- Ведь девушка отправится с нами? - спросил я Биллали.

Он пожал плечами.

- Если желает! У нас женщины делают, что хотят. Мы преклоняемся перед ними, а если они делаются невыносимыми, то убиваем старух в поучение молодым, чтобы доказать, что мы - сильнее их. Моя бедная жена была убита три года тому назад. Это очень печально, но сказать правду, сын мой, моя жизнь стала лучше с тех пор!

Через 10 минут мы находились уже в пути. Около часу шли мы по вулканической равнине. Дивный пейзаж открылся перед нами. Зеленеющая глубокая равнина раскинулась далеко вокруг, кое-где поросшая деревьями. В глубине, под откосом равнины, дремало болото, над которым висели в воздухе испарения. Наши носильщики легко спустились по откосу, и к полудню мы добрались до окраины болот. Здесь остановились закусить, а потом по извилистой тропинке спустились в болото. Эта тропинка была почти неприметна для глаз, и я до сих пор не понимаю, каким образом носильщики нашли дорогу по болоту.

Мы двигались вперед, пока солнце не село, и добрались до оазиса сухой земли, где Биллали предложил расположиться на отдых. Мы уселись на землю вокруг костра, который развели из сухого дерева и тростника, принесенного с собой, с аппетитом поели и покурили. Странное дело! В этой стране было жарко, но временами мы зябли! Однако мы были очень довольны, что могли посидеть около огня, тем более, - москиты боялись дыма.

Завернувшись в наши одеяла, мы приготовились уснуть, но необыкновенный шум, устроенный тысячами бекасов, не давал заснуть. Я повернулся и взглянул на Лео. Он дремал, лицо его было красно. При свете костра я увидел Устану, лежавшую рядом с ним, которая время от времени, поднималась на локте и заботливо смотрела на него.

Проснулся я, когда уже светало и наши носильщики бродили в тумане как привидения, готовясь к дальнейшему путешествию. Костер погас. Я встал, дрожа всем телом от утреннего холода, затем посмотрел на Лео. Он сидел, обхватив голову обеими руками, лицо его покраснело, глаза блестели, веки пожелтели: очевидно, у него была лихорадка, да и у Джона также. Я сделал все, что мог, - дал им обоим по 10 грамм хинина и сам принял маленькую дозу, затем пошел к Биллали, объяснил ему, в чем дело, и спросил, что надо сделать. Он пошел со мной, взглянул на Лео и Джона, которого за его полноту и круглое лицо прозвал «свиньей».

- Ага! - произнес он. - Лихорадка! Так я и думал! У молодого Льва тяжелый приступ болезни, но он молод и выживет. Что касается «свиньи», у него легкая лихорадка, которая всегда начинается болью в затылке!

- В состоянии ли они двигаться вперед? - спросил я.

- Да, сын мой, они должны двигаться вперед. Если они останутся здесь, то наверняка умрут. Им будет лучше в носилках, чем на земле. К ночи, если все пойдет хорошо, мы перейдем болото и выберемся на чистый воздух. Ну, садитесь в носилки и отправимся, потому что нехорошо оставаться здесь, в этом тумане. Поесть мы можем дорогой!

Мы так и сделали. С тяжелым сердцем я сел в носилки. Первые три часа все шло хорошо, потом случилось происшествие, в результате которого мы едва не лишились нашего почтенного друга Биллали. Мы переходили наиболее опасную топь, где наши носильщики брели по колено в воде. Я не понимал, как они ухитрялись тащить тяжелые носилки, идя по болоту, которое ежеминутно грозило засосать нас. Вдруг раздался резкий крик, плеск воды, и весь караван остановился.

Я выскочил из носилок и побежал вперед. В 20 ярдах от нас находился пруд стоячей воды, куда провалились носилки Биллали. Его нигде не было видно.

Оказалось, что один из носильщиков Биллали нечаянно наступил на змею, которая укусила его за ногу. Он схватился за носилки, чтобы не упасть. Носилки перевернулись, носильщики убежали, а Биллали и человек, укушенный змеей, покатились в пруд. Когда я подбежал к воде, несчастный носильщик не показывался больше. Наверное, он стукнулся обо что-нибудь головой или топь засосала его, но он исчез. Хотя Биллали также не было видно, но вода волновалась на том месте, куда упали носилки и где, запутавшись в занавесках, лежал Биллали.

- Он там! Наш отец - там! - заявил мне один из людей, но не пошевелил пальцем, чтобы помочь ему, так же как и остальные, которые стояли и смотрели в воду.

- Прочь, скоты! - крикнул я по-английски и, сбросив шляпу, прыгнул прямо в стоячую зеленую воду пруда. Не знаю, как мне удалось освободить старика, но его почтенная голова, вся покрытая зеленой тиной, скоро показалась на поверхности. Дальше все пошло хорошо. Биллали - человек бывалый и помогал мне и себе выбраться из болота. Он не хватался за меня, как это делают обыкновенно утопающие, и не мешал мне. Я схватил его за руки и потащил к берегу, с трудом пробираясь среди ила и зелени. И несмотря на то, что старик был весь покрыт тиной и илом, с растрепанной бородой, кашлял и чихал, он все же выглядел почтенным и внушающим доверие.

- Собаки! - обратился он к носильщикам, как только был в состоянии говорить. - Вы оставили меня, вашего отца, тонуть. Если бы здесь не было этого чужеземца, я, наверное, погиб бы! Хорошо, я вам припомню это!

Он устремил на них свои блестящие глаза с таким выражением, которое не обещало им ничего доброго.

- А ты, мой сын, - продолжал Биллали, пожимая мне руку, - будь уверен, что я - твой друг и в счастье, и в несчастье. Ты спас мне жизнь; может быть, наступит день, когда я спасу твою!

После этого мы почистили одежду, сели в носилки и отправились дальше. Несмотря на то, что один носильщик утонул, никто не был особенно огорчен этим обстоятельством. Не знаю, зависело ли это от темперамента или привычного ко всему равнодушия этого народа, но никто из них не пожалел безвременно погибшего человека.

XI. РАВНИНА КОР

За час до заката солнца к моему удовольствию мы выбрались из болот на сухую землю, которая представляла собой ряд волнистых возвышенностей, и на вершине одного из холмов остановились на ночлег. Моей первой заботой было посмотреть на Лео. Ему было хуже, чем утром. Началась рвота и продолжалась до рассвета. Ни минуты не уснул я в эту ночь, помогая Устане, усердной и неутомимой сиделке, ухаживать за Лео и Джоном. Воздух был теплый, и москиты исчезли. Мы находились уже выше уровня болотистых испарений, так что положение наше было неплохим.

Наутро у Лео начался жар, он стал бредить, говоря, что его разрезали на две половины. Мне было очень тяжело. Пока я смотрел на него с болью в сердце, ко мне подошел Биллали и сказал, что мы должны двигаться вперед, особенно потому, что Лео нуждается в покое и уходе, иначе смерть его несомненна и будет вопросом одного или двух дней. Я не мог не согласиться с ним. Мы положили Лео на носилки и отправились дальше. Устана шла возле носилок, отгоняя мух и наблюдая, чтобы больной не упал на землю.

За полчаса до восхода солнца мы достигли вершины холма. Внизу у наших ног расстилалась богатая страна, утопавшая в зелени и цветах. На расстоянии 18 миль от того места, где мы стояли, высилась огромная и необычайная гора. У основания горы находился зеленеющий откос, а на 500 футов выше уровня равнины я заметил огромную скалу над глубокой пропастью. Форма этой горы вулканического происхождения казалась круглой. Вид большого естественного замка был величественным и внушительным. Уединенность придавала ему еще более грандиозный вид, и его высокие утесы, казалось, целовались с небом, окутанным почти всегда тяжелыми облаками. Я сел в носилки и смотрел на равнину.

- Смотри, вот дом «Той, которой повинуется все», - сказал мне Биллали. - Есть ли у другой королевы такой трон?

- Да, это удивительно, отец мой! - ответил я. - Но как мы войдем? На эти утесы нелегко взобраться!

- Увидишь, Обезьяна! Посмотри, вот тропинка под нами. Что ты думаешь об этом? Вот, смотри!

Я взглянул и увидел тропинку между скалами, обложенную дерном, по сторонам которой высились огромные утесы.

- Я думаю, что тут есть дорожка, отец мой, - отвечал я, - иначе можно было бы подумать, что это русло реки или канала.

Биллали кивнул головой.

- Ты прав, сын мой! Это канава, прорытая теми, кто жил здесь до нас, чтобы отвести воду. Когда-то тут было большое озеро, пока те люди, что жили прежде нас, с удивительным искусством не вырыли тропинку в скалах. Но сначала они прорыли канал через равнину. Тогда вода бросилась в канал и затопила равнину: вероятно, от этого образовалось болото, по которому мы шли. Когда озеро высохло, народ выстроил тут прекрасный город, от которого теперь остались только развалины да название Кор!

- Может быть! - ответил я. - Отчего же озеро не наполняется вновь водой от дождей и ручьев?

- Сын мой! Народ, о котором я говорю, обладал мудростью и устроил водосточную канаву. Видишь ли ты эту реку, направо? - он указал на ручей, пересекавший равнину в 4 милях от нас. - Это и есть водосточная канава. Сначала, вероятно, вода стекала в канал, но позднее народ повернул ее сюда.

- А есть ли еще тропинка, по которой можно подняться на гору, - спросил я, - кроме этой канавы?

- Есть, - ответил Биллали, - но это тайна. Ты можешь искать целый месяц тропинку и не найдешь ее. Она сделана не более года тому назад!

- «Она» живет там всегда? - спросил я. - Или приходит сюда из-за горы?

- Да, мой сын, «Она» здесь и везде!

Мы находились теперь на равнине, и я залюбовался красотой тропических цветов и деревьев. Тут были дубы и пальмы удивительной высоты и какое-то поразительно красивое дерево с блестящими медовыми цветами, усыпанное длиннокрылыми бабочками. Между деревьев и в траве копошилась масса дичи и зверья, от зайца до носорога. Я заметил носорога, буйвола, антилопу, трех страусов, которые бросились бежать, заслышав наше приближение.

В носилках лежала моя винтовка «Мартини». Заметив жирного оленя, я бросился за ним. Он подпустил меня к себе на 8 ярдов и повернулся, чтобы бежать. Я выстрелил. Животное подпрыгнуло и упало замертво. Носильщики остановились, вскрикнув от удивления. Биллали пришел в восторг.

Затем мы отправились дальше, и шли без приключений, пока наконец не добрались до пропасти, очутившись перед входом в мрачный туннель, который напомнил мне такие же сооружения в Европе, но устроенные инженерами. Из туннеля вытекал ручей. Мы остановились у входа и, пока люди зажигали лампы, которые захватили с собой, Биллали слез с носилок и вежливо, но твердо заявил мне, что «Она» приказала завязать нам глаза, чтобы мы не знали тайного пути через скалы. Я согласился, но Джон огорчился, полагая, вероятно, что это предшествует церемонии «раскаленного горшка». Он несколько утешился, когда я уверил его, что ни у кого нет с собой горшка, как и огня, чтобы накалить его. Что касается бедного Лео, то промучившись несколько часов, он заснул тяжелым сном, и не было надобности завязывать ему глаза. Нам же надели на глаза кусок желтого полотна, закрепили сзади и концы завязали под подбородком, чтобы повязка не соскользнула. Устане, не знаю почему, также завязали глаза. Потом мы двинулись в путь и по звуку шагов носильщиков и шуму воды я понял, что мы вошли внутрь ущелья. Это было странное ощущение - находиться в недрах горы, но я ничему не удивлялся, потому что привык здесь ко всему. Я лежал молча, прислушиваясь к мерным шагам носильщиков, шуму воды. Люди запели какую-то унылую песню, которую я слышал в тот вечер, когда нас взяли в плен. Скоро спертый воздух сделался так удушлив и тяжел, что я боялся задохнуться. Но вдруг носилки повернули куда-то, шум воды прекратился, свежий воздух пахнул мне в лицо. Снова поворот, и еще, и еще; я, хоть и с завязанными глазами, чувствовал себя прекрасно и старался представить мысленно этот путь на случай, если нам придется бежать назад, но не мог.

Около получаса шли мы так, как вдруг я почувствовал, что мы вышли на открытое место и сквозь повязку увидел свет и ощутил свежесть воздуха. Через несколько минут носилки остановились, и я слышал, как Биллали приказал Устане снять с нас повязки. Не дожидаясь ее, я развязал узел и сбросил тряпку.

Как я и полагал, мы прошли через пропасть и очутились на другом конце ее, на огромной скале, так что я мог различить мрачную линию противоположных утесов. Большая часть равнины была возделана и огорожена каменной стеной от вторжения скота в чудесные сады и зеленеющие поля.

У меня не осталось времени разглядывать окрестности, потому что нас окружила толпа народа и с любопытством разглядывала. Затем появились вооруженные люди под предводительством начальников, которые держали в руках мечи и одетые в шкуры леопардов. Это был, как я узнал, отряд телохранителей королевы.

Начальник их подошел к Биллали, раскланялся и что-то спросил. Биллали коротко ответил ему. Тогда стража пoвернулacь и направилась вдоль утеса, а наши носилки последовали за ними. Пройдя полмили, мы остановились у входа в ужасную и мрачную пещеру в 60 футов высотой.

Биллали сошел с носилок и пригласил меня и Джона следовать за ним. Лео, конечно, был слишком болен для этого. Я повиновался и вошел в пещеру, наполовину озаренную лучами заходящего солнца. По стенам тускло мерцали лампы, словно газовые фонари на пустой лондонской улице.

Я заметил скульптурные украшения на стенах. Тут были изображены любовные сцены, охотничьи подвиги и мучения преступников под раскаленным горшком. Последнее, вероятно, нередко практиковалось у дикарей. Сцены битвы встречались очень мало, из чего я заключил, что этот народ нечасто подвергается нападению врагов, - вероятно, в силу особенностей этой болотистой страны. Между скульптурными изображениями я заметил странные надписи, но не мог разобрать их. Конечно, это не был ни греческий, ни египетский, ни еврейский и не ассирийский языки; надписи походили больше всего на китайские иероглифы.

Отряд телохранителей королевы остановился у входа в пещеру, чтобы пропустить нас туда. При входе нас встретил человек в белой одежде, который молча и смиренно поклонился. Это был глухонемой.

На двадцать футов от входа в пещеру вправо и влево тянулась широкая галлерея. У входа в левую галлерею стояли два воина, и я подумал, что здесь, вероятно, вход в апартаменты королевы. Вход в правую был не защищен, и немой пригласил нас жестом отправиться туда. Пройдя несколько ярдов по галлерее, освещенной лампами, мы вошли в комнату с тяжелой занавесью у входа. Немой отдернул ее и провел нас в новое помещение, вырубленное в скале, но ярко озаренное солнцем. В этой комнате находилось каменное ложе, сосуды с водой для омовения и шкуры леопарда вместо одеял.

Здесь мы оставили Лео и Устану. Я заметил, что немой дикарь бросил на нее острый взгляд, как бы спрашивая: кто ты такая и зачем пришла сюда?

Затем он провел нас в следующую такую же комнату, которую занял Джон, потом указал еще две, в которых разместились мы с Биллали.

XII. «ОНА»

Первой моей заботой было немного умыться и почистить платье, которое мы не меняли с момента гибели шхуны. К счастью, все наше имущество и одежду, находившуюся в лодке, доставили сюда носильщики. Я был очень доволен, что наше платье сделано из крепкой серой фланели, так как она очень удобна для путешествия. Простой жакет и пара штанов - все это очень тепло и удобно для тропической страны, хорошо защищает от лучей солнца и не дает быстро замерзнуть при внезапных переменах температуры.

Никогда не забуду я, как хорошо почувствовал себя, когда помылся и переоделся в чистую фланель. Единственное, чего мне не доставало для полного комфорта, - это куска мыла.

Потом я узнал, что народ Амахаггер употребляет для мытья кусок жженой земли, у которой неприятный вид, но она отлично заменяет мыло.

Я оделся, расчесал бороду, чтобы не походить уж совсем на обезьяну, как называл меня Биллали, и почувствовал голод. Поэтому я был очень доволен, когда занавеска у входа в мою комнату бесшумно отдернулась, и вошла немая девушка, которая знаками показала мне, что для нас приготовлена закуска. Я последовал за ней в следующую комнату, где застал Джона, которого привела сюда, к его великому смущению, красивая немая девушка. Бедняга не мог забыть женщину с «раскаленным горшком» и подозревал в дурном намерении любую приближавшуюся к нему женщину.

Комната, в которую мы вошли, была большая и, вероятно, когда-то служила местом для бальзамирования умерших. Вдоль стен находились большие каменные столы и отверстия для воздуха. Я заметил, когда рассмотрел их внимательнее, что стол слева, очевидно, предназначался для человеческого тела, потому что на нем было сделано возвышение для головы и поддержка для шеи. Скульптура, которой были украшены стены комнаты, изображала смерть, бальзамирование и похороны старика с длинной бородой, вероятно, древнего короля или сановника страны.

Эти скульптурные изображения были замечательны. Я рассматривал их с живым интересом. Но вот мы уселись за прекрасный обед, состоявший из козьего мяса и лепешек. Все это подавалось на чистых деревянных блюдах.

После завтрака мы пошли навестить бедного Лео, а Биллали ушел, сказав мне, что должен ожидать королеву и выслушать ее приказания. Лео был очень болен и бормотал что-то бессвязное. Устана поддерживала его. Я заговорил, и мой голос, казалось, успокоил его, он стал спокойнее и согласился принять хинин. Около часа просидел я у него. Наконец стало темно, и я едва различал его голову, лежавшую на подушке, которую мы соорудили, завернув мешок в одеяло, - как вдруг явился Биллали и с важным видом сообщил мне, что «Она» удостоила выразить желание видеть меня - редкая честь, нечасто выпадавшая на долю смертных. Мне кажется, он ужаснулся той холодности, с которой я принял эту честь, но, по правде говоря, я не чувствовал особой радости при мысли о встрече с дикой и мрачной королевой людоедов, как бы ни была она таинственна, тем более, что голова моя была занята болезнью Лео. Я встал, чтобы последовать за Биллали, но в это время увидел что-то блестящее на полу. Может быть, читатель помнит, что в шкатулке Винцея вместе с обломком амфоры находилась еще скарабея с изображением гуся и другого курьезного иероглифа «Suten se Ra», т.е. «Царственный сын солнца». Так как эта скарабея была очень мала, то Лео вделал ее в массивное золотое кольцо. Это кольцо я нашел теперь на полу. Лео сбросил его на пол в приступе лихорадки. Опасаясь, что кольцо затеряется, я надел его на свой палец и последовал за Биллали.

Мы прошли левый коридор и вошли в коридор по другую сторону пещеры, где у входа, словно две статуи, стояли два воина. Они склонили голову в знак приветствия. Мы прошли мимо них и очутились в галлерее, которая была ярко освещена. Нас встретили четверо немых людей, - двое мужчин и две женщины, которые поклонились нам; потом женщины встали впереди нас, а мужчины - сзади. В таком порядке наша процессия двинулась вперед, миновала несколько входов с занавесями, ведущими в помещение прислужников королевы. Еще несколько шагов, и мы дошли до конца галлереи. Два стража в одеждах из желтоватого полотна также поклонились нам и пропустили нас в следующее помещение, где восемь или десять светловолосых женщин, по большей части молодых и красивых, сидели на подушках, работая над чем-то вроде вышивки. Все они были глухонемые. На дальнем конце комнаты находился еще вход, завешенный тяжелым, в восточном вкусе, ковром, где стояли две очень красивые девушки. Когда мы подошли к ним, они отдернули тяжелый занавес. Тут Биллали проделал смешную вещь. Этот почтенный джентльмен лег на живот и в такой некрасивой позе, с длинной белой бородой, которая волочилась по полу, пополз на руках и коленках в следующую комнату. Я последовал за ним на ногах. Взглянув через плечо, он заметил это.

- Ляг на пол, сын мой! Ползи! - произнес он, - «Она» присутствует здесь, и если ты не будешь скромен, «Она» поразит тебя на месте!

Я остановился и почувствовал ужас. Мои колени начали подгибаться, но разум пришел на помощь. Зачем я, англичанин, буду ползать, подобно дикарю, в присутствии дикой королевы? Я не мог сделать подобного, пусть бы от этого и зависела моя жизнь!

Я смело пошел вперед и очутился в маленькой комнате, стены которой были завешаны богатыми тканями, - работой, как я узнал после, немых женщин. В комнате стояли стулья из черного дерева с украшениями из слоновой кости, пол покрывал ковер. В конце комнаты я заметил уединенный уютный уголок, завешенный занавесом, сквозь который пробивались лучи света.

Биллали не был специалистом по части ползания, и мы медленно двигались по комнате, так как я соразмерял свои шаги с его движениями.

Наконец мы добрались до занавеса, Биллали ткнулся в него, протянув вперед руки, словно собираясь умирать. Я, не зная, что делать, осматривал комнату и вдруг почувствовал, что кто-то смотрит на меня из-за занавеса.

Страх овладел мной. Кругом царила тишина, Биллали как труп лежал перед занавесом, комната, озаренная светом ламп, благоухала чудным ароматом. Минута шла за минутой. Все было тихо; ни признака жизни, ни одного движения! Я чувствовал на себе чей-то взгляд, пронизывавший меня насквозь, и был так испуган, что у меня перехватило дыхание.

Наконец занавес пошевелился. Кто был там?

Занавес снова пошевелился, и между складками его появилась прелестная, белая как снег рука, с длинными тонкими пальцами и изящными ногтями. Рука приподняла занавес, и я услышал удивительно нежный серебристый голос.

- Чужестранец, - сказал голос на чистейшем классическом арабском языке, - отчего ты так испугался?

Я настолько сохранил самообладание, что не выдал своего удивления. Но прежде чем я ответил, из-за занавеса вышла высокая фигура.

Вся она была закутана белым газом; это напомнило мне мумию в могильном одеянии.

Я перепугался еще больше при появлении призрачного существа, и волосы зашевелились на моей голове, хотя я мог ясно различить в этой мумии высокую и прекрасную женщину, обладающую удивительной, почти змеиной, гибкостью и грацией.

- Отчего ты испугался, чужестранец? - снова повторил нежный голос, звучавший как музыка, но проникавший до самого сердца. - Разве я так страшна, что могу испугать мужчину? Надо полагать, что мужчины сильно изменились!

С легким и кокетливым движением стана она обернулась, словно желая показать всю свою красоту и роскошные волны черных волос, спускавшихся до полу, до обутых в сандалии ног.

- Твоя красота поразила меня, о королева! - ответил я скромно, не зная, что сказать, и мне послышалось, - старый Биллали, лежавший на полу, пробормотал: «Хорошо, моя обезьяна, хорошо!»

- Я вижу, что мужчины умеют льстить женщинам! - ответила она со смехом, звеневшим, как серебряный колокольчик. - Ты испугался, чужестранец, потому что мой взгляд проник в твое сердце. Но так как я женщина, то прощаю тебе ложь, сказанную так любезно! Теперь скажи мне, как вы попали в эту страну - страну пещер, болот, злодеяний и теней смерти? Зачем вы пришли сюда? Как решились вы вручить свою жизнь в руки Хийя, или «Той, которой повинуется все»? Откуда ты знаешь мой язык? Это - древний язык, сладкозвучное дитя старой Сирии. Что делается в мире? Я живу в пещерах среди мертвецов, и ничего не знаю о людях и не забочусь об этом. Я живу, чужестранец, моими воспоминаниями, и воспоминания лежат в могиле, вырытой моими собственными руками!

Ее чудный голос дрогнул и зазвенел. Вдруг глаза ее упали на фигуру Биллали, и она вспомнила о нем.

- А, вот и ты, старик! Скажи мне, как случилось это безобразие в твоем хозяйстве? Кажется, мои гости были в опасности? Одного из них хотели убить и съесть твои дети, эти скоты, и если бы чужестранцы не дрались с такой смелостью, то были бы все убиты, и я не могла бы ничего поделать. Что это значит, старик? Не должна ли я наказать тебя?

Голос ее зазвучал гневно и холодно. Биллали, который вовсе не был трусом, замер от ужаса.

- О, Хийя, великая королева! - вопил он, лежа на полу. - Будь милостива, я твой верный слуга! Это не моя вина. Женщина, над которой посмеялся один из белых гостей, внушила им следовать старинному обычаю и съесть толстого черного молодца, который пришел с твоими гостями - Обезьяной и Львом, - бедный Лев очень болен, - зная, что ты не отдала никаких приказаний насчет него. Обезьяна и Лев убили женщину и черного слугу, чтобы спасти его от ужасной смерти. Тогда эти скоты, опьяненные жаждой крови, набросились на твоих гостей. Но белые храбро боролись с ними. О, Хийя! Они дрались как мужи и убили многих, и я пришел и спас их, а злодеев послал сюда, на равнину Кор, чтобы ты, великая, судила их! Они уже здесь!

- Да, старик, я знаю. Завтра я сяду в большом зале и буду судить их! А тебя я прощаю. Смотри, чтобы вперед этого не случалось у тебя! Иди!

Биллали поднялся с пола и, стоя на коленях, трижды поклонившись до земли, пополз из комнаты и исчез за занавесом, оставив меня одного с этой ужасной, но очаровательной женщиной.

XIII. АЭША

- Ушел! - произнесла «Она». - Ушел седобородый глупец! Как мало познаний приобретает человек в жизни. Подобно воде, жизнь проскальзывает у него между пальцев, и если пальцы его чуть-чуть мокры, как от росы, целое поколение глупцов кричит: вот истинно мудрый человек! Разве это не верно? Но скажи мне, как зовут тебя? «Обезьяна» - так называет тебя Биллали… - Она засмеялась. - Это манера дикарей - давать имена животных людям! Как называют тебя в твоей стране, чужестранец?

- Меня зовут Холли, королева! - отвечал я.

- Холли! - повторила она, с трудом выговорив слово, но произнося его с красивым акцентом. - Что такое «Холли»?

- «Холли» значит - колючее дерево! - ответил я.

- Так. Ты выглядишь действительно крепким и колючим деревом. Ты силен и безобразен, и если я не ошибаюсь, честен в сердце своем, на тебя можно положиться. Ты привык много думать. Но чего же ты стоишь, Холли? Войди и садись! Я не хотела бы видеть тебя ползающим, как раб! Мне противны их поклонение и страх передо мной!

Она откинула занавес своей прекрасной рукой, чтобы я смог войти.

Я вошел, содрогаясь. За занавесом находился уголок, где стояло ложе и стол, на столе были фрукты и прозрачная вода в вазе. В конце комнаты стоял каменный сосуд в виде купели, также наполненный водой. Освещенный мягким светом ламп, этот уголок комнаты был полон аромата.

Благоухание исходило также от блестящих волос и белого одеяния королевы.

Я сел в ногах ложа, «Она» опустилась на другой его конец.

- Теперь, Холли, - произнесла она, - каким образом ты научился говорить по-арабски? Я родилась в Аравии, это дорогой мне язык! Моя родина - древний и прекрасный Озал, я родилась от нашего отца Гараба, сына Катана. Ты не умеешь так говорить, как мы. Твой язык звучит музыкой сладкого наречия племен Хамиар… Некоторые слова изменены здесь, у народа Амахаггер, и я говорю с ними на другом наречии!

- Я изучал этот язык много лет, - отвечал я. - На этом языке говорят в Египте и еще во многих странах!

- На нем говорят в Египте и теперь? Фараоны все еще царствуют там? А персы?

- Персы ушли из Египта две тысячи лет тому назад. С тех пор владычествовали Птоломеи - римляне, и многие другие процветали на берегах Нила, пока не пришло время их падения!

- А Греция? - произнесла она. - Существует ли Греция? Я любила греков. Они были красивы, как ясный день, и умны, но жестоки и вероломны!

- Да, - сказал я, - Греция существует, существуют и греки. Но нынешние греки вовсе не похожи на древних греков, и теперешняя Греция кажется насмешкой над прежней богатой страной!

- Так! А евреи все еще в Иерусалиме? Существует ли храм, выстроенный мудрым королем? Какому Богу поклоняются они теперь? Пришел ли Мессия, о котором они громко пророчествовали? Он ли управляет землей теперь?

- Иудеи разбиты и ушли, остатки великого народа разошлись повсюду, и Иерусалима больше нет. Что касается храма, выстроенного Иродом…

- Ирод! - прервала она. - Я не знаю Ирода. Говори!

- Римляне сожгли его, и римские орлы летали над его развалинами. Иудея представляет собой сейчас пустыню!

- Так. Эти римляне были великим народом и шли прямо к своей погибели!

- Solitudinem faciunt, pacem appelant, - добавил я.

- Ага, ты можешь говорить и на латинском языке? - произнесла «Она» с удивлением. - Как странно звучит он в моих ушах после стольких лет. Мне кажется, я встретила ученого мужа, чьи руки умели удержать воду мудрости! Ты знаешь и греческий язык?

- Да, королева, и еврейский, но только не могу говорить. Это уже мертвые языки!

«Она» радостно захлопала в ладоши.

- Это верно, хоть ты и безобразное дерево, но приносишь плоды мудрости, о Холли! - произнесла Аэша. - Но расскажи мне про этих иудеев, которых я ненавидела, потому что они называли меня «язычницей», когда я хотела научить их моей философии, - пришел ли их Мессия?

- Их Мессия пришел, - отвечал я, - но пришел бедный и простой, и они не захотели Его, оскорбляли и смеялись над Ним и распяли Его, наконец. Его дела и слово вечно живы, потому что Он был Сын Божий и сейчас правит миром!

- Ах, эти жестокосердные волки! - произнесла она. - Приверженцы суеты, жадные до денег! Я как сейчас вижу их мрачные лица! Так они не признали Мессию? Я верю этому. И Он был Сыном Вечного Духа и пришел без пышности и величия? А они, этот избранный народ Того, Кого они звали Иегова, этот сосуд Ваала, Астарты, египетских богов, прожорливый народ, жаждущий богатства и власти, - они не признали своего Мессию, потому что Он был беден и скромен, и рассеялись по всей земле?! Да, да, я помню, об этом говорили пророки. Пусть их! Эти иудеи разбили мне сердце, смотрели на меня злыми глазами, и когда я хотела научить их мудрости, их белобородые лицемеры - раввины внушали народу у ворот храма побить меня! Смотри, вот знак, оставшийся с тех пор!

Она быстрым движением отвернула газ, окутывавший ее прекрасную руку, и показала мне шрам, красневший на молочной белизне тела.

Я испуганно отскочил назад.

- Прости меня, королева, - сказал я, - но я ничего не понимаю. Две тысячи лет прошло с тех пор, как Иисус был распят на Голгофе. Как же ты могла учить иудеев философии, прежде чем Он пришел на землю? Ты - женщина, а не дух! Может ли женщина жить 2000 лет? Зачем ты дурачишь меня, королева?

Она откинулась назад, и я почувствовал блеск ее взгляда, который проник в мое сердце.

- О, человек! - произнесла она тихо и спокойно. - Это тайна, которой ты не знаешь! Почему ты думаешь, что все живущее умирает? Ничто и никогда не умирает! Смерти нет, есть только Перевоплощение! Смотри, - она указала на скульптурные изображения, - шесть тысяч лет прошло с тех пор, как великая раса погибла под дыханием разрушительной болезни… Но они живут и сейчас. Может быть, их души присутствуют здесь с нами в этот час! - она оглянулась вокруг. - Иногда мне кажется, я вижу их!

- Да, но для мира они умерли навсегда!

- Нет, на время, и возрождались снова и снова… Я, Аэша, - так меня зовут, чужестранец, - говорю тебе, что жду возрождения любимого человека, и знаю наверное, что он придет сюда, ко мне! Ты знаешь, я всемогуща, моя красота превосходит красоту греческой Елены, которую воспели поэты, моя мудрость - выше мудрости Соломона, я знаю тайны земли, могу устроить все для своей пользы; зачем же, скажи мне, чужестранец, я остаюсь здесь с этими варварами, которые хуже животных?

- Не знаю! - отвечал я скромно.

- Потому что я жду того, кого люблю! Быть может, жизнь моя была злом, я не знаю, потому что кто может сказать, что такое зло или добро?

На минуту я растерялся и не мог ответить. Это было выше моего понимания.

- О, королева, произнес я наконец, - если мы, люди, не умираем, а только меняем оболочку и снова рождаемся, то как же те, которые никогда не умирали?..

- Да, - ответила она с блеском в глазах, - я разгадала одну из величайших загадок мира. Скажи мне, чужестранец, жизнь существует - почему не может она длиться бесконечно? Что такое десять, двадцать, пятьдесят тысяч лет в истории? Почему гора стоит десятки тысяч лет под бурей и дождем? Эти пещеры не изменились за две тысячи лет, не изменились и животные, и человек, который подобен животному. В этом нет ничего удивительного. Природа имеет живительную силу, а человек - дитя природы и должен проникнуться этой силой и жить ее жизнью! Он не будет жить вечно, потому что сама природа не вечна и должна умереть или заснуть, пока не наступит время ее пробуждения. Но когда он умрет? И пока она живет, человек, познавший ее тайны, живет с ней. Для тебя, несомненно, это - великая загадка. Скажи мне, был ли ты удивлен, что я узнала о вашем приезде сюда и спасла вашу жизнь?

- Да, королева! - отвечал я.

- Смотри в воду! - она указала мне сосуд, похожий на купель, наклонилась и подняла над ним руку. Я встал и посмотрел. Вода потемнела, потом просветлела, и я совершенно ясно увидел нашу лодку на этом ужасном канале. На дне ее спал Лео, прикрыв лицо от москитов, возле него сидели я, Джон и Магомет.

Я отскочил назад, вскричав, что это колдовство, потому что узнал каждую подробность этой картины.

- Нет-нет, Холли, - ответила она, - это не колдовство! Это твое невежество! Я не умею колдовать, я знаю только тайные силы природы. Эта вода - мое зеркало, и в ней я вижу все, что мне нужно. Я могу показать тебе твое прошлое, или припомни какое-нибудь лицо, и я покажу его тебе в воде! Я не знаю всех тайн природы, я не умею читать в будущем. В Аравии и Египте колдуны умели разгадывать его несколько веков тому назад!

- Однажды я вспомнила о старом канале, по которому плавала 20 лет тому назад, и захотела увидать его. Взглянув в воду, я увидела лодку, троих людей и еще одного молодого человека, спавшего на дне лодки, и приказала пощадить вас. Теперь прощай! Погоди, скажи мне что-нибудь об этом юноше, о Льве, как его называет старик. Я хотела бы взглянуть на него, - он болен лихорадкой и ранен?

- Он очень болен! - ответил я печально. - Не можешь ли ты, королева, помочь ему?

- Конечно. Я могу вылечить его. Но отчего ты так печально говоришь о нем? Ты любишь юношу? Он - сын твой, может быть?

- Он - мой приемный сын, королева. Можно принести его сюда, к тебе?

- Нет. Давно ли он заболел лихорадкой?

- Третий день сегодня!

- Хорошо. Оставь его полежать еще день. Быть может, молодость и сила одержат верх над болезнью, и это лучше, чем мое лечение. Если завтра ночью, в тот самый час, когда началась лихорадка, он не почувствует себя лучше, я приду и полечу его. Кто смотрит за больным?

- Наш белый слуга, которого Биллали называет «Свиньей»; и еще, - добавил я нерешительно, - женщина по имени Устана, красивейшая из женщин этой страны. Она подошла и поцеловала Лео, как только увидела его и осталась с ним с тех пор по обычаю твоего народа, королева!

- Моего народа! Не говори мне о моем народе! - ответила она сурово. - Эти рабы не могут быть моим народом, - собаки, приставленные ко мне, пока не наступит день моего освобождения! Что касается их обычаев, я не имею ничего общего с ними. Не зови меня королевой, - мне надоело это, а зови Аэшой. Это имя так хорошо звучит. Устану я совсем не знаю. Не тот ли это юноша, которого я жду? Ну, увижу потом!

Наклонившись, она провела рукой над водой.

- Смотри, - произнесла она, - эта женщина?

Я посмотрел в воду и увидал силуэт Устаны, которая стояла, нагнувшись, с бесконечной нежностью глядя на что-то, и локон ее волос опустился на правое плечо.

- Это она! - произнес я тихо. - Она бережет сон Лео!

- Лео! - повторила Аэша, - «Лео» значит «лев» по-латыни. Старик удачно назвал его львом. Странно, странно, - продолжала она, - так похож! Это невозможно! - нетерпеливым жестом она провела рукой над водой.

- Не желаешь ли ты что-нибудь спросить у меня, Холли? - заговорила Аэша после минутного раздумья. - Тебе тяжело жить там, среди дикарей? Посмотри, чем я питаюсь! - она указала на фрукты. - Я не ем ничего, кроме фруктов и воды. Мои служанки ожидают тебя! Они - глухонемые, но верны и преданны мне, и я умею понимать их! Я сама воспитывала их. Это продолжалось несколько столетий и стоило многих хлопот. Первое поколение моих воспитанниц оказалось безобразным, и я позволила им умереть! Теперь, как видишь, все они красивы. Я хотела воспитать целую расу великанов, но природа не допустила этого. Что ты хочешь спросить у меня?

- Только одно, Аэша, - ответил я смело, - позволь мне взглянуть на твое лицо!

Она засмеялась звенящим смехом.

- Подумай, Холли, подумай! Ты, наверное, знаешь древние мифы греческих богов. Разве Актеон не погиб, увидев необыкновенную красоту? Если я покажу тебе мое лицо, ты, наверное, погибнешь, или тебя охватит жгучая страсть ко мне! Но я не для тебя, я - для другого человека, который еще не пришел!

- Как хочешь, Аэша, - произнес я, - но я не боюсь твоей красоты. Сердце мое давно отвернулось от женщин, красота которых мимолетна, как цветок!

- Ты ошибаешься, - возразила она, - красота не мимолетна! Моя красота не исчезнет, пока я живу. Если хочешь, безрассудный человек, я исполню твое желание, но не сердись, если страсть твоя превысит рассудок! Никогда мужчина, увидав мою красоту, не забудет ее! Я должна скрывать свое лицо даже от дикарей. Смотри!

- Я хочу видеть твое лицо! - отвечал я, так как мое любопытство превозмогло страх.

Она подняла свои белые прекрасные руки и медленно, очень медленно дотронулась до волос. Вдруг длинная пелена, окутывавшая ее глаза, упала на пол, и моим глазам явилась дивная царственная фигура, одетая в прозрачную белую одежду, под которой видны были царственные формы тела. На ногах ее были сандалии, застегнутые золотыми пряжками. Я никогда не видел ног такой совершенной красоты. Ее белая одежда была скреплена у пояса двухголовой золотой змейкой, и прекрасная грудь сияла снежной белизной. Я взглянул в ее лицо и отступил, пораженный и ослепленный. Мне приходилось слышать о небесной красоте, но это было не то. В красоте Аэши не было идеальной чистоты и невинности. Это была красота зла, не знаю, как назвать ее иначе. Я не в силах, не могу описать ее. Не родился тот человек, который смог бы описать ее! Великолепные, глубокие и нежные черные глаза, точно изваянное лицо, благородный, чистый лоб. Изящные классические черты и роскошные волосы, - вот все, что могу сказать. Но захватывающая красота Аэши заключалась не в прекрасном лице, а в необыкновенном величии, царственной грации, в божественном отпечатке могущества всей ее фигуры. Никогда не мог я предположить, что может быть такая возвышенная и мрачная красота! Это было лицо молодой женщины не старше 30 лет, в расцвете сил и созревшей красоты, с отпечатком пережитых страстей и страданий. Даже прелестная улыбка, скользившая иногда в углах ее губ, не могла сгладить этой тени греха и печали.

Охваченный магнетической силой, которой не мог противостоять, я посмотрел в ее необыкновенные глаза и почувствовал, словно ток пробежал по моему телу и парализовал меня.

«Она» засмеялась и кивнула мне маленькой головкой движением, достойным самой Венеры.

- Безрассудный человек! - произнесла она. - Я исполнила твое желание, будь осторожен, чтобы не погибнуть, как Актеон. Я подобна богине, Холли!

- Я видел твою красоту и ослеплен ею! - произнес я, прикрывая глаза рукой.

- Красота подобна молнии, Холли! Она очаровывает и убивает!

Она снова кивнула головой и засмеялась.

Вдруг сквозь пальцы я заметил, что лицо ее изменилось.

Большие глаза устремились вперед с выражением ужаса. Прекрасное лицо сделалось суровым.

- Человек! - произнесла она, откинув назад голову. - Человек! Откуда у тебя эта скарабея на руке? Говори, или, клянусь Духом Жизни, я поражу тебя на месте! - Она сделала шаг ко мне, и в глазах ее загорелся зловещий огонь. В ужасе я упал перед ней на пол бормоча про себя что-то несвязное.

- Успокойся! - сказала она, снова меняя тон, прежним мягким голосом. - Я испугала тебя! Прости! Иногда в раздражении я невольно злоупотребляю своей силой! Ты был близок к смерти… Но скарабея, - говори, где ты ее взял?

- Я нашел ее, - пробормотал я слабо, так как совершенно забыл в эту минуту, что нашел кольцо в комнате Лео.

- Странно, - произнесла Аэша с волнением и дрожью, - я видала такую же скарабею на шее того, кого я любила! - и она зарыдала, как самая обыкновенная женщина. - Быть может, она похожа на ту, - продолжала она, - а тот, кто носил ее, так сильно дорожил ею!note 8 Скарабея, которую я видела раньше, не была вделана в кольцо. Теперь иди, Холли, и постарайся забыть, что видел красоту Аэши!

Отвернувшись от меня, она бросилась на ложе и спрятала лицо в подушки. Я не помню, как ушел от нее и добрался до своей пещеры.

XIV. ЗАКЛИНАНИЯ АЭШИ

Было около 10 часов вечера, когда я бросился на свою постель, стараясь собрать мысли и обдумать все, что слышал и видел. Но чем больше я обо всем думал, тем меньше что-либо понимал. Был ли я пьян, с ума сошел или грезил наяву? Возможно ли, чтобы я, человек положительный, имеющий кое-какие познания в науке, абсолютно не доверявший всяким фокусам, которые в Европе называются «сверхъестественным явлением», мог допустить, что в течение нескольких минут беседовал с женщиной, имевшей от роду 2000 лет! Была ли это мистификация, или что другое? Что же такое эти фигуры, которые я видел в воде, это необыкновенное знание древности и положительное неведение настоящего? Что я должен думать о ее удивительной, поражающей красоте?

Я схватил себя за волосы, вскочил с ложа, чувствуя, что схожу с ума. Что подумала она о скарабее?

Эта скарабея, взятая из ящика Винцея, который он принес мне двадцать один год тому назад, принадлежала Лео. Возможно ли, что подобная история правдива? Если это так, то, может быть, Лео - тот человек, которого ждет «Она», - умерший человек, который должен родиться вновь! Невозможно! Но если женщина может прожить 2000 лет, тогда возможно и все остальное! Быть может, я сам перевоплотился из какого-нибудь далекого предка. К несчастью, я ничего не помнил из прошлого. Эта мысль показалась мне до того нелепой, что я разразился хохотом и, обратившись к скульптурному изображению мрачного воина на стене, громко произнес. Кто знает, старый дружище! Быть может, я был тобой, а ты - мной! - Затем я снова засмеялся, и звуки моего смеха странно звучали под сводом, словно дух воина смеялся вместе со мной.

Я вспомнил, что не видал еще Лео, и, взяв лампу, проскользнул ко входу в его спальню. Ночной воздух колыхал занавес, словно невидимые духи шевелили его. Я прошел в комнату и огляделся. При свете лампы я увидал Лео, лежавшего на ложе. Он спал. Рядом с ним, держа его руку в своих, облокотившись на ложе, полулежала Устана и дремала. Оба они представляли прекрасную и трогательную картину. Бедный Лео! Его щеки пылали, под глазами залегла тень, и дыхание было прерывисто.

Он был тяжело болен. Меня охватил страх, что он может умереть, и я останусь один на свете. Тогда я начал молиться в сердце своем, чтобы Бог спас моего мальчика и сохранил ему жизнь.

Я вышел из комнаты и вернулся к себе, но не мог уснуть. Мысли, видения, образы - все мешалось в моей голове. И надо всем этим неотступно стоял образ ужасной, очаровательной женщины с ее поразительной красотой.

Вдруг я заметил, что в стене было узкое отверстие, которого я не видел раньше. Взяв лампу, я начал рассматривать его: отверстие вело в узкий проход. Конечно, было не особенно приятно найти тайный ход в свою спальную комнату, по которому могут войти люди и застать тебя спящим. Я направился в проход, похожий на коридор, который привел меня к каменной лестнице; спустился по ней и очутился в туннеле, вырытом в скале, находившемся как раз под нашими комнатами. Тут было тихо и пустынно. Я шел вперед, бесшумно ступая по полу и, пройдя около 50 ярдов, добрался до третьего коридора. Вдруг лампа моя погасла, и я остался в полнейшем мраке. Что делать? Ужасно было идти вперед в темноте, но нельзя было и стоять тут всю ночь. Я оглянулся. Ни звука, ни шороха. Я двинулся вперед… Вдали мне почудился слабый свет. Медленно пробирался я по туннелю, держась за стену и боясь упасть куда-нибудь. Еще тридцать шагов - там виднелась широкая полоса света, пятьдесят шагов - близко, рукой подать! Шестьдесят шагов… О, праведное Небо!

Я находился у занавеса и мог ясно видеть маленькую пещеру, похожую на могильный склеп и освещенную белым пламенем огня, горевшего в центре пещеры. Слева находилось каменное ложе, на котором лежал, как мне показалось, труп, прикрытый чем-то белым. Справа - такое же ложе, покрытое вышитой тканью. Над огнем склонилась фигура женщины, смотревшей на пламя. Она встала на колени, боком ко мне, вся закутанная в темный плащ, делавший ее похожей на монахиню. Я не знал, что делать. Вдруг женщина встала на ноги и сбросила темный плащ. Это была «Она».

Одетая в белую одежду, она была так же прекрасна, как во время беседы со мной. Ее роскошные волосы тяжелой волной падали до полу. Мои глаза были прикованы к ее лицу, словно я был околдован. Отчаяние и страсть исказили ее прелестные черты. Глаза были полны несказанной муки. С минуту она стояла неподвижно, потом подняла руки над головой, и белая одежда соскользнула к ее ногам, обнажив ослепительную красоту тела. Она стояла, стиснув руки, и выражение злобы появилось на ее лице. Я подумал о том, что случилось бы, если бы она увидела меня, и чуть не упал от ужаса. Но даже если мне и грозила смерть, я не в силах был пошевелиться и уйти. Руки ее опустились, опять поднялись над головой, и я видел, как белое пламя двигалось за ними до самого свода пещеры, бросая призрачный отблеск на ее фигуру, на труп, лежавший на камне, и на всю пещеру.

Прекрасные руки снова опустились, и она заговорила, или, вернее, зашипела по-арабски слова, от которых кровь застыла в моих жилах и сердце замерло в груди.

«Проклятие ей, пусть она будет проклята навеки!»

Руки поднялись и упали, так же, как и пламя.

«Проклятие ее памяти! Проклята будь память Египтянки!»

«Проклятие ей, дочери Нила, за ее красоту!»

«Проклятие ей за то, что ее волшебство сильнее моего!»

Аэша закрыла глаза руками и вскричала:

- Какая польза в этом проклятии? Она оказалась сильнее и ушла от меня!

Потом с ужасающей энергией она заговорила снова:

«Проклятие ей, где бы она ни была! Пусть мое проклятие застигнет ее везде и отравит ей час смерти!»

«Проклятие ей через огромные звездные пространства! Пусть будет проклята ее тень!»

Пламя упало. Аэша закрыла глаза руками.

- Это безумие! - произнесла она. Как может коснуться проклятие того, кто спит сном смерти?

И снова она начала свои заклинания.

«Проклятие ей, если она возродится вновь! Пусть она родится уже проклятой!»

Пламя поднималось и падало, отражаясь в измученных глазах Аэши. Страшный шепот ее проклятий раздавался в стенах пещеры и замирал под сводами. Свет и мрак попеременно отражались на белой зловещей фигуре, распростертой на камне.

Наконец Аэша, видимо, устала и умолкла. Она села на пол, закрыв лицо и грудь своими дивными волосами и начала горько, отчаянно рыдать.

- Две тысячи лет, - бормотала она, - две тысячи лет я ждала и терпела. Века ползут медленно, время тянется бесконечно, искра надежды угасает. О, прожить две тысячи лет, терзаясь страстью, которая гложет сердце! О, как бесконечны эти скучные годы! Любовь моя! Любовь моя! Зачем чужестранец вернул мне эту страсть? Долгих 5 веков я не страдала так, как сейчас! Если я согрешила против тебя, то не омыла ли мой грех слезами раскаяния? Когда ты придешь ко мне, мой возлюбленный? Почему я не умерла с тобой, когда убила тебя? Увы! - Она упала лицом на пол и так отчаянно зарыдала, что я боялся - ее сердце разорвется.

Вдруг Аэша умолкла, встала на ноги, поправила платье и, откинув назад непослушные волны волос, подошла к трупу на каменном ложе.

- О, Калликрат! - вскричала она, и я вздрогнул при этом имени. - Я должна взглянуть в твое лицо, хотя оно мертво и неподвижно!.. Сколько времени прошло с тех пор, как я убила тебя, убила своей собственной рукой!

Дрожащими пальцами она схватилась за покров и умолкла. Когда она вновь заговорила, это был страшный, хриплый шепот.

- Я могу, имею силу заставить тебя встать! - прошептала она и положила руки на покров, хотя лицо ее было сурово и ужасно, а глаза расширились и горели. В ужасе я отскочил назад, волосы встали дыбом у меня на голове, мне показалось, что труп под покровом зашевелился. Вдруг Аэша опустила руки, и тело осталось неподвижным.

- Но зачем? - продолжала она печально. - Для какой цели? Зачем оживлять тело, если я не могу оживить души? Даже если бы ты стоял передо мной, ты не узнал бы меня! Да, твоя возрожденная жизнь была бы моей жизнью, а не твоей, Калликрат!..

Аэша остановилась, потом опустилась на колени, прижалась губами к покрову и заплакала. Это зрелище горя страшной женщины, отдавшейся всецело своей страсти к мертвецу было так ужасно, что я не мог больше выносить его и, повернувшись, пополз назад по темному переходу, дрожа всем телом.

Не знаю, как я дополз. Дважды я падал и полз около 20 минут, пока не добрался до маленькой лестницы. Совершенно обессиленный и до смерти перепуганный, я лег на пол и забылся.

Когда я очнулся, то заметил луч света позади себя, спустился с лестницы, кое-как добрался до комнаты, бросился на ложе и заснул тяжелым сном.

XV. СУД АЭШИ

Первое, что я увидал, открыв глаза, была фигура Джона, который совершенно оправился от лихорадки. Он стоял в луче света, проникавшем в пещеру, и чистил мое платье, потом аккуратно сложив возле меня, но, боясь, что я во сне столкну его, он уложил все на леопардовую шкуру на полу и отошел, любуясь своей работой. Затем он взглянул, есть ли вода в горшке для умывания.

- Ах, - бормотал он, - в этом диком месте не водится горячей воды!

- Как чувствует себя мистер Лео, Джон? - спросил я.

- Все так же, сэр! Если ему не будет лучше сегодня, он умрет. Я могу сказать, что эта дикарка Устана усердно ухаживает за ним, словно христианка. Она не отходит ни на минуту и наблюдает за ним; жалко смотреть на нее. Схватится за волосы и проклинает все, и клянется на своем диком языке!

Я оделся, закусил в следующей комнате и потом отправился взглянуть на бедного Лео, который даже не узнал меня. Я спросил Устану о нем, она покачала головой и зарыдала. Очевидно, она потеряла всякую надежду, и я решил, что «Она» должна придти полечить его, если может. В это время вошел Биллали.

- Он умрет к ночи! - произнес старик.

- Спаси Бог, отец мой, - ответил я с болью в сердце.

- «Она» хочет тебя видеть, Обезьяна, - произнес старик, - но будь осторожнее, мой сын! Вчера я думал, что «Она» убьет тебя за то, что ты не хотел ползти, как я. «Она» будет судить в большом зале тех, кто хотел убить тебя и Льва. Иди к ней, мой сын, иди скорее!

Я повернулся и пошел за ним. Когда мы шли, я заметил толпу народа, спешившую на суд. Некоторые были одеты, на других не было ничего, кроме шкур леопарда.

Наконец мы добрались до большой пещеры с площадкой, где находился огромный, странной формы, камень, вероятно, служивший алтарем для различных религиозных церемоний и специальных обрядов. По обеим сторонам площадки тянулись коридоры, и Биллали сказал мне, что все другие пещеры полны мертвецами.

Около камня-алтаря собралось множество народа; все стояли в мрачном молчании. На площадке высилось кресло черного дерева, украшенное слоновой костью, с деревянной скамеечкой для ног.

Вдруг раздался крик: «Она»! «Она»!

Вся толпа упала ниц. Дикари лежали, как мертвые, оставив меня стоять, словно я один уцелел от страшной резни. В эту минуту слева появился отряд телохранителей и выстроился по сторонам алтаря. Затем показались немые мужчины в сопровождении немых женщин, которые несли лампы, а за ними - высокая белая фигура, закутанная с головы до ног, в которой я узнал королеву. Она взошла на площадку, села на кресло и заговорила со мной по-гречески, вероятно, для того, чтобы никто не понял ее.

- Иди сюда, Холли! - сказала она. - Садись у моих ног и смотри, как я буду судить тех, кто хотел убить вас! Прости меня, если мой греческий язык похож на хромого человека. Я давно уже не слыхала этого языка и говорю плохо.

Я поклонился и сел на скамейку у ее ног.

Тогда, обратясь к начальнику телохранителей, «Она» сказала на арабском языке: «Привести сюда преступников!»

Начальник низко поклонился и ушел вправо.

Наступила тишина. «Она» оперлась головой на руку и глубоко задумалась, а толпа продолжала лежать перед ней, изредка поглядывая на нас. Королева появлялась так редко перед народом, что дикари не могли упустить случая и не посмотреть на ее закутанную фигуру, потому что ни один человек, кроме меня, не видал ее лица. Наконец мы услыхали шаги, появилась стража, а с ней наши убийцы, на лицах которых ужас боролся с равнодушием. Их поставили возле меня. Когда они хотели лечь на пол, «Она» остановила их.

- Нет, - произнесла она, - стойте, пожалуйста, стойте! Скоро настанет время, когда вам надоест лежать…

Она рассмеялась. Раболепный ужас исказил лица несчастных, и мне стало жаль их.

Прошло несколько минут. «Она» внимательно разглядывала каждого осужденного, наконец, заговорила обращаясь ко мне:

- Узнаешь ли ты этих людей?

- Да, королева, приблизительно! - ответил я.

- Расскажи мне и всему собранию то, что рассказывал про них!

В нескольких словах я описал историю пира и попытку замучить нашего бедного слугу. Рассказ выслушали молча. Когда я кончил, Биллали, лежавший на полу, поднял голову и подтвердил мой рассказ.

- Что вы скажете на это? Не заслуживаете ли вы моего гнева и мести? - произнесла «Она» холодно. Одной из особенностей этого необыкновенного существа был ее удивительный голос, способный резко меняться.

Ответа не было; наконец один из виновных, крепкий и рослый парень средних лет, заговорил.

Он сказал, что они не получали никаких распоряжений относительно черного слуги и, поддавшись внушению злой женщины, которая уже умерла, хотели поступить с ним по обычаю страны и потом съесть его. Нападение на нас было совершено в припадке ярости, и они очень сожалеют об этом. Он кончил, умоляя о пощаде, или, в крайнем случае, об изгнании их на болота. Но я видел, что сам несчастный мало надеялся на пощаду.

Наступило тяжелое молчание. Мрачная пещера, слабо освещенная светом ламп, казалась еще угрюмее и суровее. Лежавшие на земле зрители совершенно затерялись во мраке. Впереди них стояли осужденные, стараясь скрыть свой страх под видом равнодушия. Справа и слева, неподвижные, как изваяния в своей белой одежде, с длинными копьями в руках, стояли воины и немые слуги. Возвышаясь над толпой на варварском троне, сидела женщина, красота и могущество которой, казалось, окружали ее сверхъестественным сиянием.

- Псы и гады! - начала «Она» тихим голосом, который постепенно возвышался. - Людоеды! Над вами тяготеют две вины! Первая ваша вина - вы напали на чужеземцев, белых людей, и хотели убить их слугу! За одно это вы заслуживаете смерти! Но это не все. Вы осмелились ослушаться меня. Разве я не прислала вам приказание через Биллали, отца вашего? Разве не приказала вам оказать гостеприимство чужеземцам, которые показали себя храбрыми и сильными людьми и сумели защититься от вас? Разве ваши отцы не учили вас повиноваться мне с детства? Но вы - негодяи, злодеи в сердце своем! Вы достойны смерти! Вас поведут в пещеру пытокnote 9 и предадут мучениям!

«Она» умолкла, и ропот ужаса пробежал в толпе. Что касается осужденных, то как только они узнали, что их ожидает, они бросились на пол и плакали, моля о пощаде. Я повернулся к Аэше и просил ее пощадить их или назначить им менее ужасное наказание, но та была непреклонна и холодна.

- Холли, - произнесла она по-гречески, - Холли, это невозможно! Если я пощажу этих волков, ваша жизнь будет в опасности! Каким образом управляю я народом? Только внушая им ужас и страх. Мое владычество - одна фантазия. Не думай, что я жестока или хочу мстить им. Какая польза мне от смерти этих людей?

Затем, повернувшись к начальнику телохранителей, она добавила:

- Пусть будет так, как я сказала!

XVI. ДРЕВНИЕ МОГИЛЫ

Когда пленников увели, Аэша махнула рукой, и зрители поползли вон из пещеры. Очутившись на некотором расстоянии, они встали на ноги и пошли, оставив меня с королевой, если не считать немых слуг и нескольких людей из стражи, большая часть которой ушли с осужденными. Пользуясь удобным случаем, я попросил Аэшу посетить Лео, добавив, что он серьезно болен. Она ответила, что он не умрет ранее вечера, так как люди, страдающие лихорадкой, всегда умирают ночью или на рассвете.

- Лучше было бы, - добавила она, - если бы болезнь шла своим путем!

Тогда я встал, чтобы уйти, но Аэша велела мне следовать за собой, так как хотела поговорить со мной и показать чудеса пещер.

Я был слишком очарован ею, чтобы отказаться, и поклонился в знак согласия. Она встала с кресла, сделала знак немым слугам и вышла. Четыре немых девушки взяли лампы и выстроились в ряд: две впереди королевы и две сзади, тогда как остальные вместе со стражей ушли.

- Хочешь ли ты, Холли, видеть чудеса пещер? - спросила она. - Посмотри на эту пещеру! Она вырыта руками народа, жившего когда-то здесь в городе, находившемся на равнине. Это был великий народ, но, подобно египтянам, они думали больше о мертвых, чем о живых. Как ты думаешь, сколько народа работало здесь и сколько лет им понадобилось, чтобы вырыть эту пещеру и ее бесконечные галлереи?

- Десять тысяч лет, я думаю! - ответил я.

- Да, Холли. Это был древний народ, живший раньше египтян. Хоть я и нашла ключ к их письменам, но все же с трудом могу читать их!

Повернувшись к скале, находившейся рядом, она сделала знак немым девушкам посветить. На камне была вырезана фигура старика, сидевшего в кресле с посохом в руке, а внизу у кресла, похожего на то, в котором сидела Аэша на судилище, мы увидали короткую надпись. Письмена более всего походили на китайские иероглифы. С трудом Аэша разобрала и перевела мне эту надпись.

«В 4259 году от основания царственного города Кор вырыта была эта пещера по приказанию Тизно, царя Кор; три поколения народа и невольников работали над ней, устраивая могилы для сограждан. Пусть благословение неба почиет на этой работе, пусть сон великого монарха Тизно будет тих и спокоен до того дня, когда он проснется! Пусть мирно спят его слуги и народ!»

- Ты видишь, Холли, - произнесла Аэша, - народ основал город, развалины которого еще сохраняются там на равнине, за 4000 лет до того времени, когда вырыта была эта пещера! Две тысячи лет тому назад я в первый раз увидела ее, она была такая же, как сейчас. Суди теперь, какой это древний был город! Теперь иди за мной, я покажу тебе, как погиб этот великий народ!

Она направилась к центру пещеры и остановилась на том месте, где круглый камень закрывал какое-то отверстие в полу.

- Видишь, - произнесла она. - Что это такое?

- Не знаю! - ответил я.

Она подошла к левой стороне пещеры и сделала знак посветить. На стене была надпись, которую Аэша перевела мне:

«Я, Джунис, жрец великого храма Кор, пишу это на скале гробницы в 4803 г. от снования Кор.

Царственный Кор погиб! Не будет больше великолепных пиров в его залах, и не будет он управлять миром, и торговые корабли его не поплывут в чужие страны! Кор погиб! С ним погибли все его великие деяния, великие города, гавани и каналы! Все это останется на добычу волкам, совам, диким лебедям и варварам, которые придут сюда! Двадцать пять лун тому назад тяжелая туча нависла над городами Кор. Из этой тучи родилась моровая язва, которая погубила народ; и богатых, и бедных, женщин и мужчин, князей и рабов, и не щадила никого. Все они почернели и умерли. Чума не прекращалась ни днем, ни ночью, убивала людей без разбора. Те, которые уцелели от чумы, умерли с голоду. Число трупов было так велико, что не было возможности набальзамировать их, согласно древнему обычаю, и поэтому все умершие были брошены в большую яму под пещерой, через отверстие в полу. Тогда остатки великого народа, бывшего светочем мира, отправились к берегу, сели на корабли и отплыли на север.

Только я, жрец Джунис, пишу это, потому что один уцелел от великого народа. Не знаю, остался ли еще кто в живых в других городах! В глубокой скорби я пишу эти строки, прежде чем умру, потому что царственный Кор погиб, храмы его опустели, дворцы затихли, и его князья и воины, и торговцы, и прекрасные женщины ушли в землю!»

Я был удивлен. Меня поразило горькое отчаяние, которое чувствовалось в этой надписи. Что переживал этот старик, уцелевший от всеобщей гибели, готовясь к смерти?

- Не думаешь ли ты, Холли, - сказала Аэша, положив руку на мое плечо, - что эти люди, отплывшие на север, были предками египтян?

- Не знаю, - ответил я, - мир мне кажется очень древним!

- Да, он стар, очень стар. Века идут за веками, богатые, сильные нации вымирают и забываются, и о них не остается даже воспоминания. Кто знает, что было прежде на земле и что будет? Под солнцем нет ничего нового, и мудрые евреи писали об этом давно. Я думаю, что от народа Кор кто-нибудь остался в живых. Пришли варвары с юга, может быть, мой народ, арабы, и смешались с ними, взяли женщин себе в жены, и народ Амахаггер породнился с народом Кор! Смотри, вот их кости лежат вместе в этой общей могиле. Название народа Амахаггер происходит от «ама», что значит «народ», и арабского слова «хаггер», что значит «камень». Я не знаю, и кто может знать это? Мои познания не могут проникнуть во мрак времен. Это был великий народ. Пойдем, я покажу тебе эту яму. Никогда ты не видел ничего подобного!

Я последовал за ней в боковой переход по ступеням. Когда переход кончился, Аэша остановилась, приказав немым держать лампы. Мы стояли над огромнейшей ямой, которая была полна человеческих скелетов и костей, лежавших в виде пирамиды. Ужасное зрелище! В сухом воздухе значительное количество трупов высохло, и эти мертвецы, лежа лицом вверх, казалось, смотрели на нас из-за груды белых костей!

Я вскрикнул, и эхо моего голоса словно потревожило эти трупы, лежавшие здесь несколько тысяч лет. Пыль полетела вверх. Казалось, вся яма задвигалась и скелеты начали вставать, чтобы приветствовать нас.

- Пойдем! - сказал я. - Пойдем отсюда! Эти люди умерли от заразной болезни… Не так ли?

- Да. Дети царственного Кор всегда бальзамировали своих покойников, и искусство их стояло выше египетского бальзамирования! Погоди, ты увидишь!

«Она» остановилась у входа, который вел в коридор, и мы вступили в маленькую комнату, похожую на ту, в которой я спал первое время, хотя здесь стояли два каменных ложа, на которых лежали фигуры, покрытые желтым полотном. В течение долгих лет на них скопилось немало пыли…

- Сними с них покров, Холли! - сказала Аэша.

Я протянул руку и сейчас же отдернул назад.

Мне казалось это святотатством, и я ужаснулся.

Усмехнувшись, Аэша сдернула покров с тела, и через многие тысячи лет человеческие глаза увидали лицо мертвеца. Это была женщина, лет 35 или менее, сохранившая следы красоты. Даже сейчас спокойные черты лица, оттененные длинными ресницами, носили печать удивительной красоты. Одетая в белую одежду, с распущенными иссиня-черными волосами, она спала вечным сном, прижимая к груди маленького ребенка. Это зрелище было так ужасно и трогательно, что я едва мог сдержать слезы, потом благоговейно взял покров и со вздохом закрыл покойницу.

Мы пошли дальше и видели много могил. Описывать их и долго, и невозможно. Все трупы, благодаря искусному бальзамированию, сохранились прекрасно, словно похоронены были только вчера. Ничто не могло потревожить их в пещере: их не коснулись ни жара, ни холод, ни сырость; ароматические вещества, которыми они были пропитаны, предохраняли ихnote 10.

Последняя могила, которую мы посетили, вызвала во мне глубокое сочувствие… Там лежали два трупа. Я снял покров и увидал молодого человека и цветущую девушку, крепко прижавшихся друг к другу. Ее голова покоилась на его руке, а его губы прижались к ее лбу. Раскрыв полотняную одежду мужчины, я нашел глубокую рану в сердце; девушка также умерла от кинжала. Над ними была короткая надпись: «Повенчаны смертью!»

Что случилось с этой молодой парой, которых не разлучила и смерть?

- Вот какова участь человека! - обратилась ко мне Аэша, и голос ее дрожал. - Все мы обречены на смерть и забвение! Даже я, хоть и живу так давно! И за то, что жила так долго, познав тайну смерти и обманув природу, я должна буду жестоко поплатиться!

- Мы все заснем и проснемся, будем жить и снова заснем, пока самый мир не умрет, пока не исчезнет с лица земли все живущее! Но для нас обоих будет ли конец - жизнью или смертью? Когда же день и ночь, жизнь и смерть - все кончится и исчезнет, какова будет наша участь, Холли? Кто может знать это?

Вдруг она добавила:

- Довольно ли ты видел, мой чужеземный гость, или желаешь, чтобы я показала тебе еще чудеса могил? Хочешь, я поведу тебя и укажу место, где лежит Тизно, могущественный король Кор… И роскошь его могилы, кажется, смеется над ничтожеством человека!

- Я довольно видел, королева! - отвечал я. - Мое сердце подавлено могуществом смерти. Человек слаб и не выносит вида праха и разрушения, который ожидает его в конце концов! Пойдем отсюда, Аэша!

XVII. ОБЪЯСНЕНИЕ