— Но я не для этого приехал.

Наконец взошла луна, застонал ветер, и от его дыхания тишина начала наполняться таинственным шепотом. В разлитом свете необъятная равнина, горы и лес казались пустынными, и скорее походили на сумеречное видение из сна, на неясное отражение прекрасного, исполненного покоя, но недоступного мира, чем просто на прелестный уголок земли, мягко посеребренный тихим сном. Вообще говоря, если бы не проклятое бревно, с каждой минутой становившееся все жестче и жестче, я, пожалуй, смог бы полностью отдаться открывшемуся мне чуду природы. Вот только пусть мне покажут того, кто сумеет беззаботно предаваться миросозерцанию, сидя в засаде, высоко на дереве, да еще на жесткой, корявой деревяшке. Короче, я просто отметил в уме, что ночь была дивно хороша, и стал дожидаться слонов. Но слоны все не появлялись, и, прождав еще около часа, я, то ли от усталости, то ли от скуки, начал дремать. Проснулся я довольно внезапно. Гобо, сидевший рядом, но все же чуть поодаль, насколько позволяло бревно (белые и туземцы с обоюдной неприязнью относятся к запахам, исходящим друг от друга), еле-еле слышно щелкал указательным и большим пальцами. По этому сигналу, весьма распространенному среди охотников-туземцев и носильщиков, я понял, что он что-то увидел или услышал. Я взглянул на него: мой напарник напряженно смотрел на подернутую туманом опушку леса позади темно-зеленой полосы маиса. Я тоже стал вглядываться и вслушиваться. Вскоре до меня донесся негромкий низкий звук, словно великан, вытягивая руки, придавливал к земле стебли маиса. Потом наступила пауза, и на открытое пространство величественно выступил слон, каких я доселе не видел и вряд ли когда-нибудь увижу. Силы небесные! Что это был за исполин! Как мерцал лунный свет на его единственном великолепном бивне — другого бивня не было, — когда он стоял среди маисового поля, мягко поводя ушами и ловя хоботом запахи! Пока в изумлении от его размеров я думал, сколько может весить такой бивень — а я поклялся в душе добыть его во что бы то ни стало, — появился другой слон и встал рядом с первым. Он был немного ниже, но, как мне показалось, почти такой же массивный, как первый, и даже при таком свете было видно, что оба его бивня превосходны. После некоторой паузы возник и третий. Он был короче остальных, но повыше второго; когда позже я их измерил, оказалось, что у меньшего из этой могучей троицы в холке было двенадцать футов и полтора дюйма, так что можете себе представить их размеры. Они встали в ряд, с минуту постояли тихо, а мой гигант нежно поглаживал хоботом своего соседа слева. Они начали пастись, продвигаясь вперед и чуть вправо, срывая большие пучки сладкого маиса и отправляя их в рот. Все это время они находились слишком далеко, ярдах в ста двадцати от меня (я заранее промерил шагами расстояние от дерева в разные стороны), и стрелять в них при этом неверном свете было бессмысленно. Они паслись полукругом, постепенно приближаясь к стоявшей рядом с моим деревом хижине, где хранились початки и спала старуха.

— Для чего же тогда?

Данлопу самому бы хотелось узнать, для чего.

— Итак, это произошло. Кто может сказать, кого следует за все винить? Вы правы. Они должны были знать, что не смогут выжить в горах.

Все эти замерзшие тела, раскиданные по заснеженным лесам и склонам, когда люди двинулись в долину, чтобы позвать на помощь, их руки и ноги отъедены волками и койотами, бараки, как из фильма ужасов о концентрационном лагере: детишки воют, голодные, а взрослые с гниющими, отмороженными подошвами зажимают носы и уши. Данлопа передернуло.

Прошел час-полтора. От возбуждения и надежды что томит сердце, я потерял терпение и даже всерьез подумывал спуститься с дерева и при свете луны подкрасться к добыче. Конечно, охотиться на слонов в открытом поле было бы чистым безумием, и уже одно то, что мне это могло прийти в голову, дает вам представление о моем состоянии. Но удача приходит к тому, кто умеет ждать, а порой и к тому, кто не умеет, и в конце концов слоны, вернее, один из них, подошли к дереву. Утолив голод, очевидно весьма сильный, великолепная троица снова выстроилась в ряд ярдах в семидесяти слева от хижины и ярдах в восьмидесяти пяти от места моей засады. Тут слон с одним бивнем издал какой-то странный звук, как будто высморкался, и прямиком направился к хижине, где спала старуха. Я приготовил штуцер, взглянул на луну и понял, что в ближайшее время надо ждать новых осложнений. Я уже говорил, что, когда взошла луна, поднялся ветер. Так вот, он принес с собой облака и тучи. Из-за первых, еще легких облачков свет стал слабее, хотя луна пока не скрылась, но за ними быстро надвигались две черные тучи: одна небольшая, продолговатая, а за ней — огромная и широкая. Привлекли они мое внимание потому, что очень уж напоминали телегу, запряженную длинной тощей лошадью. Как назло, когда слон оказался ярдах в двадцати пяти, голова облака-лошади наплыла на лунный лик, лишив меня возможности стрелять. В тусклом свете я различал лишь серую массу огромного животного, продолжавшего идти к хижине. Потом свет исчез совершенно, и мне пришлось полагаться только на слух. Я слышал, как слон шарит хоботом, очевидно, по крыше хижине. Потом раздался шорох раздвигаемой соломы, и на какое-то время сделалось совсем тихо. Облако начало сдвигаться. Теперь я мог разглядеть очертания слона: голова его находилась прямо над хижиной, но хобота я не видел, и неудивительно, — он был внутри. Слон, явно привлеченный запахом маиса, шарил им в сарае. Стало светлее, я уже приготовил штуцер, как вдруг раздался леденящий душу вопль, и над крышей снова появился гигантский хобот, а в нем — старуха в одеяле, до того мирно спавшая в хижине. Она вылетела из дыры в крыше, как червяк на крючке, растопырив тощие руки и ноги в разные стороны и вопя истошным голосом. Не знаю, право, кто из нас сильнее испугался — она, я или слон. Слону, конечно, тоже пришлось не сладко: ни о чем не подозревая, он приготовился было полакомиться маисом, а старуха подвернулась ему совершенно случайно и перепугала до смерти. Он грозно затрубил и швырнул ее на макушку невысокой мимозы, где она и застряла, не переставая издавать звуки, которым позавидовал бы любой лондонский поезд. Старый слон, задрал хвост, захлопал огромными ушами и приготовился бежать. Я поднял штуцер восьмого калибра и, поспешно прицелившись ему в шею (а шея была широченная), выстрелил. Выстрел прогремел как гром, отдавшись в тихих холмах стоголосым эхом. Он рухнул на землю как мертвый. И тут, представьте себе, то ли отдача тяжелого ружья, то ли бурный восторг этого идиота Гобо, то ли все вместе, а может, просто несчастный случай — не знаю, но только гнилое бревно сломалось, и мы с ним полетели вниз, грохнувшись на ту часть тела, о которой в приличном обществе вслух не говорят. Удар был страшный, я решил даже, что у меня вылетели все зубы; но хотя меня и оглушило на некоторое время, к счастью, упал я довольно удачно и ничего себе не повредил. Слон тем временем принялся реветь от страха и ярости, и в ответ на зов оба его товарища двинулись на помощь. Я попытался нашарить ружье — его нигде не было. Тут я вспомнил, что приладил его в развилке дерева — так было удобнее стрелять — наверняка оно там и осталось. Положение оказалось незавидным. Снова лезть на дерево я не отважился, так как после падения мне это было слишком трудно, да к тому же слоны непременно заметили бы меня, а мой второй штуцер остался у Гобо, который, уцепившись за сук, повис на дереве. Бежать я тоже не мог: никакого укрытия поблизости не было. Оставалось только одно: я тихо, как только мог, заполз за дерево, шепотом приказал Гобо принести штуцер вниз и, не отрывая взгляда от слонов, стал ждать, как повернутся события. Я знал, что если слоны меня не видят, а они, к счастью, были поглощены своими делами, то не смогут и учуять, ибо я находился с подветренной стороны. Гобо же предпочитал сидеть в безопасности на дереве и либо меня не слышал, либо делал вид, что не слышит. Потом он утверждал, будто не слышал, я же уверен в обратном, поскольку уже имел возможность убедиться в том, что он не слишком азартен, и вряд ли ночная охота на слонов могла увлечь его всерьез. Короче, я сидел за деревом, без ружья, в двух шагах от смерти, но забыв обо всем, поскольку зрелище мне довелось увидеть поистине замечательное.

— Что же вам тогда нужно?

— Вот это и нужно. Есть современная ферма Брука, понятно? Есть богач, Куиллер. У него некие идеалы. Ему кажется, что он типа трансценденталиста. Отвергает земные ценности. Он привел сюда свой караван, основал здесь свой лагерь и объявил, что собирается жить здесь в согласии с природой.

Когда два слона подошли к лежавшему на земле гиганту, он перестал реветь, но начал стонать и легонько касаться раны в плече, откуда кровь буквально текла ручьем. Те, казалось, всё сразу поняли, во всяком случае, они сделали вот что: встали на колени по обе стороны, просунули под раненого товарища бивни и хоботы и в один прием подняли его. Потом, поддерживая его с двух боков, все вместе двинулись к деревне[21]. Такая преданность никого не оставила бы равнодушным, и даже я почувствовал себя злодеем.

— Проклятые уроды с высшим образованием.

— Не все.

— Не имеет значения. Черт, они считают себя такими, понимаешь, умниками. А не знали того, что каждый здешний шестилеток понимает на подсознательном уровне. Хочешь покорить природу? А она тебя убьет.

Вскоре, как только раненый слон чуть-чуть пришел в себя, они перешли на рысь, а потом их не стало видно, поскольку вторая огромная туча полностью закрыла луну, словно облако пены из огнетушителя. Я не мог ничего рассмотреть, но благодаря острому слуху мог неплохо следить за тем, что происходит. Когда луна исчезла, трое испуганных животных направлялись прямо к краалю, возможно, потому, что путь был открыт и дорога нетрудная. Я подумал даже, что в темноте они перестали ориентироваться, так как, подойдя к изгороди крааля, не свернули, а проломили ее. Но тут такое началось! Разгромив изгородь, они решили, что так же следует поступить и с хижинами, и попросту прошлись по крышам. Одна хижина, похожая на улей, была опрокинута, и когда я подошел, спавшие в ней туземцы сновали вокруг, как потревоженные в ночи пчелы; еще две хижины слоны сровняли с землей, а у третьей выломали стену. Как ни странно, никто не пострадал, хотя несколько человек чудом избежали смерти у них под ногами.

— Вот об этом и будет мой репортаж, — осенило Данлопа. — Потому что продолжения никто не писал. О том, как они ‘получили урок. И что же случилось с ними дальше. А кстати — что?

Появившись в краале, я застал старого вождя в состоянии, достойном греческой трагедии: он метался перед развалинами дома как безумный, словно его укусил скорпион.

— Здесь больше ни одного не осталось.

— Что?

— Они дотянули до весны. Один мальчишка с фермы решил к ним присоединиться. Когда об этом узнал его отец, он побежал в горы, чтобы привести сына обратно домой. Увидев, что там происходит, он слегка чокнулся, взял ружье и пристрелил парня. Нет, больше там никого нет.

Я спросил, что стряслось, и он разразился оскорблениями. Он кричал, что я колдун, обманщик, мошенник, что приношу одни несчастья. Я пообещал ему убить слонов, а устроил так, что слоны чуть не убили его самого и тому подобное.

Данлоп, не мигая, смотрел на него.

Это оказалось последней каплей — все тело у меня еще болело после падения, а тут услышать такое! — я кинулся на своего обидчика и, схватив за ухо, принялся колотить его головой о косяк двери, ибо больше от хижины ничего не осталось.

18

— Ах ты, старый негодяй, — бушевал я, — как ты смеешь попрекать меня такими пустяками, когда из-за гнилого бревна, которое ты мне подсунул, меня чуть не растоптали слоны (бум! бум! бум!), когда твою собственную жену великий Сотрясатель Земли вытащил из хижины (бум!), как улитку из раковины, и забросил на дерево (бум! бум!).

Двое мальчишек мчались по пустырю. Они весь день проторчали в школе, но знали, что сегодня пятница, а завтра будут мультики, а через две недели начнутся летние каникулы. Они смеялись, радостные еще и потому, что дома им дадут по куску пирога, а потом они смогут поиграть в бейсбол. Мяч и перчатки они притащили из школы, и теперь один бежал впереди, а другой за ним, и они перекидывали мяч друг другу.

— Смилуйся, отец мой, смилуйся! — чуть дыша, умолял старик. — Сердце подсказывает мне — я был неправ.

Тот мальчишка, что был впереди, в очередной раз бросил мяч назад и пробежал еще несколько футов, прежде чем поймать его снова.

— Надеюсь, что так, гнусный негодяй (бум!)!

— Повыше сейчас, — закричал он и, повернувшись, вытаращил глаза.

— Смилуйся, великий белый господин. Я думал, бревно крепкое. Но что сказал несравненный вождь — старуха, моя жена, и вправду умерла? Если так, то, может, это и к лучшему. — Тут он сложил руки и набожно взглянул на небо, где опять ярко сияла луна.

Тупо сморгнул и уставился на тело в вымоине.

Я захохотал и отпустил его ухо — вся эта сцена и его надежды на кончину подруги, делившей с ним радости, а скорее горести жизни, показались мне необычайно забавными.

На кровь, на то, что осталось от лица. А потом заорал от ужаса…

— Нет, старый развратник, — ответил я. — Когда я уходил, она сидела на верхушке колючего дерева и верещала, как сотня соек. Туда ее забросил слон.

19

— Ай-ай-ай! — запричитал он. — Поистине, спина буйвола создана для ноши. Нет сомнения, отец мой, как только ей там надоест, она спустится вниз.

Оно спало.

И, не проявляя больше никакого беспокойства по этому поводу, он принялся раздувать тлеющие в очаге угольки.

Ко времени восхода солнца оно добрело до этой окраины города, но, увидев солнце и ослепленное его сиянием, закорчилось и заметалось в поисках хоть какого-нибудь убежища, защиты. Оно находилось возле дороги, машина проехала мимо, и оно поднесло руки к глазам, отступило в высокую траву и стало отползать к канаве. Потом увидело туннель, проходящий под дорогой. Оно поползло ко входу, подвывая, ноющим голосом, задыхаясь.

В самом деле, она появилась несколько минут спустя, изрядно исцарапанная и напуганная, но не более того.

Солнце скрылось.

Я же спустился в свой небольшой лагерь, который, к счастью, остался цел, завернулся в одеяло и мгновенно заснул.

Внутри было безопасно, лишь светлели оба конца трубы, но в узком пространстве, мокром, грязном, забитом паутиной было хорошо. Боль стала отступать. Через секунду оно уже заснуло и ему приснилась недавняя жизнь в горах, где стояла его палатка.

Так кончилась моя первая встреча с тремя слонами.

Когда ему понадобилась еда, он спустился вниз и пошел к городу.

Всего два дня назад.

Глава IV

Такой короткий срок… А все изменилось.

Последняя встреча

20

Утром я проснулся весь во власти болезненных вспоминаний, но исполненный благодарности силам небесным за то, что вообще проснулся. События вчера развивались бурно: буйвол, носорог, слон — для одного дня многовато. Моя следующая мысль была о великолепных бивнях, и я тут же, с самого утра, нарушил десятую библейскую заповедь. Я пожелал бивней ближнего своего, если, конечно, слона можно назвать ближним de jure; впрочем, не надо забывать, что совсем недавно, прошлой ночью, он был им de facto — причем, был гораздо ближе ко мне, чем я того хотел бы. Ну, а если ты пожелал добра ближнего, то самое простое, хотя, может, и не лучшее с точки зрения морали, — пойти к нему и с помощью силы и оружия добро это забрать. Очень уж сильным меня назвать нельзя, но штуцер снова был при мне, а значит, я был во всеоружии; было чем обороняться и моему противнику — огромному слону с одним бивнем. Так что я приготовился сражаться не на жизнь, а на смерть. Короче, я призвал своих верных вассалов и объявил им, что собираюсь, если понадобится, идти за слонами хоть на край света. Особой радости у них это известие не вызвало, но и возражать они не посмели. С тех пор как я торжественно доказал им готовность покарать мятежного Гобо, они прониклись ко мне глубоким уважением.

Слотер включил сирену и фонарь. Взвизгнув шинами, он вырвался с парковки, находящейся за полицейским участком, поехал по главной улице к перекрестку, за которым находился пустырь перед выгонами. Он старался себя контролировать. В желудке бушевал пожар, сердце было готово вырваться из груди. Аккум так и не отыскал тело. Похоронщик приходил в участок. Насчет Маркла. Поступали сообщения, люди звонили, не переставая, — вандалы, забавлявшиеся вчера ночью, разбитые стекла, да еще и олень каким-то образом пробрался в город, где в неистовстве начал буйствовать. Слотер не знал, что начать раскручивать в первую очередь, но когда поступило последнее сообщение, он больше не сомневался, а сразу же кинулся к автомобилю. Он завернул за угол.

Я пошел попрощаться со старым вождем. Он осматривал руины крааля, а в промежутках колотил почем зря свою ревнивую мадам, утверждая, что именно она была причиной всех его несчастий. Молодая жена ему усердно в этом помогала.

21

Предоставив им самим улаживать семейные разногласия, я вместо платы за оказанные услуги набрал овощей, и ушел, оставив им свое благословение. Чем там у них все кончилось, не знаю, потому что больше мы никогда не встречались.

Данлоп смотрел, как полицейская машина с включенной сиреной свернула за угол и помчалась к центру города. Он обратил внимание на большого человека за рулем, нахмурился, подумав, что узнал его, но этого просто не могло быть. На дверях машины было выведено «Начальник полиции», но он встречался с местным шефом, когда приезжал, а тот, что за рулем был из какого-то другого воспоминания. «Все равно этого шофера, — думал Данлоп, — я уже точно где-то видел».



Он двинулся по тротуару к полицейскому участку.

«Но это же безумие», — думал он. Он только что вынырнул из газетного морга…

Итак, я отправился по следам трех слонов. На расстоянии двух миль за краалем, до полосы болот, тянувшихся вдоль реки, почва была довольно каменистой, лишь кое-где попадались заросли кустарника. Дождь лил до самого рассвета, и это, а также характер почвы, очень усложняло поиск следов. Правда, рана слона не переставала обильно кровоточить, но дождь смывал кровь с травы и листьев, и на твердой, каменистой земле ее почти не было видно. И тем не менее мы, хотя и медленно, двигались вперед, то находя следы, то осторожно поднимая листья и травинки — кровь в таких случаях часто попадает на обращенную к земле поверхность и даже в сильный дождь долго там сохраняется. Нам потребовалось больше полутора часов, чтобы добраться до края болот, но там задача наша сразу же облегчилась, поскольку на мягкой земле видно было множество следов прошедших здесь огромных животных. Пробравшись по болоту, мы наконец достигли брода и там смогли увидеть, где несчастное животное ложилось в грязь и в воду в надежде успокоить боль, а где его верные товарищи снова помогали ему подняться. Мы перешли реку, обнаружили след на той стороне и направились в болотистую местность за рекой. Здесь дождя не было, и кровяные пятна встречались намного чаще.

Зачем? Что он здесь делает?

Мы преследовали трех слонов целый день, то по открытой равнине, то по кустарникам. Казалось, слоны шли вперед почти не останавливаясь, и я понял, что к раненому слону начали потихоньку возвращаться силы. Мне это стало ясно, во-первых, потому, что следы стали четче, а во-вторых, потому, что двое других перестали его поддерживать. Наконец наступил вечер, и, пройдя около восемнадцати миль и совершенно обессилев, мы сделали привал.

Он понемногу посасывал виски из бутыли, валявшейся в его чемодане, пока читал и курил. Микрофильм был о Куиллере и лагере. В затемненной комнате в подвальном этаже, где единственным источником света был проектор, он испугался, почувствовав, что ночной кошмар возвращается и увидел снова оленьи рога и ту, другую штуку. Он никогда не замечал ее днем, во время бодрствования. Он ощущал, как она горбится где-то над ним, и, чтобы отвлечься, стал пить и читать. «Вот что ты получил взамен насекомых и розовых слонов, приятель. У тебя точно БГ — Белая Горячка. Лучше бы тебе было все же отправиться в Сиэттл».

Он не понимал странного порыва, заставившего его сойти на этой станции. Может быть, все дело в воспоминаниях о том, что здесь он был на вершине, а с тех самых пор упорно продолжает скатываться все ниже и ниже? Может быть, он рассчитывает на некое безумное возрождение, пытаясь отыскать свой талант там, где в последний раз его оставил?

На следующее утро мы поднялись еще до рассвета, и с первыми лучами солнца уже шли по следу. Около половины шестого мы добрались до места, где слоны паслись и спали. Здоровые слоны утолили голод, это было видно по кустам вокруг, но раненый слон не ел ничего. Он провел ночь, опираясь на могучее дерево, которое согнулось от его тяжести. Они были здесь совсем недавно и вряд ли успели уйти далеко, тем более что раненый слон снова шел с таким трудом, что вначале несколько миль его пришлось поддерживать. Но слоны двигаются весьма быстро, хотя порой и кажутся медлительными, ведь кустарники и лианы, преграждающие путь людям, — для них не помеха Слоны свернули влево и направлялись в сторону гор намереваясь, видимо, пройти в обход на свои прежние пастбища на той стороне реки.

Последнюю свою классную работу он провел именно здесь, но ведь так и не увидел ее напечатанной. «Лайф», стараясь до конца экономить денежки, печатала его предыдущие работы, а потом сгорела к чертям, и этот рынок сбыта для Данлопа закрылся раз и навсегда, но он попрошайничал и тянул деньги из кого только мог, а затем ликвидировались и остальные рынки, и он начал разваливаться на части. Для человека его типа, для которого весь смысл жизни заключался в работе, утешение могло отыскаться лишь в бутылке.

Нам оставалось только следовать за ними. Солнце жарило нещадно, мы все шли и шли, оставляя за спиной множество всевозможной дичи и даже следы других слонов. Но, несмотря на мольбы туземцев, мой след я не оставлял. Мне нужны были только эти великолепные бивни — либо все, либо ничего.

Но — хватит. Данлоп прекрасно знал, что ему ни за что не добраться до Сиэттла. Если бы его охватило безумие, он бы ему поддался и убил бы и себя и эту девочку — Фиби. Выбора не оставалось. Он должен был сойти и остаться здесь. «Лайф» снова жив и, может быть, ему удастся продолжить с той строки, где он сам закончил фразу несколько лет назад. И хотя он и так все великолепно помнил, но все-таки заново просмотрел микрофильм — на всякий случай. Потому что… Было там нечто, не дававшее ему покоя. Он вспомнил караван машин, длинную вереницу ржавых пикапов, фургонов и автобусов, перед которыми ехал куиллеровский красный «корвет», когда они выехали из Сити-Холл Сан-Франциско. Четвертого Июля. День Независимости. Исход. Он прочитал о тысяче людей, которых Куиллер выселил из лагеря, о бедах, постигших город, о битве в парке, о полиции штата, об автобусах, пригнанных, чтобы забрать всех скитальцев. Еще разок вспомнил о том, как горожане решили не давать и не продавать людям Куиллера пищу и одежду, и они стали погибать от голода и мороза. А затем статьи о лагере перестали появляться. Однако на этом все не закончилось: в июне произошло убийство.

Под вечер мы оказались совсем близко от цели — примерно в четверти мили, но сквозь густые заросли ничего не было видно, и, огорченные очередной неудачей, мы разбили лагерь. Ночью, когда взошла луна, я курил трубку, прислонясь спиною к дереву, и вдруг ярдах в трехстах услышал рев слона, будто чем-то обеспокоенного. Я порядком устал, но любопытство взяло верх, и, не сказав никому ни слова, тем более что все мои помощники, как один, спали, взял тяжелый штуцер, несколько запасных патронов и пошел на звук. Звериный след, по которому мы двигались целый день, вел прямо туда, откуда раздался рев. Тропа была узкая, но хорошо протоптанная и в свете луны казалась белой лентой. Я прошел еще ярдов двести и вдруг оказался перед необыкновенно красивой поляной, шириной в несколько сот ярдов, поросшей травой и высокими деревьями с плоской кроной. Осторожность, приобретенная с годами, заставила меня не сразу выйти на поляну, а подождать несколько минут, и тут я понял, почему трубил слон. Посреди поляны я увидел огромного гривастого льва. Он стоял неподвижно, мягко и тихо порыкивая, и махал хвостом. Вскоре примерно в сорока ярдах от него заколыхалась трава, и оттуда языком пламени бесшумно взметнулась львица. Оказавшись рядом со львом, громадная кошка замерла на миг, а потом вдруг стала тереться головой о его плечо. Тут любовная песнь царственной четы зазвучала с удвоенной силой, так, что, думаю, в этой тишине ее было слышно за две сотни ярдов, если не больше.

Время шло, а я все думал, как быть, не зная, заметят они меня или им надоест стоять так без дела, и они отправятся на охоту. Но тут, словно в ответ на мои мысли, они оба одновременно сорвались с места и в несколько прыжков скрылись в глубине леса. Я подождал немного, чтобы убедиться, нет ли здесь еще кого-нибудь из этой породы, но все было спокойно, и я решил, что львы, наверное, спугнули слонов, и все мои усилия оказались напрасны. Но стоило мне повернуть обратно, как с дальнего края поляны донесся треск сломанной ветки, и я, забыв об опасности, двинулся туда. Я пересек поляну, производя не больше шума, чем моя тень. На той стороне тропа шла дальше. Заросли здесь были настолько густыми, что сводом сходились над головой, почти не пропуская света, и под ногами ничего не было видно. Вскоре, однако, они кончились, и открылась другая поляна, чуть меньше первой, а там, на дальней стороне, ярдах в восьмидесяти от меня, я увидел трех величественных слонов.

И было еще одно происшествие: оно случилось в ранние дни и, наверное, поэтому ускользнуло от внимания Данлопа, а, может быть, он просто о нем запамятовал. После того как караван прибыл в горы, Куиллер приказал отвезти и продать все грузовики, фургоны и пикапы, и это было логично, — люди прибыли сюда соединиться с природой, им не понадобились бы средства передвижения, но в актах продажи не оказалось красного «корвета», на котором ехал в авангарде группы сам Куиллер. Данлоп просмотрел весь микрофильм до конца. Красный «корвет», классический образец 1969-го года, мог представлять определенный интерес, но упоминания о нем нигде не оказалось. Что же с ним произошло?

Они стояли так: прямо напротив, головой ко мне — раненый слон с одним бивнем. Он всем телом опирался на засохшее колючее дерево, единственное на поляне, и выглядел совершенно измученным. Рядом стоял другой, словно оберегая его покой. Третий был намного ближе, он стоял ко мне боком. Пока я смотрел на них, третий слон вдруг зашагал по тропке, ведущей вправо, и исчез.

Данлоп шел по тротуару к участку. Слева показался приземистый, с огромным количеством колонн куб здания суда. А прямо перед ним виднелось двухэтажное кирпичное здание полиции, которое он прекрасно помнил еще с тех пор, со времени своего последнего посещения. Гордон оглядел сочную, отлично ухоженную зелень газонов по обе стороны подъездной дорожки. Трава была здесь такой яркой из-за падающей от деревьев тени, солнце не могло пробиться сквозь листву и спалить газон. Он вспомнил коричневатую травку на окраине и мчащийся с включенной сиреной полицейский автомобиль. Интересно, какое происшествие могло поднять по тревоге шефа полиции? Может, какой-нибудь несчастный случай? Что-то страшное, судя по всему, час пик, и все такое. Гордон добрался до ступенек, ведущих к входу, кирпичных, как и портик, и стены — старой, потемневшей и с огромным количеством щербин. Он вошел в дверь и обнаружил две лестницы, — одна вела в подвал, а вторая — наверх, в некое подобие холла — широкого, высокого и просторного, украшенного горшками, в которых росла древообразная зелень, — и везде двери, двери. Двери из хорошего потемневшего дерева. Зал производит довольно приятное впечатление своей стариной. Направо виднелась приоткрытая дверь, а на ней — табличка: «Шеф полиции Натан Слотер». Теперь сомнений не осталось: он, действительно, узнал того парня в полицейском автомобиле. Но что, черт побери, здесь делал Слотер?

Теперь надо было решать, как поступить: либо вернуться в лагерь и начать охоту утром, либо приступить прямо сейчас. Конечно, первое решение было мудрее, да и опасность не так велика. Атаковать одного слона при лунном свете, без чьей-либо помощи — дело весьма рискованное, а уж иметь дело с тремя — чистое безумие. Но, с другой стороны, я знал, что они уйдут еще до рассвета, и нам опять придется преследовать их целый день по страшной жаре… А если мы их вообще не нагоним?

Гордон двинулся быстрее. Внутри его встретили покрашенные в светлые тона стены, широкие окна и огромное количество ламп по всему потолку. Справа сидела высокая худощавая темноволосая женщина, рядом с которой стояло громоздкое радио. Точнее полицейский передатчик. Женщина была очень привлекательна, поначалу она Данлопа просто не заметила, потому что напряженно вслушивалась в голос, несущийся из динамика. Но голос сразу же смолк, она повернулась и посмотрела на Гордона.

«Нет, — подумал я, — кто не играет, тот и не выигрывает. Надо действовать. Но как?» Идти в их сторону прямо через поляну я не мог — они тут же меня увидели бы; значит, надо было попробовать зайти сзади, из кустарника. Минут за семь-восемь я осторожно обошел поляну по краю и оказался у начала тропинки, по которой ушел третий слон. Два других находились ярдах в пятидесяти, но за такой стеной зарослей, что возможности подобраться ближе не было. Надо было внимательно осмотреть новое место. Тропа ярдов через пять сворачивала в сторону и огибала кусты. Я решил посмотреть, что там за поворотом, твердо рассчитывая увидеть хвост третьего слона.

— Да, слушаю вас.

Первое, что я увидел за поворотом, был его хобот. Тут кто угодно пришел бы в замешательство, и на какое-то мгновение я застыл на месте, почти под его гигантской головой, поскольку нас разделяло шагов шесть или семь. Он тоже застыл, не то увидев, не то почуяв меня, потом задрал хобот и затрубил, словно приготовившись к атаке. Деваться мне было некуда, и справа и слева плотной стеной стояли заросли кустарника, а повернуться и отступить я не решался. Мне только и оставалось, что вскинуть ружье и выстрелить в маячившую перед мною черную тушу. Целиться в такой темноте было бессмысленно, так что стрелять пришлось наугад.

Гордон оглядел пустую комнату.

— Я ищу начальника.

Выстрел прогремел в тишине как гром, слон взревел, резко опустил хобот и секунду или две стоял, словно окаменев. Вот тут, должен признаться, я потерял голову — нужно было выстрелить из другого ствола, а я вместо этого зачем-то быстро открыл ружье, вынул из правого ствола гильзу и перезарядил его. Но не успел я защелкнуть стволы, слон оказался рядом со мной. Я увидел, как взлетает кверху его громадный, как хорошее бревно, хобот, и не стал больше ждать ни секунды. Повернувшись, я кинулся бежать со всех ног, а он с грохотом гнался за мной. Я бежал прямо к поляне, и, когда слон почти нагнал меня, слава Богу, сказалось действие пули. Она, видно, пробила ему сердце или легкие, и только тут он рухнул замертво.

— Простите, но сейчас его нет на месте. — Она еще раз взглянула на громкоговоритель, но Данлоп не понял, что это, грубость или же обыкновенная рассеянность.

Итак, Сциллы я избежал, но тут же передо мной распахнулись челюсти Харибды. Услышав, как упал слон, я посмотрел вокруг. Прямо передо мной, шагах в пятнадцати, стояли два других. В ту же секунду с невероятной скоростью они ринулись ко мне — с двух разных сторон. Времени хватило только на то, чтобы защелкнуть стволы, вскинуть ружье и, почти не целясь, выстрелить в голову тому, который был ближе.

— Меня зовут Гордон Данлоп.

— Вы писатель. Из Нью-Йорка.

У африканских слонов, как вам известно, череп не вогнутый, а выпуклый, поэтому так стрелять рискованно, а главное, совершенно бессмысленно. Пуля застревает в кости, и только. Но есть на голове одна точка, и если пуля попадает в нее, то через какой-то канал, видимо ноздревой, проходит в мозг. На этот раз так и случилось: пуля попала в роковое место около глаза и проникла в мозг. Огромный слон рухнул как подкошенный. Я обернулся и очутился один на один с третьим, слоном-гигантом, которого ранил два дня назад. Он был почти рядом, и в тусклом свете луны возвышался надо мной как башня. Я вскинул ружье и нажал на спуск. Но выстрела не было. Тут я вспомнил, что ружье было на предохранителе. Пружина замка немного ослабла, и несколько дней назад, когда я охотился на антилопу-канну, левый ствол случайно выстрелил при отдаче правого ствола, так что я решил держать его на предохранителе, пока оно мне не понадобится.

— Верно. — Он нахмурился. Несмотря на доверительный разговор, Парсонз обхитрил его и обзвонил всех, кого смог, чтобы предупредить о визите репортера из Нью-Йорка. Чтобы не было беды. Но какой беды? Этого Данлоп не понимал. — Вы не знаете, когда шеф вернется?

Я отчаянно рванулся вправо и, несмотря на поврежденную ногу, прыгнул так, что позавидовал бы любой спортсмен. Но главное — я прыгнул вовремя, поскольку, еще находясь в воздухе, почувствовал сильнейшей порыв ветра от взмаха огромного хобота. И я бросился бежать со всех ног.

— После пяти. Вечером обязательно появится… Самое позднее — утром.

— Я знавал его еще в Детройте.

Я бежал, но ружья из рук не выпускал. Я рассчитывал, если в такой ситуации вообще уместно говорить о каких бы то ни было расчетах, нырнуть, как кролик в нору, в тот самый проход, по которому вышел на поляну, надеясь, что в неверном свете луны слон потеряет меня из виду. Я стремглав пересек поляну. К счастью, из-за раны слон не мог бежать быстро, но, несмотря ни на что, двигался с той же скоростью, что и я. Я не мог увеличить разделявшее нас расстояние ни на дюйм, и между нами по-прежнему оставалось около трех футов. Мы уже были на другой стороне, и мне хватило одного взгляда, чтобы понять — я не рассчитал и пролетел мимо тропинки. Вернуться на нее теперь было невозможно — мне пришлось бы бежать прямо на слона. Оставалось одно: я метнулся в сторону, как загнанный заяц, и побежал вдоль поляны, ища глазами какой-нибудь просвет, куда можно было скрыться. Это дало мне небольшой выигрыш во времени, потому что слон не мог развернуться так быстро, как я. Но никакого просвета не было, заросли стояли стеной. Мы бежали по краю, и слон снова нагонял меня. Он был уже в шести футах, и когда затрубил, а вернее, взревел, я почувствовал на спине его свирепое горячее дыхание. Боже мой! Какой это был кошмар! Мы пробежали три четверти окружности, и в пятидесяти ярдах передо мной оказалось единственное на этой поляне высокое засохшее дерево, на которое перед этим слон опирался. Я рванулся к нему, это была последняя надежда на спасение. Но, хотя я и летел как ветер, мне показалось, что, пока я добрался до него, прошла целая вечность. Схватившись за ствол, я с размаху обогнул дерево и оказался прямо перед слоном. На стрельбу времени не было, я только успел взвести ружье и отпрыгнуть назад и в сторону.

Данлоп так и не понял, почему эта фраза оказалась для женщины столь важной. Она быстро взглянула ему в глаза, нахмурилась, но тут стал потрескивать приемник. Они навострили уши.



22

Слон был уже рядом. Раздался страшный треск: это он сшиб дерево лбом. Оно переломилось как морковка, дюймах в сорока от земли. Меня слон, к счастью, не задел, но одна сухая ветка ударила в грудь и сбила с ног. Я упал на спину, и слон проскочил мимо. И вот тут, видимо, сработал инстинкт — я одной рукой поднял штуцер и нажал на спуск. Как я обнаружил впоследствии, пуля попала ему между ребрами. Когда в таком положении стреляешь из тяжелого штуцера, отдача бывает необычайно сильной: рука вывернулась, приклад ударил в плечо и в шею, и на какой-то момент меня словно парализовало, даже ружье выпало из руки. А слон продолжал надвигаться. Он прошел шагов двадцать и внезапно остановился. У меня мелькнула мысль, что он собирается прикончить меня, но даже перспектива неминуемой и ужасной смерти не могла заставить меня пошевелиться. Я был совершенно без сил и не мог двинуть ни рукой, ни ногой.

— Черт, он совершенно мертв! — раздался голос, пробивающийся сквозь помехи. — Боже, да у него же нет…

В каком-то тумане, почти безразлично, я наблюдал за ним. Он ненадолго застыл, протрубил так, что отозвалось небо, и медленно, с достоинством опустился на колени. Тут я потерял сознание.

23

Когда я пришел в себя, то по положению луны догадался, что пролежал без чувств около двух часов. От росы я насквозь промок и дрожал как осиновый лист. Сначала я не мог понять, где нахожусь, а потом, подняв голову, увидал очертания стоящего на коленях слона шагах в двадцати от меня. Тут я все вспомнил. Я медленно поднялся, и меня охватила такая страшная слабость — результат перенапряжения, — что я чуть было снова не потерял сознания. Когда мне стало легче, я принялся обдумывать происшедшее. Два слона, насколько я знал, были убиты, а вот третий? Он лежал в царственной позе на залитой луной поляне. Я только не мог понять, был он мертв или просто отдыхал? Я перевернулся на живот, зарядил штуцер и с трудом прополз несколько шагов. Луна светила ярко, и я разглядел его глаз, открытый и выпуклый. Я снова лег на землю и стал ждать. Веко было неподвижно, как и все огромное тело, как хобот, ухо, хвост — полная неподвижность. Мне стало ясно, что он мертв.

Слотер резко затормозил. Он выскочил из машины и принялся надевать шляпу даже раньше, чем успел выключить мотор. Сирена утихла. Направо он увидел их, стоящих полукругом в центре поля и смотрящих вниз в какую-то яму — несколько ребят из его подразделения, горожан, среди которых выделялся Аккум.

Натан вышел на обочину и пошел по жесткой коричневатой траве. «Тебе нужно держать себя в руках», — говорил он себе. И опять не трупа он боялся, хотя смотреть на то, что осталось от человека, особой радости нет, а что-то другое, не совсем понятное ему самому, и Слотер переключил внимание на виднеющиеся слева выгоны, уловив запах животных испражнений, кучами валяющихся по земле, — к этому он до сих пор привыкнуть не мог. Коровы толклись в загонах, здесь их кормили, а затем отправляли в города. Об этом и старался думать Слотер, подходя к яме. Никто не проронил ни слова.

— Боже милосердный, — вырвалось у Натана. Он отвернулся, а затем заставил себя снова посмотреть в вымоину. — Вы уверены, что это именно он?

Я подошел к нему, все еще держа ружье наготове, пнул его ногой и тут подумал, что, сложись все иначе, и силу его ноги на себе вполне мог бы почувствовать я. Он не шелохнулся, он и вправду был мертв, хотя я так по сей день и не знаю, что было причиной: моя последняя, пущенная наугад пуля или сильнейший удар о дерево. Как бы то ни было, он лежал передо мной, прекрасный и холодный, коленопреклоненный, как, наверное, сказал бы поэт. Думаю, я и вправду никогда в жизни не видел ничего более величественного, чем это огромное, освещенное луной животное, застывшее в объятиях смерти. Я стоял и любовался им и от всего сердца благодарил Бога, что остался цел, но вдруг опять почувствовал ужасную слабость. Поэтому, решив не осматривать двух других слонов, я побрел назад, в лагерь, и через какое-то время благополучно добрался до него. Все спали. Я не стал никого будить и, сделав добрый глоток бренди, сбросил куртку, башмаки и вскоре заснул. Когда я проснулся, было уже светло, и сначала я решил, что, подобно библейскому Иосифу, видел сон. Но, повернув голову, мгновенно понял, что все произошло наяву, так как шея и лицо у меня страшно болели от удара прикладом, и малейшее движение причиняло нестерпимые мучения. Минуту или две я лежал в изнеможении. Гобо с другим туземцем, завернувшись в одеяла, как пара монахов, сидели на корточках у разведенного огня — утро выдалось промозглым — и, полагая, что я еще сплю, мило беседовали.

Справа от него кто-то кивнул. Слотер взглянул на пепельно-блондинистого полицейского, Реттига.

— Вот, его бумажник.

Гобо говорил, что ему надоела такая охота. Макумазан (то есть я), конечно, человек опытный и стреляет хорошо, но он, видно, совсем сошел с ума. Только сумасшедший может так долго гнаться за слонами, которых невозможно поймать, и оставлять без внимания свежие следы других слонов. Конечно, сумасшедший, и это безумие нужно прекратить, что он, Гобо, и решил сделать. Он отказывается продолжать эту безумную охоту.

Слотер раскрыл его и прочитал имя на водительском удостоверении: «Клиффорд, Роберт Б.» Все верно, это был он, если, конечно, кто-нибудь другой под него не замаскировался.

Да, вторил ему другой, у бедного хозяина и вправду что-то не в порядке с головой, надо положить конец его глупостям, пока кожа на пятках у них еще цела. И потом, ему вообще не нравится земля Вамбе, здесь слишком много духов. Вот вчера ночью, например, он слышал, как они палили из ружей, во всяком случае, звуки были похожи. Это очень подозрительно, но, может, их потерявший разум хозяин…

Имя Клиффорда стояло в списке происшествий и ночных звонков. Его жена звонила несколько раз и, рыдая, объявляла, что пропал муж; она была напугана и считала, что с ним что-то случилось, хотя он отправился всего лишь немного выпить с друзьями.

— Гобо, негодяй! — заорал я, сев на постели. — Прекрати бездельничать и свари мне кофе.

И на этот раз, черт побери, ее страхи подтвердились.

Слотер специально стал проверять водительские права, потому что едва мог смотреть на распростертое в яме тело. Глаза, губы, щеки, подбородок и лоб — все было разодрано в клочья. Виднелись кусочки подбородка, сквозь месиво проглядывала скула, вместо глаз зияли пустые кровавые глазницы, но больше всего поражали зубы: они голо сияли, не подкрепленные плотью — белые на фоне темной окровавленной перекореженной массы, бывшей когда-то лицом.

Гобо и его приятель вскочили и через минуту почтительно крутились около меня, что совершенно не соответствовало высокомерию и презрению, звучавшим в прерванном разговоре. Но, видимо, решение их было достаточно серьезно, и, не успел я допить кофе, как они предстали передо мной и заявили, что если я хочу и дальше преследовать слонов, то мне придется идти одному, а они отказываются.

Чувствуя, как тошнота подступает к горлу, он опять отвернулся.

Я стал спорить, даже сделал вид, что вышел из себя. «Слоны рядом, рукой подать, — убеждал их я, — я точно знаю, я слышал, как они трубили ночью».

— Ну, ладно. Что произошло?

Да, отвечали оба моих помощника с таинственным видом, они тоже слышали ночью всякие ужасы, просто вслух сказать страшно: они слышали выстрелы, это стреляли злые духи, и они больше не хотят находиться на земле, где живет нечистая сила.

Реттиг подошел на несколько шагов.

Ерунда, возражал я, если бы это были духи, они стреляли бы не черным порохом, а из волшебного ружья, которое услышать невозможно. Но раз они такие трусы, пусть остаются, заставлять я не стану, только хочу предложить им сделку. Мы ищем слонов полчаса, и если не находим, то прекращаем охоту и прямиком отправляемся к вождю матуку Вамбе, чтобы вручить ему хонго.

— Вчера вечером он пил в кабаке, что стоит там, на углу.

Слотер взглянул туда, это был «Паровоз». Рабочие со скотного двора обычно обедали там, а после работы выпивали. Он кивнул.

На это они с готовностью согласились. Через полчаса мы свернули лагерь и отправились в путь; невзирая на боль и ссадины, я, по-моему, никогда в жизни не чувствовал себя лучше. Чрезвычайно приятно, проснувшись утром, вспомнить, что глухой африканской ночью, один, без чьей-либо помощи ты убил трех огромных слонов, да к тому же всего тремя пулями. Я никогда не слышал, чтобы это кому-то удавалось, и в то утро чувствовал себя просто героем. Единственное, чего я опасался, так это того, что никто и никогда мне не поверит, поскольку принято считать, будто все охотничьи истории — сплошное вранье, и никому в голову не придет, что все это могло произойти на самом деле[22].

— Подпил парень довольно сильно. Сидел до самого закрытия и выдрючивался, потому что обслуживать его не хотели. А потом ушел.

Итак, мы двинулись в путь, миновали поляну, где я ночью видел львов, и добрались до полосы леса, отделявшей первую поляну от второй, где остались убитые слоны. Тут я сделал вид, будто сперва собираюсь предпринять кое-какие меры предосторожности, и даже приказал Гобо тихонько подползти к опушке и посмотреть, нет ли там случайно слонов. Не скрывая снисходительной улыбки, он пополз вперед, но мгновенно вернулся обратно и начал тихонько щелкать пальцами.

— Сидел один?

— Что там? — прошептал я.

Реттиг кивнул.

— Слон, громадный слон с одним бивнем, стоит на коленях.

— После того, как он вышел, его больше никто не видел?

Я пополз за ним. Слон стоял на коленях в той же позе, как я его оставил прошлой ночью, поодаль лежали и остальные.

— Пока свидетелей не отыскалось.

— Они спят? — спросил я шепотом у изумленного Гобо.

Слотер старался сдерживаться, и хотя бы выглядеть так, будто держит себя в руках. Взглянув в бумажник, он стал проверять содержимое.

— Да, Макумазан, спят.

— Две пятерки и доллар. По крайней мере понятно, что его не ограбили. — Подумав, Натан повернулся к Аккуму. — Теперь ваша очередь. Каковы ваши предположения?

— Нет, Гобо, они мертвы.

— Не могу ничего сказать, пока не разложу его на столе.

— Мертвы? Не может быть! Кто убил их?

— Да все и так ясно, — сказал стоящий рядом человек.

— Как люди называют меня, Гобо?

Слотер резко повернулся в его сторону. Он увидел молоденького полицейского с рыжими волосами, с трудом смотрящего в яму. Звали его Хэммел. Слотер несколько месяцев назад с ним беседовал и решил, что настала пора его поучить.

— Макумазан.

— Нет, ничего не ясно. Это могло случиться тремя различными способами. Первый: когда его начали рвать на куски, он был уже мертв. Второй: он упал без сознания, и тогда все и произошло. Третий: он шел и на него напали. Итак: если он уже был мертв, то необходимо узнать, кто его убил. Кто-нибудь мог перерезать ему глотку, а животное, учуяв запах крови, стало рвать его на части. — Натан, не отрываясь, смотрел на молодого полицейского, который вовсю краснел, моргал и переводил взгляд справа-налево. Слотер понял, что устыдил его и что больше наседать не следует, но, к сожалению, почувствовал, что остановиться не в силах. — Может быть, вы не уяснили себе, что между убийством и нападением собаки существует значительная разница. Если винить нужно именно это животное.

— А что значит «Макумазан»?

И Слотер опять повернулся к Аккуму.

— Макумазан — это человек, бодрствующий в ночи, человек, который встает после полуночи.

— Как по-вашему, кто это мог сделать?

— Да, это сказано про меня. Смотрите, трусы, лентяи, бездельники! Пока вы спали, я встал, в одиночку догнал этих слонов-великанов и застрелил их при свете луны. На каждого из них я потратил одну пулю, только одну, и она была смертельной. Видите, — тут я вышел на поляну, — вот мой след, и вот след громадного слона, который гнался за мной, а вот дерево, за которым я прятался. Смотрите, слон в ярости разнес его. Несчастные трусы, вы хотели бросить охоту, когда свежий кровавый след дымился прямо у вас под носом! Смотрите, что я сделал один, пока вы спали, и пусть вам будет стыдно!

— Не знаю. Необходимо сделать тщательные промеры разрывов тканей. Как вы видите, следов когтей на теле нет. Значит, особь из отряда кошачьих исключается.

«Оу, — сказал туземец, — оу! Коос, коос и умкооль! (Да, о вождь, могучий вождь!)» На этом их красноречие иссякло, они подошли к трем мертвым животным и принялись молча их разглядывать.

— Кошачьих? Вы имеете в виду кугуара?

Они и потом смотрели на меня как на существо более высокого порядка, чем простой смертный. Они были уверены, что обыкновенному человеку убить трех слонов за одну ночь не под силу. Больше у меня с ними никаких недоразумений не было. Думаю, если бы я приказал им прыгнуть в пропасть и пообещал, что они останутся невредимы, они бы мне поверили.

— Именно. Иногда они спускаются к загонам, к стадам. Правда, не слишком часто. Уже лет двадцать ничего подобного не наблюдалось. Да в здешних местах кошек осталось не так уж и много.



— Так, значит, вы считаете, что это собака?

Я тоже пошел посмотреть на свою добычу. Таких бивней я никогда не видел и никогда не увижу. Нам понадобился целый день, чтобы их отпилить, и когда они в конце концов оказались в бухте Делагоа, правда, к тому времени ими уже владел не я, то выяснилось, что единственный бивень самого большого слона весил сто шестьдесят фунтов, а четыре остальных в среднем по девяносто девять с половиной фунта — огромное количество замечательной, просто небывалого качества слоновой кости[23]. К сожалению, я был вынужден распилить большой бивень на две части, иначе нам было его не унести.

— Это лишь предположение. Как я уже сказал, необходимо сделать тщательнейшее обследование трупа. Кроме того, я хочу хорошенько осмотреть отвороты на брюках. Нужно проверить, где они были порваны. Его могли схватить за штаны и опрокинуть на спину.

— Ах, Квотермейн, это просто варварство, — прервал его я, — испортить такой бивень! Я бы сохранил его целым, пусть даже мне потом пришлось бы тащить его на себе.

— Могли. С другой стороны, это просто могут быть старые брюки, домашние, которые Клиффорд просто поленился переодеть, выходя из дома. Надо отослать их в лабораторию… А я сам порасспрошу его жену… Через какое-то время. — Слотер подумал о том, что в любом случае придется с ней повидаться, чтобы рассказать, что произошло, но тут на него накатило такое, что пропало всякое желание, видеть кого-либо сейчас. Он отвернулся. И посмотрел на молоденького полицейского, стоящего с красной физиономией и все еще моргающего.

— …Никогда не видел ничего подобного.

— Конечно, молодой человек, — ответил Квотермейн, — вам сейчас легко рассуждать, но, окажись вы в таком положении, как я буквально через несколько часов, уверен, вы побросали бы все бивни и бежали оттуда куда глаза глядят.

— А мне приходилось, — сказал ему Слотер. — Еще в Детройте, когда работал в отделе по расследованию убийств. Трупы двух-трехдневной давности со следами зубов, обгрызенные руки-ноги, лица-шеи. Крысиная работа. Мы тогда попривыкли ко всему. Если не добирались до жмуриков достаточно быстро, то от них мало что оставалось.

— О, — сказал Гуд, — значит, это еще не конец? Кстати говоря, замечательная история, Квотермейн, — даже я не придумал бы лучше.

Он нахмурился и взглянул на Реттига.

Старый джентльмен сурово посмотрел на Гуда — он чрезвычайно не любил, когда смеются над его рассказами.

— Обойди те дома на углу. Расспроси людей, может что видели. Может, слышали крики. Может, собака у кого сбежала. В общем, выясни все, что кому-нибудь известно.

— Хорошо.

— Не понимаю, о чем вы, Гуд. Не вижу ничего общего между тем, что действительно случилось со мной, и вашими нелепыми выдумками про горных козлов, которые висят над пропастью на собственных рогах. Нет, моя история на этом не кончается, самое удивительное еще впереди. Но сегодня я рассказал вам достаточно, а если вы будете продолжать в том же духе, Гуд, то конец услышите очень не скоро.

И Реттиг двинулся по полю.

— Я не хотел вас обидеть, поверьте, — смиренно сказал Гуд. — Давайте выпьем в знак примирения, старина.

Слотер снова посмотрел на Аккума.

— Надо позвонить, вызвать «скорую». — Он помолчал, глядя, как Реттиг пробирается по пустырю. — Знаете, о чем я думаю?

Так мы и поступили.

— Нет.

— А думаю я о том трупе хайкера, который внезапно исчез.

Глава V

— Есть какая-нибудь связь?

Майва приносит послание

— Понятия не имею. Но старик Маркл, да еще это…

Назавтра мы снова ужинали вместе, и, хотя Квотермейн все еще не мог забыть насмешек Гуда, мы уговорили его рассказывать дальше.

— Слушайте, у Маркла был сердечный приступ.

— Это я понял. Но что-то чересчур много навалилось на этот городок. И я не могу избавиться от чувства, что что-то здесь не так.

— И вот, — продолжил он, — за несколько минут до заката мы закончили работу. Мы трудились весь день, прервавшись только на обед, ибо нелегко было обработать пять бивней, да тем более таких, какие лежали теперь передо мной в ряд, сверкая белизной. Кстати, об обеде стоит сказать особо, это было жаркое из сердца слона, — того самого, с одним бивнем; слон был такой огромный, что слуга, которого я послал достать сердце, извлекал его из слоновой туши по частям. Мы нарезали его на куски и пожарили. Мне никогда не приходилось пробовать ничего подобного — мясо просто таяло во рту. Кстати, я потом осмотрел челюсть этого слона: в ней с самого начала рос только один бивень, признаков второго — даже намека на него — я не обнаружил.

Аккум внимательно посмотрел на Слотера. Потом перевел взгляд на тело в яме. И, наконец, заметил, как солнце потихоньку начинает опускаться где-то в горах.

Итак, передо мной лежали пять прекрасных бивней, точнее сказать, четыре, потому что Гобо с другим слугой распиливали самый крупный бивень на две части. Я очень не хотел этого делать, но пришлось — по опыту мне было известно, что иначе донести бивень будет невозможно. Сто шестьдесят фунтов слоновой кости, к тому же не до конца обработанной, — слишком тяжелая ноша даже для двух человек, а нам предстояло тащить бивни по сильно пересеченной местности. Я сидел, наблюдая за работой, покуривая трубку в свое удовольствие; вдруг в кустах послышался шорох, и оттуда вышла очень красивая девушка-туземка, лет двадцати, с корзиной маиса на голове.

24

Конечно, странно было встретить молодую девушку в таком диком месте, вдали от какого бы то ни было жилья, но я не придал этому особого значения, а позвал одного из слуг и велел ему узнать, сколько она хочет за всю корзину и нельзя ли где-нибудь по соседству купить еще маиса. В этот момент чья-то тень заслонила свет. Я обернулся: девушка стояла прямо передо мной, так и держа корзину на голове.

Оно проснулось. И заморгало в темноте. Потом потерлось о стенки трубы, почувствовало сырость и понюхало пронизывающий холод и паутину. И сразу же навострило уши. Зашипело в одном направлении, затем повернув голову — в другом, пронизывая темноту пылающими глазами. Снова ночь, и оно поползло, не обращая внимания на лужицы и пауков. Потом, спотыкаясь, выбралось и пошло к канаве. Взвилось, крутясь на месте, но защищаться было не от кого — кругом пусто. Лишь одна-единственная машина промчалась мимо, но фары не смогли пронизать густую траву на обочине, и оно вытянулось в полный рост. Увидев луну, оно замерло, шипя; почувствовало, как боль и ужас разрывают глотку, и вой рванулся из горла. Правая рука поднялась, защищая лицо от света, оно отвернулось. Увидело окраины города, залитые лунным светом, горы и свой дом. Оно должно туда добраться — поковыляло вверх по оврагу и через несколько секунд замерло. Оно тряслось, дергалось. Пища. Необходима еда. Оно не ело с… И оно стало изучать окрестности. Повернув голову, оно увидело там, через дорогу, — город. И, почувствовав зов еще более сильный, чем инстинкт самосохранения, оно поплелось вверх по канаве. Город звал.

«Марем, марем», — произнесла она, тихонько хлопая в ладоши. Слово «марем» на языке живущих в этих краях матуку (хотя она и не была матуку) значит то же, что «коос» по-зулусски, а похлопывание в ладоши — форма приветствия, очень распространенная среди басуту.

— Что, красавица, хочешь продать маис? — спросил я ее на сисуту.

25

— Нет, великий белый охотник, — ответила она по-зулусски. — Это подарок.

— Прекрасно! — обрадовался я. — Поставь корзину на землю.

Уоррен пробирался к берегу. Откос оказался более покатым, чем казался. Промочил ноги в потоке. Луна заливала его светом, пока он карабкался на берег. Носки он не надел, и теперь вода хлюпала в кедах, холодя и без того замерзшие ноги. Уоррен потряс ногой, старясь вылить воду, но кожа прилипла к мокрой ткани, и, ничего не добившись, он поставил ступню на землю, обе ноги провалились в грязь. Уоррен крутанулся, и кеды, прежде, чем он выбрался на более твердую почву, издали чавкающий звук. Вот теперь он действительно все испортил. Кеды все в грязи, и мать теперь совершенно точно узнает, что он выбирался ночью из дома. Он едва не ударился в панику. А затем подумал о воде — кеды всегда можно вымыть, и почувствовал некоторое облегчение.

— Подарок за подарок, белый человек.

Он пошел к камышам, но они стояли плотной, темной стеной, и даже в лучах сияющей луны он не сможет обнаружить этой норы. Согнувшись, Уоррен стал подползать ближе к тростнику и, вытащив из сумки крекеры, принялся бросать в темноту. Они шурша попадали в траву. Кинув еще несколько штук, он замер, прислушиваясь, но было тихо.

— А-а, — проворчал я, — старая история: ты — мне, я — тебе. Так что же ты хочешь взамен — бусы?

Что делать?

Она кивнула, и я уже было послал за бусами, но она меня остановила.

— Подарок из рук того, кто дарит, дорог вдвойне, — произнесла она, причем, как мне показалось, с каким-то особым смыслом.

Он внимательно вглядывался, держась от камышей на небольшом расстоянии и думая о том, можно ли подойти еще поближе. Отодвинув в сторону стебли, Уоррен услышал справа шипение и увидел, как что-то двигается по берегу. То ли шатаясь, то ли припадая на лапы.

— Ты хочешь, чтобы я сам вручил тебе подарок?

— Конечно.

— Печеньице пришло, — сказал Уоррен, но зверь не остановился. Он продолжал двигаться, и мальчик подумал, что никогда не слышал таких странных звуков, словно кошка мяукала, зверь шел прямо на него и шипел. Уоррен вытянул руку с крекерами вперед, думая, что зверь станет есть и тогда он схватит его и крепко прижмет шею за ушами, но енот не обратил внимания на печенье, а вонзил зубы прямо в руку.

Я встал, чтобы пойти вместе с ней за бусами.

— Эйеэйейэээ!

— А почему ты говоришь по-зулусски? — с подозрением спросил я. — Ведь ты из племени матуку.

Мальчишка подпрыгнул и встал ногами в ручей. Он чувствовал, как острые зубки енота впиваются, рвут и шкрябают по кости и что под весом повисшего на руке зверя мясо начинает отрываться. Поднимая тучи брызг, Уоррен старался скинуть зверя, мотал рукой, а потом резко повернулся на месте и выбросил предплечье быстро и далеко в сторону и ощутил, что зверь упал, и он снова свободен. Енот перелетел через ручей и грохнулся на другом берегу. От такого усилия Уоррен опрокинулся на спину и едва успел вскочить на ноги, как енот снова кинулся на него. Видимо, ударившись о землю, животное что-то повредило, потому что припадало на одну сторону и оседало на задние лапы, стараясь побыстрее перебраться через ручей. Оно, не переставая, шипело, и Уоррен, прислонившись спиной к нависшему берегу, принялся изо всех сил отбиваться ногами. Енот вцепился зубами в кед и яростно замотал головой. Мальчик почувствовал, как острые клыки вонзаются в тело и изо всех сил стукнул по тельцу второй ногой, попав прямо по черному носу, и тут ощутил, что кед наконец-то освободился и он, обдирая ногти, пополз вверх по склону.

— Я не матуку, — ответила она, предварительно убедившись, что нас никто не слышит. — Я из народа Налы, а наше племя — из рода бутиана. Мы живем там. — Она показала на горы. — К тому же я одна из жен Вамбе. — Тут у нее в глазах сверкнул странный огонь.

Этот выставленный вперед носик, эти бандитские глазки. Он-то считал, что они смышленые, а теперь не мог удержаться, чтобы, вспомнив о них, не заорать от нахлынувшего ужаса.

— А как ты добралась сюда?

26

— Пешком, — лаконично ответила она.

Первый удар пришелся по лицу, второй в солнечное сплетение. Данлоп сползал по кирпичной стене. Мужчин было трое. Двое уже приложились к нему. Теперь настала очередь третьего и Гордон, опускаясь вниз, не переставая кашлял. Он был пьян. Он надрался в первом же баре, в который зашел после посещения конторы Слотера, и теперь удивлялся лишь тому, что не чувствует абсолютно никакой боли, но его убивала бессмысленность всего происходящего. Ведь это он затеял драку, сам нарвался. Подпил хорошенько и обвел мутным взглядом зал, в котором сидели ковбои, они смотрели телевизор, играли в карты. Послушал музыку, доносящуюся сквозь сигаретный дым. И через какое-то время принялся отпускать нелестные замечания по тому или иному поводу. Поначалу еще довольно тихим голосом. Но постепенно стал высказываться все громче, и сидящие вокруг мужчины внезапно замолчали. Они не делали никаких движений до тех пор, пока Гордон не задал официантке этот мерзкий вопрос, настолько неприличный, что даже сейчас ему до конца не верилось, что он мог сказать что-либо подобное; вот тогда вокруг него и сгрудилась небольшая толпа. «Еще одно горбатое слово, — сказали они, — и будем разбираться на задней аллее». Он сполз по стене еще немного вниз, и ботинок с размаху выколотил из живота последние остатки воздуха. Гордон задохнулся.

Мы подошли к тюкам, я вскрыл один из них и достал пригоршню бус.

— Хватит, — сказал один мужчина, правда, Данлоп так и не сообразил, с кем это он разговаривает. Эта фраза могла означать все, что угодно, но тут же другой мужик добавил:

— Ну что ж, — сказал я, — подарок за подарок. Это тебе за маис.

— Блин, надо ж так обожраться. Вот пьянчуга чертов. И вся компания двинулась по переулку. Данлоп лежал, задыхаясь, но, к сожалению, он не добился того, на что надеялся. Выпивка не усыпила его, а драка не привела в бессознательное состояние. Даже сейчас, пьяный и сильно избитый, он не мог изгнать из головы видения приснившегося ночью кошмара.

Девушка взяла бусы, даже не взглянув на них, что разбудило во мне любопытство. Сняв с головы корзину с маисом, она высыпала ее содержимое на землю.

27

На дне корзины лежали какие-то странные зеленые листья, похожие на листья гуттаперчевого дерева, но потолще и помясистее. Как бы невзначай, девушка достала из корзины один такой лист, понюхала его и подала мне. Я решил, что она хочет, чтобы я тоже его понюхал, и даже собрался доставить ей это удовольствие, но тут мне в глаза бросились какие-то странные красные царапины, покрывавшие зеленую поверхность листа.

Выбравшись из дренажной штольни, оно, спотыкаясь, побрело в город. И сейчас смотрело в окно, как женщина снимает с себя одежду. Хотя весь свет был погашен, луна ярко била в окно, и оно очень четко видело напряженные соски грудей. Оно застонало и взвыло, когда женщина сняла трусики, и уже, подняло кулак, чтобы ударить в стекло. Но тут за спиной затрещали кусты, и оно в ярости обернулось. Из темноты появился огромный пес. Взвившись в воздух, два тела слились, рыча, и грохнулись, ломая кусты.

— Вот! — почти шепотом произнесла девушка (ее, кстати, звали Майва). — Прочти эти знаки, белый человек!

28

— Нет, это абсолютно точно была собака.

Не отвечая ей, я продолжал рассматривать лист. Он был весь исцарапан, вернее, исписан чем-то острым, по всей видимости, гвоздем. Едкий сок из царапин, попав на поверхность, приобрел кроваво-ржавый оттенок. Я быстро нашел начало этих каракулей и прочел все сообщение. Оно было написано по-английски и целиком занимало этот и еще два других листа.

— Она убила его или разорвала ему лицо?

«До меня дошел слух, что в землях матуку охотится белый человек. Я должен предупредить его, пусть немедленно уходит во владения Налы. На рассвете Вамбе собирается снарядить солдат, белому охотнику грозит гибель, ибо он начал охоту без хонго. Ради всего святого, кто бы вы ни были, постарайтесь мне помочь! Почти семь лет я томлюсь в рабстве у этого дьявола Вамбе и семь лет терплю постоянные побои и истязания. Он убил всех моих спутников, а меня держит здесь только из-за того, что я умею работать с металлом. Письмо это вам передаст Майва, его жена; она бежит к своему отцу Нале, потому что Вамбе убил ее ребенка. Доберитесь до Налы и уговорите его напасть на Вамбе. Майва проведет вас через горы. Ваша помощь будет вознаграждена — изгородь главного крааля Вамбе целиком построена из бивней. Ради Бога, не оставьте меня в беде, иначе я покончу с собой! У меня больше нет сил.

— И то, и то. Причиной смерти стала потеря крови, вызванная обширными ранами в области лица и шеи.

Джон Эвери»

Слотер поставил банку пива и взглянул на Аккума.

— Силы небесные! — в изумлении воскликнул я. — Эвери! Да ведь это же он, мой старый приятель!

— Так что, действительно, можно предположить, что кто-нибудь разорвал ему глотку?

Тут Майва указала мне на другую сторону листа, где было еще что-то приписано. И вот что я прочел: «Как мне стало известно, белого человека в этих краях все называют Макумазан, а это никто иной, как мой старый друг Аллен Квотермейн. Молю бога, чтобы это оказалось так, потому что знаю: он не бросит друга в беде. Смерти я не страшусь, мне уже все равно, умру я или нет, но сначала надо рассчитаться с Вамбе».

Но Аккум лишь покачал головой.

«Нет, старина, — подумал я, — разве я могу оставить друга на произвол судьбы, если есть хоть малейшая возможность вызволить его из неволи? Я выкручивался и не из таких переделок, хватит смекалки и на этот раз. Надо просто разработать толковый план. И потом, ограда из слоновой кости… От нее тоже глупо отказываться».

— Нет, я отлично помню, что именно вы говорили на поле. Горло я проверил особенно тщательно. Яремная вена была порвана, не разрезана. Да, конечно, можно подумать, что на Клиффорда мог напасть какой-нибудь психопат с граблями или еще с чем-нибудь подобным, с какой-нибудь штукой, которая рвет, но не режет, однако тогда эта вещь должна была бы оставить иные отметины, совершенно непохожие на укусы, которые мы видим на лице.

Я обратился к женщине:

И Аккум посмотрел на свою банку пива. Слотер пожал плечами.



— Ну, да ладно, — сказал полицейский. — Давайте продумаем такую версию: псих порвал Клиффорду глотку и убежал. А какая-то собака нашла свежатину и стал ее пережевывать. Таким образом, все подойдет, — и укусы, и следы зубов.

— Тебя зовут Майва?

Аккум снова покачал головой.

— Это так.

— Но почему нет?

— Ты дочь Налы и жена Вамбе.

— Все раны были кровоточащими.

— Это так.

— О! — Слотер откинулся в кресле и потер лоб. Значит, снова промах. Только живые могут кровоточить, значит, в то время как Клиффорда рвали на куски, он был еще жив. Если какой-то придурок порезал ему горло, Клиффорд бы прожил всего на несколько минут больше, но вряд ли достаточно долго, чтобы истечь кровью от того, что с ним после сделала собака.

— Ты сбежала от Вамбе и направляешься к отцу — Да.

Натан зашевелился в кресле и сел к окну лицом; за стеклом сгущалась темнота, и где-то залаял пес. После чего раздался вой и какие-то еще звуки, разобрать которые не было ни малейшей возможности. Несколько секунд Слотер удивленно слушал, а потом глубоко расстроенный повернулся к Аккуму.

— А почему ты от него убежала? Подожди, я прикажу слугам готовиться в путь, — и, позвав Гобо, велел ему немедленно собираться.

— Знаете, — начал было он и тут же заметил, что и Аккум сидит, напряженно вслушиваясь в то, что происходит за окном.

Вместо ответа молодая женщина достала из маленького мешочка из антилопьей шкуры, который висел у нее на поясе, — что бы вы думали! — высушенную детскую ручку, да к тому же основательно провяленную на огне. Можете себе представить мой ужас!

— Знаете, — повторил Слотер, — с того самого мгновения, как я увидел труп Клиффорда на этом дурацком поле, я все время вспоминаю список ночных происшествий, который читал утром, что-то в нем меня насторожило. Так вот, после того как тело увезли, я вновь просмотрел утреннюю сводку. Несколькими строчками выше заявления по поводу пропавшего Клиффорда был зарегистрирован звонок по поводу воющего пса.

— Вот почему я убежала от Вамбе, — произнесла она, протягивая мне эту страшную реликвию. — У меня был ребенок. Это был ребенок Вамбе, он прожил на этом свете полтора года, и я его любила. Но Вамбе своих детей не любит, он их убивает, он боится, что, когда они вырастут, они убьют его самого; он убил бы и это дитя, но я вымолила ему жизнь. Однажды мимо хижины проходили солдаты, они увидели младенца и назвали его своим будущим вождем. Вамбе все слышал, он просто обезумел. Он ударил ребенка, тот заплакал. Тогда Вамбе сказал, что ребенок плачет недаром. Среди вещей, захваченных Вамбе у белых, есть капкан на львов. Он захлопывается с такой силой, что открыть его могут только четверо мужчин, по двое с каждой стороны.

— И что?

* * *

— Жалоба на собаку поступила из ближайшего к полю дома.

Тут Квотермейн умолк. «Знаете, друзья мои, — сказал он, — пожалуй, я пропущу этот эпизод: ни видеть страдания детей, ни рассказывать о них я не могу. Вы и сами догадываетесь, что совершил этот злодей и чему несчастная мать стала свидетелем. Поверите ли, она рассказала мне все это без каких бы то ни было эмоций, даже голос ни разу не дрогнул, вот только веко все время нервно подергивалось».

Аккум отвернулся от окна и посмотрел на Слотера.

* * *

— Ну, может, не совсем из ближайшего, но который стоит достаточно близко. — Слотер посмотрел на банку. — Насколько Клиффорд был пьян?

— Так, — произнес я, стараясь говорить как можно более спокойно, словно речь шла о зарезанном барашке, хотя внутри у меня все буквально кипело от ужаса и ярости, — и что же ты собираешься теперь делать, Майва, жена Вамбе?

Аккум пожал плечами и ответил, не заглядывая в лежащий перед ним листок.

— А вот что, белый человек, — отвечала она, гордо выпрямившись, и голос ее стал тверже стали и холоднее льда. — Я буду бороться, не зная усталости, бороться, не покладая сил, пока, наконец, не настанет день, когда мои глаза увидят, как Вамбе настигнет такая же жестокая смерть, какой он убил нашего ребенка.

— В крови обнаружено двадцать восемь процентов алкоголя и именно так он пил постоянно в течение последних нескольких лет. Его печенка похожа на кусок жира.

— Но идти-то он мог?

— Хорошо сказано, — заметил я.

— Я понял, что вас интересует. Шел ли он самостоятельно, или же кто-то притащил его на поле волоком? Я не заметил никаких следов борьбы. Но возможно, что на пустыре вы обнаружите что-нибудь интересное и не соответствующее моей точке зрения. На правом предплечье и на плече я нашел несколько царапин, вполне сопоставимых с положением, которое его тело занимало в вымоине.