чувство, что не должен стрелять. Что она слишком много для меня значит. И я бы ее оставил, а сам попробовал убежать, и будь что будет. Только… – Он потряс головой. – Ничего не случилось. Я смотрел на нее и чувствовал лишь онемение. Но знал, что выстрелить смысл есть.
– А если вместо нее дома были бы дети? – потрясенно спросила Сакс. – Ты бы стал в них стрелять, чтобы уйти?
Секундная пауза, пока он размышлял.
– Мэм, думаю, мы оба знаем ответ. Ведь это бы точно сработало, верно? Вы бы остались, чтобы попытаться спасти девочек, вместо того чтобы меня догонять. Как говорил мой отец: «Вся разница в порядке величины».
Его лицо вновь приняло безмятежный вид, как будто после долгих споров с самим собой он наконец ответил для себя на какой-то важный вопрос.
«„Повешенный“… Часто карта предрекает подчинение обстоятельствам, отказ от борьбы, смирение с тем, что есть».
Он посмотрел на Райма.
– Теперь, если не возражаете, думаю, мне пора возвращаться домой.
– Домой? – Недоуменный взгляд…
– В тюрьму.
Словно: «Как еще это можно понимать?»
Отец и дочь вышли из вагона метро на Сто тридцать пятой улице и направились в сторону школы Лэнгстона Хьюза.
Женева не хотела, чтобы он с ней шел, но Джакс сказал, что будет за ней присматривать. Мистер Райм с детективом Беллом тоже встали на его сторону. Кроме того, завтра ему предстояло вернуться в Буффало. Что ж, можно и потерпеть пару часов.
Джакс кивнул в сторону путей:
– Мне нравилось расписывать поезда. Краска на них хорошо держалась… Я знал, что мои работы увидит много народу. В семьдесят шестом расписал целый вагон. Тогда отмечали двухсотлетие независимости, в порту на причале было полно океанских лайнеров. Я изобразил такой корабль на фоне статуи Свободы. – Он рассмеялся. – Говорят, управление метрополитена почти неделю не трогало этот кусок. Может, просто не до того было, но мне приятнее думать, что кому-то там понравилась моя работа.
Женева только что-то проворчала. Ей было что рассказать по этому поводу. Впереди виднелись леса вокруг здания, где она работала до увольнения. Как бы ему понравилось, что ее работа заключалась в оттирании граффити? Может, она даже стерла какие-нибудь его куски. Ее так и подмывало рассказать, но она промолчала.
У первого работающего таксофона на бульваре Фредерика Дугласа она остановилась и начала рыться в поисках мелочи. Отец протянул ей сотовый.
– Не надо.
– Возьми.
Женева, словно не слыша, опустила несколько монет в аппарат и набрала номер Лакиши. Отец тем временем убрал мобильник в карман, отошел на край тротуара и принялся глазеть по сторонам.
В трубке раздался голос подруги:
– Алло?
Женева отвернулась.
– Киш, все закончилось.
Она рассказала про ювелирную биржу, про готовящийся теракт.
– Ничё се, вот дерьмо! Террористы? Я просто в шоке. Ты как сама?
– Нормально.
Женева услышала, как с ее подругой заговорил чей-то голос… мужской. Лакиша зажала трубку ладонью. Приглушенный обмен репликами походил на серьезную перепалку.
– Киш, ты там?
– Да-а.
– Кто там с тобой?
– Да так, никто. Ты теперь где? Не в прежнем подвале, надеюсь?
– Пока там же, где я тебе уже говорила: с тем детективом и его подругой. Помнишь, тот, в инвалидной коляске?
– Так ты у них?
– Нет, я сейчас в центре. Иду в школу.
– В школу? Сейчас?
– Надо забрать задания.
Киш помолчала.
– Короче, подруга, встретимся тогда в школе. Надо с тобой увидеться. Ты когда там будешь?
Женева обернулась на стоящего неподалеку отца: руки в карманах, по-прежнему озирает окрестности. Она решила пока никому о нем не говорить.
– Киш, давай отложим до завтра. Времени сейчас просто нет.
– Ну-у-у-у, подруга.
– Серьезно, лучше на завтра.
– Как скажешь.
Киш положила трубку, но Женева помедлила, не желая идти к отцу.
Наконец она вернулась к нему, и они продолжили свой путь к школе.
– Вон там, в трех-четырех кварталах, знаешь что было? – он показал рукой влево.
– Нет, – буркнула Женева.
– Я тебя как-нибудь туда свожу. Сто лет назад на том месте застройщик по фамилии Кинг отгрохал три огромные многоквартирки и целую кучу особняков. Нанял трех лучших в стране архитекторов. Чудные вышли домишки. Официально застройка называлась «Жилой квартал Кинга». Красивые здания, но дорогие. Уильям Хенди там обитал какое-то время. Знаешь его? Отец блюза, лучше музыканта в истории нет. Мне там доводилось писать кусок. Я не рассказывал? Баллонов тридцать извел, не меньше. Не какой-нибудь тэг кинул, а целых два дня старался… портрет самого Хенди. Даже в «Таймс» фотографию напечатали. Кусок долго оставался нетронутым…
Женева замерла на месте, хлопнула руками по бокам.
– Хватит!
– Жени, что такое?
– Просто хватит, и все. Слышать ничего не хочу.
– Но…
– Мне глубоко плевать на все, о чем ты рассказываешь.
– Я понимаю: ты на меня злишься, детка. Неудивительно после всего. Послушай, я сделал ошибку… – Голос его сорвался. – Но это в прошлом. Я изменился, все теперь будет у нас по-другому. Впредь для меня главное – ты, я уже не такой, как был, когда жил с твоей матерью. Тебя мне и следовало спасать в первую очередь… только не той глупостью, за которую я отправился в Буффало.
– Да нет же! Ты не понимаешь! Дело не в том, что ты сделал – мне противен весь этот мир, которым ты живешь. Мне плевать на этот твой квартал Кинга, плевать на «Коттон-клаб», на гарлемский Ренессанс. Мне не нужен твой Гарлем, терпеть его не могу. Здесь сплошь оружие, наркотики, изнасилования. Тебя могут ограбить ради дешевых позолоченных побрякушек или пояса для похудания. У девчонок на уме только одно: чьи косички и дреды круче. А…
– …а на Уолл-стрит процветают инсайдерские спекуляции, в Нью-Джерси – мафия, в Весчестере люди живут в трейлерных парках.
Женева его не слушала.
– Парни думают только о том, как бы затащить девчонку в постель. Люди, которые на нормальном языке разговаривать не умеют…
– Что плохого в ААПД?
Женева запнулась.
– Откуда ты про него знаешь?
Джакс сам никогда не пользовался языком гетто – отец всегда следил, чтобы сын прилежно учился (по крайней мере пока тот не забросил школу и не начал портить городскую собственность). Однако большинство обитателей Гарлема и не подозревали, что официально их манера общения называется афро-американским просторечным диалектом.
– Я доучивался, пока мотал срок. Получил свидетельство о среднем образовании, даже сдал год колледжа.
Женева промолчала.
– В основном по языковой части. Вряд ли такое образование поможет найти работу, но меня и раньше привлекали слова. Помнишь, я всегда любил книги. Я тебя и читать научил… Изучал нормативный английский и просторечный диалект тоже. Ничего зазорного я в нем не вижу.
– Но ты им не пользуешься, – резко сказала Женева.
– Я вырос в семье, где говорили на нормативном. Вот по-французски и на мандинго я тоже не говорю.
– Мне тошно на каждом шагу слышать кривой английский.
Отец только пожал плечами:
– Многое из того, что сейчас считается просторечием, было нормой для староанглийского. Даже знать так разговаривала, и в Библии часто встречаются такие слова. Это вовсе не диалект чернокожих, как многие уверяют. Кое-что живет в языке еще со времен Шекспира.
Женева рассмеялась:
– Да-да, попытайся найти работу со знанием ААПД.
– Ну а если, к примеру, на то же место претендует какой-нибудь француз или, скажем, русский? Думаешь, босс не даст им возможности показать себя в деле? Выслушает, что они о себе скажут, посмотрит, стараются ли, хорошо ли соображают, и не важно, на каком английском они говорят. Другое дело, если наниматель использует манеру речи как предлог, чтобы отказать человеку в работе. – Он усмехнулся. – В ближайшие несколько лет ньюйоркцам стоит подумать о том, чтобы выучить испанский или китайский. Чем ААПД хуже?
Его рассуждения только сильнее разозлили Женеву.
– Жени, мне нравится наш диалект. Для меня он звучит естественно, дает мне чувство того, что я свой. Послушай, ты справедливо обижаешься на меня за то, что я натворил. Но не стоит обижаться на то, кто я есть и откуда мы происходим. Здесь наш дом. А ты знаешь, что делать со своим домом: менять то, что требует перемен, и гордиться тем, чего изменить не в силах.
Женева зажмурилась, закрыла лицо руками. Долгие годы она мечтала, чтобы кто-нибудь из родителей был рядом. Ну пусть не оба, так хоть один человек ждал бы ее из школы, проверял уроки, будил по утрам. А когда она худо-бедно привыкла жить в одиночестве, решила во что бы то ни стало вырваться из этого Богом забытого места, прошлое вдруг настигает ее и начинает вертеть, душить и утягивать за собой.
– Только мне не этого надо, – прошептала она. – Я хочу большего, чем здешний бардак. – Она обвела рукой вокруг себя.
– Женева, детка, я прекрасно тебя понимаю. Я только рассчитываю, что мы поживем здесь еще пару лет вместе, пока ты не упорхнешь в большой мир. Позволь мне восполнить то, чего мы с матерью тебе недодали. Ты достойна всего на свете… Но, милая, скажи: ты можешь назвать хоть одно место, где все идеально? Где улицы вымощены золотым кирпичом? Где каждый любит своего соседа? – Он усмехнулся: – Говоришь, что вокруг бардак? Чертовски верно подмечено. Только, детка, где бардака нет?
Он обхватил ее за плечи, притянул к себе. Женева напряглась, но отстраняться не стала. Они продолжили путь к школе.
Лакиша Скотт сидела на скамейке в парке Маркуса Гарви уже полчаса после смены в ресторане, где работала официанткой.
Закурив очередную сигарету, она подумала: «Есть то, что мы делаем, потому что нам хочется, а есть то, что нам приходится делать. Вопрос выживания».
И сейчас она готовилась к тому, что сделать придется.
Какого хрена?! Женева могла бы просто сказать, что после такой передряги собирается уехать к чертовой матери из Нью-Йорка и больше не возвращаться!
Куда когти рвешь? В Детройт или Алабаму?
Киш, извини, но больше мы не увидимся. В смысле уже никогда. Прощай.
И никаких бы тогда проблем.
Ну почему-почему-почему?..
Так нет же, ей надо было точно сказать, где ее можно найти в ближайшие часы. Теперь у Киш нет повода ее упустить. Конечно, говоря с Женевой по телефону, Киш сыпала уличными словечками, чтобы та ничего не заподозрила. Но сейчас, сидя здесь наедине с собой, Киш погружалась в отчаяние.