– Что вы хотите этим сказать? – недовольно спросил начальник полиции.

– Я бы сказал, что эти деньги настоящие, – наконец, вынес вердикт эксперт.

– Что?! – невольно выдохнул Вольф. – Этого не может быть!

– Видите ли, я исхожу из фактов. Не подлежит сомнению то, что бумага самая что ни на есть настоящая. – Помяв ее в ладони, добавил: – Даже хрустит так же. Водяной знак идеальный, не искажен. Обычно фальшивомонетчикам он удается крайне редко, размываются края, а тут ничего такого мы не видим. – Перевернув банкноту, он продолжил, рассматривая короткие тоненькие штришки через лупу: – Фальшивомонетчикам очень трудно выдержать линии по сетке. В одном месте они могут быть одинаковой длины и равной толщины, а в другом, наоборот, может чередоваться длина и толщина линии. Мы, эксперты, называем такие вещи «ловушками». Фальшивомонетчики, как правило, в них попадаются. Никакой закономерности быть не должно, иначе мошенник ее усвоит. Это нужно просто знать. Здесь же соблюдены в точности все каноны!

– Такие линии могут произвести фальшивомонетчики?

– Их можно сделать на специальных гравировочных досках. Однако изготовление таких досок – само по себе настоящее искусство. – Эксперт взял следующую пачку денег и осмотрел ее столь же дотошным образом. – Я бы очень хотел сказать вам, что все эти деньги являются искусными фальшивками, но, к сожалению, – он развел руками, – а может быть, и к счастью, должен признать, что они настоящие.

– Это ваше окончательное решение? – обреченно спросил Вольф, холодея.

– Возможно, что где-то и затесались одна или две фальшивые банкноты… Это можно проверить только при углубленном исследовании. Но вы мне ответьте, где сейчас нет фальшивых денег? – Вольф промолчал, лишь только крепче сжав губы. – Вот и я о том же… Лично я буду рекомендовать Имперскому банку, чтобы он принял эти деньги.

– Теперь вы убедились, господин полицейский, что ваш человек лжет? – сурово подал голос Трезеге-Христофоров. – Я требую, чтобы меня немедленно освободили. Иначе я буду вынужден пожаловаться на ваш произвол министру внутренних дел, а то и самому кайзеру!

Из комнат один за другим возвращались полицейские. Встав в полукруг, они хранили молчание, дожидаясь распоряжения начальника полиции.

– Что у вас там? – хмуро поинтересовался Вольф у высоченного унтер-офицера.

– Ничего, господин начальник полиции, обыскали все комнаты.

– Чемодан с деньгами пересчитать и отнести ко мне в карету! – распорядился Вольф.

– Послушайте, это самый настоящий грабеж! Вы не имеете права! – возмутился Трезеге, подавшись вперед.

Крепкие руки полицейских ухватили его за плечи.

– А этого господина – в арестантскую карету; полагаю, что нам будет о чем с ним поговорить.

– Это произвол!

– Вы преувеличиваете, – спокойно отреагировал Вольф.

– Это самый настоящий бандитский налет! – продолжал возмущаться задержанный. – Вы решили забрать мои деньги, а чтобы я вам не мешал, решили упрятать меня за решетку!

Полицейские подхватили под руки сопротивлявшегося Трезеге-Христофорова и поволокли к выходу.

Глава 21

Четырьмя часами ранее…

«Травиата» была любимой оперой Валерия Христофорова. Он просмотрел ее более десяти раз, причем в разных странах и с разными исполнителями, но всякий раз переживал за героиню, как если бы смотрел впервые. С высоты ложи были видны красивые декорации особняка, в котором разместились действующие лица: Альфред Жермон и куртизанка Виолетта. Молодой гость произносит страстный тост про любовь, стараясь обратить на себя внимание знаменитой куртизанки. А когда это удается, то он, завороженный ее красотой и умом, признается ей в любви. Валерий Михеевич невольно напрягся, опасаясь пропустить хотя бы слово, сказанное в ответ. Далее следовал дуэт, в котором куртизанка уверяет юношу, что она не умеет любить, и передает ему цветок камелии, который он должен вернуть, как только цветок завянет… Неожиданно дверь в ложу распахнулась, и Христофоров, к своему немалому удивлению, увидел Феодосию. Невольно нахмурился, осознавая, что произошло нечто непредвиденное, иначе, зная его страсть к опере, она вряд ли стала бы его беспокоить.

– Что стряслось?

Валерий Михеевич недолюбливал Феодосию, даже не зная отчего. Просто не лежала к ней душа, и все тут! От нее как будто так и потягивало недоброй памяти Третьим отделением. Однако, в силу неких причин, Варнаховский всецело ей доверял.

– Я только что от Леонида, – произнесла взволнованно Феодосия.

По коже Христофорова пробежали неприятные мурашки, он едва удержался, чтобы не поежиться.

– Что там стряслось?

– Он сказал, чтобы вы немедленно ехали к нему. Возвращаться домой не стоит; не исключено, что там вас уже ожидает полиция.

– Томас? – коротко спросил Христофоров.

– Да. Его взяла полиция. Мы уверены, что он рассказал о вас Вольфу.

Христофоров посмотрел на сцену. Виолетта уже вручала цветок взволнованному юноше. Некоторое время на сцене было слышно только чистое сопрано актрисы, уверявшей юношу, что она не способна любить, но причина здесь была совершенно иной – просто юноша полюбил смертельно больную женщину, которая не смела открыть ему своих истинных чувств, чтобы не сделать его несчастным до конца жизни.

– Нужно рискнуть, – наконец, решился Христофоров, посмотрев на Феодосию. Грудь у барышни была высокой; странно, что он не замечал этого прежде. – В доме находится пятьсот тысяч марок, их обязательно нужно забрать!

– Если вас поймают, то могут казнить.

На лице девушки отразилось нечто похожее на сожаление. Возможно, что она не столь скверна́, как это показалось ему поначалу.

– Слишком много труда ушло на эти деньги.

Дотронувшись до его плеча, Феодосия печально улыбнулась:

– Тогда вам нужно поторопиться, у вас не так много времени.

Христофоров поднялся и, вздохнув, произнес:

– Впервые мне не удалось до конца посмотреть «Травиату».

* * *

Варнаховский нервно посмотрел на часы. Ожидание затягивалось. Христофорова все не было. В противоположном кресле, в длинном темно-зеленом платье, напоминая гибкую ящерицу, столь же изящную, как и опасную, сидела Феодосия и курила длинную тонкую сигарету из какого-то неестественно черного табака. Отчего-то показное спокойствие барышни раздражало Леонида невероятно. Сам он вряд ли сумел бы высиживать столь преспокойно, ни разу не посмотрев на часы. Варнаховский уже не сомневался в том, что Валерий Михеевич находится в руках полиции: прежде тот был образцом точности, как швейцарские часы. Оставалось надеяться на чудо, которое, как известно, случается крайне редко.

Взгляд Варнаховского упал на пепельницу, заполненную наполовину. Феодосия вообще не считалась с сигаретами; едва сделав две затяжки, она тут же прикуривала следующую, безжалостно вдавливая прежнюю в стекло пепельницы. Табачный дым отчего-то не желал рассеиваться, несмотря на распахнутое окно. Поднимаясь кверху, он скапливался в углах комнаты и зависал под потолком клочковатым туманом.

– Больше ждать не имеет смысла, – наконец произнес Леонид. – Христофоров в руках полиции.

– Что вы намерены делать?

Феодосия вновь вмяла сигарету в пепельницу, получилось как-то уж очень злобно. Через лопнувшую папиросную бумагу на скатерть просыпался табак.

– Надо узнать, где именно он находится, а потом уже что-то предпринимать.

– Полагаю, что им займется сам начальник полиции Рейха Гельмут Вольф. Все-таки не каждый день они отлавливают фальшивомонетчиков.

– Значит, придется обратиться к начальнику полиции, – в задумчивости протянул Варнаховский.

– И что вы ему скажете?

В какой-то момент барышня потянулась за сигаретой, но потом впихнула ее обратно в пачку.

Улыбнувшись каким-то своим мыслям, Леонид отвечал:

– Я найду подходящие слова, чтобы убедить его.

– С Христофоровым все кончено. Надо о нем забыть. Нужно идти дальше. Ему очень повезет, если его отправят куда-нибудь на рудники, а не на гильотину. Если вы пойдете к начальнику полиции, вас ожидает та же участь. Вряд ли мои кураторы пожелают вступаться за фальшивомонетчика.

– Очень напоминает официальное заявление, – хмыкнул Варнаховский.

– Можете понимать и так.

– Вы ничего не понимаете, милая дамочка. Я втравил его в эту историю, и я ему должен помочь.

– Мне придется сообщить о вашем решении Бобровину. Вряд ли ему понравится ваша самодеятельность.

– Мне нет дела ни до вашего Бобровина, ни до Уварова, а если говорить более откровенно, так и до самого государя императора. Я делаю то, что считаю нужным.

– Мне передать ваши слова их высокопревосходительству?

– Передайте, кому считаете нужным. Его сиятельство прекрасно знал, кого брал на службу. Лучше расскажите, что у вас имеется против Вольфа.

– Ничего. У него великолепный послужной список. Неподкупен, честен. Начальником полиции он стал не случайно.

– Лично для меня это ничего не меняет.

– Вижу, что вас не убедить, – вздохнула Феодосия. – Дело куда серьезнее, чем вам может показаться. Нам стало известно, что кайзер поставил Бисмарку условие: если фальшивомонетчики не будут найдены в ближайшее время, он отправит «железного канцлера» в отставку. То же самое ожидает и Вольфа.

– Кажется, я знаю, что нужно делать, – довольно осклабился Варнаховский.

Глава 22

Я – фальшивомонетчик

На следующий день Леонид проснулся рано, прекрасно осознавая, что день этот будет нелегким. Тщательно побрился, облачился в черный сюртук, поймал экипаж и направился к зданию имперской полиции.

Карета остановилась напротив огромного здания, выложенного снаружи плитами темно-серого гранита. Помпезное, высокое, в духе имперских традиций. Где-то на втором этаже располагался кабинет господина Вольфа.

Получив пропуск, Варнаховский поднялся в приемную начальника полиции, где его встретил русоволосый гигант с наивным взглядом.

– Как о вас доложить?

– Скажите ему, что я знаю, где находится главарь фальшивомонетчиков. – Лучезарно улыбнувшись, добавил: – Думаю, он не заставит меня томиться в приемной.

– Как вам будет угодно, – произнес адъютант и тотчас скрылся за дверью. Уже через несколько секунд он вновь появился в приемной и произнес, разглядывая с откровенным любопытством гостя: – Господин Вольф вас ждет.

Одернув сюртук, Варнаховский прошел в просторный кабинет начальника полиции. За большим столом из мореного дуба сидел худощавый человек в полицейском мундире с короткой прической и ухоженной небольшой бородкой. Острый пронзительный взгляд больших глаз будто бы буравил вошедшего. Скрыть от такого человека правду будет непросто.

Скупо улыбнувшись, он показал длинные глубокие морщины, что разрезали его сухие впалые щеки.

– Слушаю вас. Что вы хотели мне сообщить?

– Я и есть тот самый человек, который вам нужен.

– Что вы имеете в виду? – удивленно протянул Вольф.

– Я – фальшивомонетчик, если вам угодно. Именно я, и никто другой, организовал чеканку фальшивых монет, а когда вы узнали, где находится мастерская по их изготовлению, мне пришлось переключиться на изготовление банкнот и казначейских билетов.

– Однако… Вы меня удивляете. Это весьма смело. Вы так уверены, что сможете отсюда выйти после всего того, что сказали?

Вошедший поразительным образом напоминал человека с рисунка.

– Вне всякого сомнения, – сухо улыбнувшись, отвечал Варнаховский. – Чтобы со мной не случилась какая-нибудь неприятность, вы даже лично проводите меня до дверей.

– Хм… Я уже давно состою на полицейской службе, но столь наглое заявление слышу впервые. И что же вы желаете получить, так сказать, за свое сообщение? Вы же наверняка пришли с каким-то предложением, я так понимаю?

– Совершенно верно. Я хочу, чтобы вы освободили господина Трезеге.

– А вы наглец…

– Не без того. Иначе я никогда бы не взялся за изготовление фальшивок.

– А если я все-таки скажу «нет»? Что тогда?

– Мне известно, что ваша карьера – впрочем, как и самого господина канцлера, – висит на волоске. Мало изобличить преступников. Нужно еще найти типографию и станки, на которых печатались деньги. Это – лучшее доказательство того, что вы отловили именно тех фальшивомонетчиков, а не подстроили арест сами. Если вы отпустите господина Трезеге, я покажу вам, где находится типография.

– А вы не подумали о том, что я могу, так сказать, найти способ развязать вам язык? У нас в казематах немало мастеров, которые способны разговорить даже камень, – мило улыбнулся начальник полиции.

Леонид выдержал паузу, после чего сказал:

– Нечто подобное я и предполагал услышать. Разумеется, я могу проявить слабость и рассказать вам под пытками, где находится типография. Но я попробовал обезопасить себя. Недалеко от входа в управление находится мой человек. – Вольф невольно посмотрел на окно. Улыбнувшись, Варнаховский продолжал: – Не ищите его, не найдете… Если через час я не выйду из здания, то уже через полтора часа типография будет уничтожена. Надеюсь, что этот час я все-таки смогу продержаться и вы не сумеете развязать мне язык.

– Но вы забываете о такой мелочи, что в этом случае вы умрете на гильотине.

– Не берусь загадывать на будущее; все может закончиться совсем не так, как вам представляется. А что совершенно точно, так это то, что «железный канцлер» никогда не простит вам своей отставки.

– Занятное предложение, подобных прежде мне не делали… Пожалуй, что над ним стоит подумать. Кто вы?

– Я русский.

– Хм… Нечто подобное я предполагал, только русские могут быть такими безумцами. Мне нужно знать ваше имя. Можно ли вам доверять?

– Меня зовут Леонид Варнаховский, – и, чопорно наклонив голову, добавил: – К вашим услугам, поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка.

Начальник полиции Вольф старался не выдать удивления. Несколько дней назад от своего французского коллеги, начальника полиции Монте-Карло Луи Кошона, он получил депешу о том, что, по его оперативным данным, в Берлине может скрываться русский авантюрист международного масштаба Леонид Варнаховский. При обнаружении мошенника тот просил передать его Франции, где мошенник должен ответить за ряд афер, совершенных на ее территории.

Неожиданно начальник полиции рассмеялся:

– Ах, вот вы какой! Знаете, немало наслышан о ваших подвигах.

– Нисколько не сомневаюсь в этом, господин Вольф. Так что же мы все-таки решим по нашему делу?

– Вы отважный человек.

– Профессия обязывает.

– О какой именно профессии вы говорите – о военной? Или о том, чем вы сейчас занимаетесь? – хмыкнул начальник полиции.

– Это как вам будет угодно. Наше время истекает; боюсь, что мой человек может меня не дождаться и уедет, что может значительно осложнить наши дальнейшие переговоры.

– А вы нетерпеливы, господин Варнаховский… Вижу, что вы именно тот человек, на которого можно положиться. Хорошо, я принимаю ваше предложение. Но у меня к вам имеется одно условие, без которого наша сделка не состоится.

– Какое же? – насторожился Варнаховский.

– Вы должны покинуть территорию Германии.

– Хорошо, – отвечал Варнаховский, немного подумав. Едва улыбнувшись, добавил: – Здесь у вас, в Пруссии, бесконечные дожди, а мне бы хотелось перебраться в какое-нибудь более теплое место.

– Но это еще не все.

– Слушаю вас.

– Одной типографии мало. Мне придется сообщить о том, что именно вы возглавляете шайку фальшивомонетчиков.

В этот раз Варнаховский думал значительно дольше. Во всех странах мира система правосудия всех строже карает именно фальшивомонетчиков. По большей части, его прежние мошенничества воспринимаются фемидой как сумасбродство пресыщенного всевозможными развлечениями и удовольствиями светского баловня. А фальшивомонетчики, пусть даже бывшие, находятся на особом учете у полиции. Между правоохранителями всех стран имеется негласная договоренность об обмене информацией о фальшивомонетчиках. Озабоченность министерств внутренних дел вполне объяснима: если преступник занимается изготовлением фальшивых банкнот в соседней стране, где же гарантия того, что он не примется за изготовление подделок в той, за которую ты в ответе? По этой причине многие фальшивомонетчики попадают в тюремные замки тотчас, как только пересекают границу. Чтобы избежать подобной участи, следовало изготовить фальшивые документы: хоть и преступление, но уж не столь тяжкое, как смертоубийство или чеканка фальшивых монет.

– В этом случае меня будут разыскивать по всей Европе, – угрюмо напомнил Варнаховский.

– Возможно… Но я как-то должен оправдаться перед правительством. Пусть поймут, что против меня действовал такой опытный преступник, как вы, господин Варнаховский. Итак, что вы скажете на мое предложение?

– Как сразу вы отпустите господина Трезеге?

– Сразу после того, как у меня будут гарантии, что вы верно указали мне место нахождения типографии.

– Даю вам слово дворянина и офицера, что вы получите типографию через час, как освободите Трезеге.

Усмехнувшись, Вольф произнес:

– Вы меня смущаете. Разве я должен верить вашему слову, познакомившись с вами поближе? Про вас столько всего говорят… Право, даже не знаю, где тут правда, а где ложь.

– Вот вы о чем… Даже мошенники и авантюристы имеют представления о чести. Господин начальник полиции, уж если мошенники моего уровня дают слово офицера и дворянина, то нарушить его для них – куда большее бесчестие, чем умереть на плахе.

На столе у начальника полиции лежали две папки. В первой из них он собирал свидетельские показания по шайке фальшивомонетчиков, пополнявшиеся едва ли не ежедневно, которую, как выяснилось, возглавляет господин Варнаховский. Во второй находились депеши от министерств соседних стран с просьбой о выдаче попавшегося преступника. Первая папка имела значительный объем – даже за половину совершенных злодеяний Варнаховскому надлежало познакомиться с гильотиной. Вторая папка была меньшей значимости; никто не стал бы выкручивать Вольфу руки, если бы он отмахнулся от очередной депеши. Но в то же время следовало показать, что просьбы коллег он держит под собственным контролем и делает все возможное, чтобы изловить злоумышленника.

– Хорошо, я согласен, – нажав на кнопку звонка, встроенного в стол, Гельмут вызвал адъютанта. – Рихард, пусть ко мне приведут господина Трезеге.

– Слушаюсь, господин Вольф.

Снова оказавшись наедине с Варнаховским, начальник полиции спросил:

– Надеюсь, вы не будете утверждать, что господин Трезеге француз?

– У вас хорошее чувство юмора, господин Вольф.

– Он тоже русский?

– Да.

– Я так и думал! Может, вы мне скажете, как его настоящая фамилия? Должен же я все-таки знать, кого освобождаю из-под стражи…

– Это вам лучше спросить у него, господин Вольф, я не имею права разглашать чужие тайны.

Через несколько минут двое полицейских привели Трезеге, совершенно не удивившегося, увидев в кабинете начальника полиции Варнаховского.

– Надеюсь, вам не надо представлять друг друга? – хмыкнул Вольф.

– Да, мы знакомы, – сдержанно отвечал бывший поручик.

Махнув ручку в чернильницу, Вольф широко расписался на пропуске и протянул его Христофорову.

– Можете быть свободны, ваше дело благополучно разрешилось. Надеюсь, что вижусь с вами в последний раз.

– Но при мне были деньги почти на пятьсот тысяч марок! – возмутился Христофоров.

– Боюсь, что в этом случае я ничем не могу вам помочь – деньги уже переданы в казначейство. Вам лучше обратиться к директору Имперского банка господину Эберхарду Гассману, – хмыкнул начальник полиции. – Пока его еще не уволили.

– Мы подумаем над вашим предложением, – учтиво произнес Леонид. – А сейчас просим разрешения откланяться.

– Вы дали слово дворянина и офицера, – напомнил Вольф, прежде чем Варнаховский с Трезеге вышли из кабинета.

– О таких вещах я не забываю. Вы получите типографию тотчас, как только мы выберемся отсюда.

* * *

Дождавшись, когда Варнаховский с Трезеге выйдут из кабинета, Вольф немедленно вызвал адъютанта.

– Кто у нас сегодня на наружном наблюдении?

– Фельдфебель Брунне и унтер-офицер Пельц.

Вольф удовлетворенно кивнул. Оба филера прошли серьезную армейскую школу, уже шесть лет служили в полиции и являлись едва ли не лучшими «топтунами» в управлении. Так было заведено: кроме основной работы, чтобы не привлекать к своей персоне повышенного внимания, филеры служили и в других местах. Брунне числился служащим на железной дороге, где вел наблюдение за всеми прибывающими, а Пельц работал приказчиком в торговой лавке в центральной части Берлина, что позволяло ему внимательно присматриваться ко всем подозрительным клиентам. Каждого из филеров начальник полиции знал по докладам, в которых они беспристрастно и со знанием дела описывали подозрительных людей, давая им при этом точные и весьма остроумные прозвища. У каждого, кто читал их отчеты, невольно вырисовывался образ фигуранта.

У фельдфебеля был один существенный недостаток – наблюдая за объектом, он заигрывался и, нарушая правила слежки, мог подойти к фигуранту на недопустимо близкое расстояние. Пельц, в отличие от напарника, был более осторожен, хотя излишняя предусмотрительность имела обратную сторону – фигурант мог уйти из-под наблюдения. Но подобные недостатки воспринимались как издержки профессии.

– Рихард, скажете филерам, чтобы они не упускали эту парочку ни на секунду! А Брунне наказать, чтобы вел себя поосмотрительнее. Мне важно знать, где скрываются фальшивомонетчики, а как только их логово будет обнаружено, следует тотчас приступить к аресту.

– Слушаюсь, господин Вольф, – вытянулся адъютант и тотчас скорым шагом вышел из кабинета.

На пропуске Варнаховского и Трезеге начальник полиции поставил неприметный знак, по которому дежурный, стоявший у входа, должен будет задержать их на пару минут под благовидным предлогом. Этого времени будет вполне достаточно, чтобы филеры могли выйти через запасной выход и занять подобающую позицию, а там незамеченными увязаться за фальшивомонетчиками.

Поднявшись из-за стола, Гельмут Вольф подошел к окну и слегка приоткрыл занавеску, открывавшую вид на широкую многошумную мостовую и краешек базарной площади, застроенной продовольственными магазинами. Напротив полицейского управления размещалась цветочная лавка, причем продажа роз не прекращалась даже в зимнее время, что вызывало немалое восхищение горожан.

Еще через минуту дверь полиции открылась, и на тротуар ступил Варнаховский, беззаботно помахивая длинной тростью с янтарным набалдашником, и Трезеге, слегка ссутулившийся. Надо полагать, что время, проведенное в казематах, не прошло для него бесследно. О чем-то коротко перемолвившись, они пересекли дорогу, пропустив тяжелую карету, запряженную четверкой, и направились к экипажу с золоченным дворянским гербом на дверце, на козлах которого, важно распрямив спину, сидел бородатый кучер. Едва фальшивомонетчики расположились в креслах, как из цветочного магазина вышли два человека в черных полуцилиндрах. В человеке плотного сложения и среднего росточка Вольф без труда узнал фельдфебеля Брунне, вторым был унтер-офицер Пельц.

Заприметив, как Брунне слегка прибавил шагу, направляясь к стоявшему у обочины экипажу, начальник полиции невольно поморщился и покачал головой. Фельдфебель увлекается, следует сделать ему внушение.

Экипаж с дворянским гербом тронулся, а следом за ним, держась на почтительном расстоянии, устремился другой, поплоше и понеприметнее, в котором и расположились филеры.

* * *

Большой глупостью было бы полагать, что господин Вольф отпустит их без должного сопровождения. Так оно и произошло. Едва Варнаховский с Христофоровым устроились в экипаже, как из цветочного магазина вышли двое. Один был плотный, с тоненькими щеголеватыми усиками на широкой верхней губе, невольно смахивающий на озороватого приказчика мясной лавки, а другой – высокий и худой, с вытянутым изможденным лицом, больше напоминающий отставного военного. Было в этой парочке что-то особенное, что отличало их от других прохожих. Неожиданно мужчина, шедший впереди, ускорил шаг (Варнаховский мысленно назвал его Мясником), как если бы не хотел отставать, и когда они сели в пролетку, то сомнения отпали – господин Вольф посадил им на хвост шпиков.

– Евдоким, ты не забыл, что нужно делать? – спросил Варнаховский у кучера перед тем, как расположиться в экипаже.

– Как же можно, ваше благородие, – почти обидевшись, протянул извозчик.

– Вот и славно, – с видимым облегчением проговорил Леонид и, закрыв дверцу экипажа, откинулся в кресле, обложенном мягкими подушками.

Карета тронулась. Проехав вдоль длинной улицы, Евдоким повернул на небольшую улочку, застроенную по обе стороны пятиэтажными домами. Глянув в заднее окно, Варнаховский невольно хмыкнул – за ними, будто бы привязанный, двигался экипаж, запряженный пегой лошадкой. Он то сокращал расстояние, едва не расшибая задок едущей впереди кареты, то вдруг значительно отставал. Леонид невольно усмехнулся – такая езда больше походила на игру в «кошки-мышки».

Евдоким вдруг попридержал лошадей и свернул в проходной двор, уводящий на параллельную улицу.

– Тпру, стоять! – натянул он поводья, останавливаясь под самой аркой, заблокировав выезд. – Все, ваше благородие, уходим! – Кучер сошел с козел и крепко привязал карету к торчавшему в стене крюку.

Варнаховский с Христофоровым вышли во двор, стараясь не привлекать к себе внимание, и неспешно направились к большой тяжелой золоченой карете, запряженной четверкой жеребцов, стоявшей на краю дороги подле ювелирного магазина. Поманив к себе подростка, толкавшегося у дверей магазина в надежде на скорый заработок, Леонид поинтересовался:

– Серебряную марку заработать хочешь?

Глаза мальчугана алчно вспыхнули угольками, на который как будто бы только что дохнул ветер.

– Хочу, господин. Что нужно делать?

Показав на карету, стоявшую под аркой, бывший лейб-гусар продолжил:

– Сейчас отсюда выскочат два господина. Один крепенький, среднего росточка и с тонкими усиками, а другой – высокий и худой, как оглобля. – Вытащив из кармана сюртука заготовленный конверт, протянул мальчугану. – Отдашь его толстяку. А вот тебе и марка… Да постой ты! – попридержал он за рукав пострела, метнувшегося было к арке. – Как только отдашь конверт, можешь смело просить у них еще десять марок, они жадничать не станут!

Губы мальчугана растянулись в довольной улыбке – видно, он уже обдумывал, куда потратить заполученные капиталы.

– Ну, чего стоишь? Ступай!

Евдоким привычно расположился на козлах золоченой кареты и, взяв в руки вожжи, терпеливо подождал, когда Варнаховский с Христофоровым залезут внутрь. А когда дверца громко захлопнулась, он весело тряхнул вожжами:

– Но, пошли, милые!

Глянув в окно кареты, Варнаховский увидел, как между каретой и стенкой арки, яростно стиснув зубы, протискивается Мясник. Получалось плохо; сюртук изрядно пообтерся, а тут лошади, чем-то неожиданно напуганные, рванулись вперед, сокрушая карету. В какой-то момент Леониду показалось, что карета разотрет шпика насмерть. Однако обошлось. Филер, разодрав полы сюртука, выскочил на волю. Обернувшись, он что-то кричал поотставшему товарищу, показывая на отъезжавшую карету, видно, осознавая тщетность преследования. В этот самый момент к нему подскочил малец и, сунув в руки конверт, что-то быстро залопотал. Дальнейшего Варнаховский не увидел: застоявшиеся лошади стремились перейти на галоп, и Евдоким, умело сдерживая прыть, повернул экипаж в переулок. Толстяка и мальчугана тотчас закрыли каштаны, буйно разросшиеся вдоль дороги.

Повернувшись к Христофорову, отчего-то вдруг затосковавшему, Леонид спросил:

– Документы готовы?

– Да.

– Прекрасно! И кто я теперь?

– Граф Филипп де Даммартен.

– Хм… А не слишком ли напыщенно?

Улыбнувшись, Христофоров продолжил:

– Не слишком. В ваших жилах теперь течет королевская кровь, так что при желании вы можете смело претендовать на французский престол.

– Этого еще не хватало! – невесело буркнул Варнаховский. – Ни к чему привлекать к себе внимание. Надо будет придумать что-нибудь менее броское, – и принялся глазеть на пробегающую панораму.

* * *

Сразу же после исчезновения Варнаховского и Трезеге начальник полиции Вольф распорядился перекрыть все выезды из города. Имелись основания полагать, что фальшивомонетчики будут задержаны в самые ближайшие часы. Однако прошло уже два часа, а вестей о задержании преступников не поступало. Существовало два варианта: или фальшивомонетчики пережидают, пока полицейские ослабят бдительность, или они находятся далеко от Берлина. Подумав, Гельмут решил, что первый вариант, скорее всего, отпадает – Варнаховский не из тех людей, что будут сидеть без дела. Остается второй: господин авантюрист приближается к границам Пруссии…

Еще через десять минут Вольф составил текст телеграммы, где подробно приводился словесный портрет преступников, и распорядился разослать депеши по всем таможенным заставам империи. Ничего более не оставалось, как запастись терпением и надеяться на благоприятный исход.

Сразу после этого вошел адъютант и коротко сообщил:

– Подошли филеры.

– Зови сюда этих кретинов! – зло произнес Вольф.

Негромко постучавшись, в кабинет начальника полиции вошли два понурых филера.

– Как же это вас так угораздило, господа? – Брови Гельмута сомкнулись над переносицей.

Застыв у самого порога и не осмеливаясь пройти в глубину комнаты даже на полшага, они с понурым видом выслушали начальника полиции.

– И это лучшие мои агенты! Что прикажете тогда думать о других?

– Господин начальник полиции, ведь тут…

– Разве я не сказал вам следить за каждым их шагом? – прервал оправдания унтер-офицера Вольф.

– Мы не отходили от них…

– Разве я не говорил вам о том, чтобы вы не спускали с них глаз?

– Мы выполняли все ваши инструкции, – заговорил фельдфебель, четко выговаривая каждое слово, – но кучер заблокировал каретой выезд, а сами они пересели в другую карету и скрылись.

– Что ж, умно…

– Видно, он заранее предполагал, что за ним будет установлено наблюдение, и поэтому поехал именно через эту арку.

– Вы запомнили номер кареты, в которой они укатили? – сурово спросил Вольф.

Разумеется, он не снимал ответственность с филеров, которые должны были дышать Варнаховскому в спину, но вместе с тем осознавал, что тот в первую очередь перехитрил его самого, всякий раз опережая Вольфа в затянувшемся противостоянии на полшага. Варнаховский просчитал его с самого начала, прекрасно понимая, что он, Вольф, не пожелает его задержать, а иначе вряд ли рискнул бы появиться в полицейском управлении. Предвидел, что за ним будет установлено наблюдение, вот потому и выбрал хитрый маршрут, позволивший сбросить «хвост».

– Карета была далеко, – отвечал фельдфебель. – Мы видели только, как она отходила. А потом, у нас не было полной уверенности, что это именно та карета, в которой прятались преступники.

Его напарник, долговязый унтер-офицер, держался немного позади и, подняв подбородок, подобострастно взирал на начальника полиции. Вот только рассмотреть его взгляд мешало синее пенсне в золотой оправе.

– Выяснили, кому принадлежит карета, которую оставил преступник? – вяло спросил Вольф.

Он вдруг почувствовал, что очень устал, следовало как можно быстрее выпроводить этих недотеп.

– Выяснили, господин Вольф, – охотно отозвался фельдфебель. – Она принадлежит барону фон дер Гребену.

Гельмут невольно поморщился, будто бы от зубной боли. Вряд ли барона фон дер Гребена можно подозревать в чем-то противозаконном, хотя бы в силу его преклонного возраста. Единственное, чем тот может грешить, так это игрой в карты, причем он проигрывает значительные суммы. Да вот еще, поговаривают, за неспособностью к чему-то большему предлагает хористкам из местного собора раздеться донага за значительную плату и разделить с ним трапезу, но вряд ли подобное предложение можно было назвать противозаконным. В конце концов, хористки отнюдь не дети, и скидывать платье насильно их никто не принуждает. А кроме того, барон в приятельских отношениях с самим Бисмарком, и вряд ли канцлеру понравятся поползновения на его старинного товарища. Этот русский невероятно хитрый малый; наверняка он знал об этом, когда использовал карету барона. Вот только под каким предлогом скуповатый старик одолжил ему экипаж?

– Вы хотите сказать, что барон фон дер Гребен как-то связан с фальшивомонетчиками? – еще более посуровел начальник полиции.

Долговязый поправил сползающее пенсне, и золотая оправа блеснула тонким лучиком.

Плотный фельдфебель сдержанно кашлянул в кулак; судя по всему, сдаваться он не собирался.

– Никак нет, господин Вольф! Час назад у нас с бароном был продолжительный разговор. Тот сказал, что накануне задержался в клубе и проиграл в покер молодому человеку, который вместо долга попросил у него карету на сутки для каких-то своих нужд. Кажется, он хотел произвести впечатление на женщину. Барону ничего не оставалось делать, как согласиться. Он очень сожалеет, что был втянут в эту скверную историю.

– Да уж, впечатление было что надо!.. Он описал вам человека, которому проигрался?

– Так точно, господин Вольф! – с готовностью отвечал фельдфебель. – По описанию он похож на фигуранта.

Самое скверное в этом деле было то, что русский элементарно его надул. И теперь Вольф не имеет ни подозреваемых, ни типографии. От злости на собственную беспечность хотелось скрежетать зубами, колотить кулаками по столу, швырнуть что-нибудь тяжелое в нерадивых филеров, стоявших навытяжку у порога. Но вместо всего этого Гельмут открыл коробку с дорогими сигарами и закурил, глубоко втягивая в легкие табачное облако.

– Когда мы погнались за уходящей каретой, к нам выскочил какой-то малец и сунул нам вот этот конверт. Сказал, что это для вас, – едва сдержал улыбку фельдфебель, вспомнив, как хитрец пытался выклянчить у него десять марок, сославшись на господина, передавшего конверт и утверждавшего, что деньги он должен получить именно с него.

– Это что еще такое? – недоверчиво спросил начальник полиции.

Запечатанный конверт был изрядно помят – видно, долгое время находился в кармане сюртука без должного бережения.

– Мы не стали вскрывать; подумали, что будет лучше, если это сделаете вы.

Взяв конверт, Вольф оторвал край и вытащил вчетверо сложенный листок. Развернув, прочитал:


«Уважаемый господин Вольф! Если Вы читаете это письмо, то, следовательно, мы живы-здоровы, чего и Вам от всей души желаем, и находимся далеко от Берлина. Не обессудьте, что это письмо я не отдаю Вам лично, а передаю через нарочного. Уж очень не хотелось бы мне коротать оставшиеся дни где-нибудь в каменоломне. Уверяю Вас, на дальнейшую жизнь у меня имеются весьма серьезные планы. Вы уж не очень ругайте своих филеров за нерадивость, авось в следующий раз они будут порасторопнее.
От данного слова не отказываюсь. Засим пишу Вам адрес, по которому Вы сможете отыскать типографию: Гюльтерштрассе, 17. Умоляю, будьте поосторожнее и не придавите себе ногу, когда будете вытаскивать станок, – уж слишком тяжела станина! Как видите, даже мошенники умеют держать слово. Обещаю Вам не докучать более фальшивыми купюрами. У Вас и без того достаточно хлопот.
Ваш покорный слуга, бывший поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Варнаховский Леонид Назарович.
P.S. Да, чуть было не забыл: при встрече непременно передавайте привет господину Бисмарку. К сожалению, я не знаком с ним накоротке, но, быть может, он вспомнит того простофилю, который одолжил ему в лавке четыреста тридцать марок. Правда, тогда я назвался именем Оливер Краузе, за что прошу его покорнейше извинить меня. Надеюсь, что с канцлером мы в расчете.
А на том кланяюсь».


Раздражение куда-то ушло. В опустевший участок души вползло умиротворение. Аккуратно сложив письмо, Вольф сунул его во внутренний карман.

– Выезжаем на Гюльтерштрассе, семнадцать, типография там!

Еще через час полицейские кареты выехали по указанному адресу и остановились у обыкновенного, ничем не примечательного дома на окраине Берлина. Мошенник не обманул: в небольшой прихожей стоял печатный станок. Допросили хозяина дома, но, как выяснилось, тот в нем не проживал и сдавал пустующее помещение милейшему молодому человеку лет тридцати пяти по имени Оливер Краузе. Вот только где тот находится в настоящее время, сказать не мог.

Глава 23

Аудиенция

В Берлине Бисмарка не оказалось. Как сообщили Гельмуту Вольфу в секретариате, канцлер выехал в свое имение во Фридрихсруэ, которое он получил в качестве подарка от кайзера Вильгельма после войны с Францией. В тот же вечер, понимая, что путь будет неблизким, начальник полиции повелел запрячь тяжелый экипаж четверкой лошадей, а еще через час отбыл в Восточную Пруссию. Вопреки ожиданиям, дорога утомительной не показалась. Обложившись мягкими подушками, Вольф раскинулся на широком мягком ложе и открыл глаза только под самое утро, когда стали подъезжать к имению рейхсканцлера.

Неожиданно из-за прореженных деревьев показалась крепостная стена, выложенная массивным красным гранитом, а в центре двора, возвышаясь едва ли не на полсотни метров, стоял замок с острой черной крышей. Со всех сторон крепость окружали рвы, заполненные водой. Сейчас, исполнявшие роль декорации, они изрядно поросли болотной травой. Извозчик немного попридержал карету подле небольшого горбатого мостка, а потом, набравшись лихости, взмахнул поводьями и крепко ожег спины лошадей. Дутые колеса кареты мягко перебрали сколоченные на мосту доски и вынесли карету через распахнутые ворота прямиком в широкий двор замка.

Привязав лошадей к столу, извозчик взял ведро и потопал к пруду, в котором плескались дикие утки.

Рейхсканцлер сидел на широкой дощатой скамейке и крепкими пожелтевшими зубами покусывал свою неизменную трубку, глядя на то, как на большом колесе от телеги, закрепленном на высоком толстом шесте, устраивает себе гнездо пара аистов. Выглядел Отто Бисмарк спокойным и даже где-то счастливым, что случалось с ним крайне редко. Глядя на этого пожилого человека в старом мундире защитного цвета и затертых высоких сапогах, мирно покуривающего трубку, в нем трудно было узнать человека, обладавшего в государстве едва ли не абсолютной властью. Великий человек тоже может выглядеть беззаботным.

Бисмарк всегда выступал законодателем моды. Достаточно ему будет в таком виде предстать на Александерплац, как половина министров поменяет визитные сюртуки на затертые мундиры времен австро-прусской войны.

– С какими новостями, Гельмут? – Канцлер вытащил изо рта трубку и жестом пригласил присесть рядом на лавку.

Поблагодарив, Вольф сел на краешек и так же, как Бисмарк, принялся наблюдать за крупным селезнем, гонявшим по пруду крикливую самочку.

– Я нашел типографию.

Торжествующую новость он старался огласить как можно более нейтральным голосом, но к собственному неудовольствию почувствовал, что в интонациях прозвучала бравада.

– Какой настырный, он ее совсем забьет! – показал канцлер концом трубки на селезня.

Гельмут не сумел сдержать улыбки. С трудом верилось, что Бисмарка может волновать что-то еще, кроме политики. Поговаривают, что в молодости он был не менее настырным, чем этот крикливый селезень. Как-то однажды государственный муж признался, что не чурался никакого греха и водил дружбу с дурными компаниями всякого рода, а к соседским крестьянкам относился как иноземец-завоеватель. Другим главным его грехом были карты: Отто умудрялся проигрывать все, что удавалось сберечь месяцами кропотливого хозяйствования. Он был шумен, задирист: до сих пор в Германии, смеясь, говорили о том, что Бисмарк имел обыкновение извещать друзей о своем прибытии выстрелами из охотничьего ружья в потолок. Как-то однажды он явился в гостиную соседа с лисой на поводке, а затем под громкие охотничьи выкрики отпустил ее. За неистовый нрав соседи прозвали его «бешеный Бисмарк». Весьма меткое прозвище!

Селезень загнал самку в густые камыши. Недовольно покрякав, она вдруг неожиданно успокоилась и соблаговолила принять ухаживания настойчивого кавалера. Кажется, семейная жизнь у пернатых заладилась, что вызвало на лице Отто Бисмарка широкую добродушную улыбку.

– У них будет все в порядке, господин рейхсканцлер, – отреагировал Вольф.

– Вижу, – хмыкнул «железный канцлер», выбивая пепел о край скамейки. – Похвально, господин Вольф; надеюсь, что преступники также арестованы, – повернулся он к начальнику полиции.

Гельмут всмотрелся в лицо рейхсканцлера, за последние месяцы сделавшееся еще более пожухлым. А его знаменитые отвислые усы были уже наполовину седые.

Вопрос был ожидаем. Вольф неоднократно повторял про себя ответ много раз, но так и не сумел подобрать ни точного слова, ни подобающей тональности.

– У нас очерчен круг подозреваемых. Кое-кто из этой шайки уже арестован; думаю, что в самое ближайшее время будут задержаны основные фигуранты. Правда, у нас возникли некоторые сложности…

– Что за сложности? – насторожился Бисмарк.

– Один из главных фигурантов, некто Леонид Варнаховский, по нашим оперативным данным, уже выехал за границу.

– Вот как? Куда именно, известно?

– Предположительно на восток, на Балканы.

– Он находится там под своей фамилией?

– У нас есть основания предполагать, что он выдает себя за французского графа.

– Этого еще не хватало! Кто он по национальности?

– Русский. Причем в свое время даже был адъютантом великого князя Николая Константиновича.

– Кажется, я слышал эту историю… А с Николаем Константиновичем знаком лично, – улыбнулся Бисмарк. – Тогда я служил дипломатом в Санкт-Петербурге и едва не надрал ему уши, когда он захотел отцепить от моего мундира орден. Рос он баловником!.. Сделаем вот что… Нужно узнать имя, под которым он скрывается, это очень важно! И сообщим о нем в Россию. У России с Балканами развиваются какие-то особые отношения; думаю, что местные власти не будут препятствовать выдаче фальшивомонетчика. Тем более что в Российской империи он объявлен в розыск. Ну, а мы со своей стороны подготовим соответствующее досье и передадим его русским.

Аудиенция подходила к концу.

– Как вам здесь? – неожиданно спросил Бисмарк и правой рукой, в которой была зажата трубка, обвел огромный двор с вытянутой вдоль стены конюшней, амбаром и домиком для прислуги.

– Здесь великолепно, господин канцлер, – с чувством ответил Вольф.

Сунув пустую трубку в уголок рта, князь проговорил:

– Мне тоже здесь очень нравится. Когда кайзер отправит меня в отставку, я поселюсь здесь… – Помолчав, добавил с некоторой грустью: – Полагаю, что навсегда.

Часть III

Претендент на престол

Глава 24

Самозванец

Начальник первой экспедиции действительный статский советник Кирилл Федорович Бобровин не без робости перешагнул приемную начальника Третьего делопроизводства Департамента полиции Александра Петровича Уварова. Повод для визита был пресерьезный…

Не далее как шесть месяцев назад вышел указ министра внутренних дел о выделении в распоряжение дворцового коменданта, полковника Карла Коха, возглавлявшего ко всему прочему личную охрану государя, нескольких тайных агентов, которым вменялось тайно беречь государя. Личная охрана Александра Третьего не отходила от него ни на шаг, сопровождала в каждое присутственное место. Вряд ли такая опека нравилась императору – он не без основания полагал, что имеет право на кое-какие личные тайны, в которые не обязан посвящать даже ближний круг. Несмотря на брак, государь позволял себе некоторые мужские слабости и наносил визиты своим возлюбленным, для чего нередко покидал дворец инкогнито. Порой Александр Александрович вел себя столь конспиративно (в частности, менял внешность), что гвардейцы полковника Коха распознать его не могли, а потому здесь требовался особый подход. И филеры первой экспедиции, которые глаз с него не спускали, как никто подходили для подобной деликатной роли.

Собственно, так оно и было все последующие недели. «Топтуны» не без улыбки наблюдали за всеми чудачествами и превращениями государя: то в обыкновенного разносчика с рыжей бородой, а то в кавалерийского полковника. Едва покинув Дворцовую площадь, государь тотчас ловил извозчика и уезжал восвояси к одной из своих фавориток. Филеры неотступно следовали за государем, терпеливо стояли поодаль, когда Александр входил в дом очередной прелестницы; меняясь, будто бы в карауле, ждали его у подъезда до самого утра, ежели свидание вдруг затягивалось.

Но в прошлый раз все пошло несколько иначе. И виной тому был проливной дождь. Император вышел через черный ход, кивнул гвардейцу, стоявшему у дверей, который в немалой степени был удивлен перевоплощением государя (не всякий раз приходилось видеть, чтобы за ночь борода выросла едва ли не вдвое), и направился к извозчичьей бирже, находившейся неподалеку.

Он не сделал и десяти шагов, как к нему на паре гнедых подкатил лихач, видно, принимая государя за старшего гвардейского офицера, спешащего на полковой кутеж: такой не обидит и наверняка отвалит серебра сверх меры. Александр перекинулся с извозчиком парой слов, и тот, довольно кивнув, охотно взялся за вожжи.

Следом за государем, как и положено, не уступая в удали лихачу, отправилась повозка с филерами. За время наблюдения они успели познакомиться с постоянными любовницами Александра, а потому им даже не следовало гадать, к какой именно из них он отправился. Знали наперед: если он поедет в сторону Дворцовой набережной, то в этом случае царь-батюшка направляется к графине Апраксиной, с которой поддерживает связь последние три года. (У филеров были серьезные основания полагать, что муж графини знает о маленьких приключениях своей супруги, но не придает этому большого значения. А потом, подобное поведение благоверной предоставляло графу личную свободу действий, и он немедленно завел три не обязывающие его связи с фрейлинами Ее императорского величества.) Ежели государь направится в сторону Конногвардейского бульвара, то, стало быть, желает навестить княгиню Плещееву, двадцатитрехлетнюю вдову, муж которой пал на дуэли три месяца назад. Первые два визита государя к вдове были утешительными, а потом он так втянулся, что редкую неделю не появлялся в ее доме.

Но извозчик, проехав вдоль Адмиралтейского проспекта, повернул на Невский. Филеры одобрительно переглянулись, подумав об одном: в этот раз государь решил проведать свою старинную фаворитку придворную статс-даму Варвару Гурскую. Являясь некогда любовницей государя, она нередко выступала посредницей в его многочисленных связях. Невольно напрашивалось предположение, что Его величество положил глаз на какую-то очаровательную фрейлину и, видно, будет просить статс-даму выступить в роли свахи.