— Доктор Павлов! — подсказал Бондарчук. — Павлов, да. Вы свободны, до свидания. Что у нас теперь, доклад испытателей? Хорошо, перерыв.

— Товарищи офицеры!..

— Вольно, вольно. Перекур.

Военные организованной толпой повалили на выход.

— Мышка бежала, хвостиком махнула… — пробормотал завлаб себе под нос. — Снесла дедушке яичко. Напрочь.

Катька, будто демонстрируя отношение к происходящему, неприлично раскорячилась на столе и начала вылизывать у себя под хвостом.



— Бери мою тачку и сваливай в темпе! — прошипел Бондарчук.

— А полигон, банкет?.. — без особой надежды спросил завлаб.

— С тобой попрощались, идиот! Ох, Павлов, дорогуша, ну ты и выступил! Не понял еще? Министр что-то знает про твой образец, мать его за ногу! Я тебя, паразита, даже спрашивать не буду, кто она на самом деле, эта Катька!

— Гражданка, — признался Павлов и виновато шмыгнул носом.

— А-а… О-о… Убил. Без ножа зарезал. Су-у-ка… Расстрелять! Почему гражданка? Откуда? Самопал?!

— Да какой самопал, я что, в арбузной лавке работаю?! Был приказ. Лично директора. Кто ему — не в курсе.

— Зато он, — Бондарчук ткнул пальцем в сторону дверей, — очень даже в курсе, дорогуша. Павлов! Свинья неблагодарная! За что?!

— Директор сворачивает работы по гражданке. А модель удачная, ты сам видел. Я надеялся договориться…

Тут Бондарчук завлаба перебил и в нескольких энергичных фразах объяснил ему, кто он такой, и с кем ему о чем положено договариваться.

— В общем, — заключил генерал, — через минуту духа вашего педерастического здесь нету! А я, может, послужу еще… Хотя сомнительно. Ой, Павлов! Убийца… Хуже Шарикова. За что же вы так генералов не любите?!

— Извини, — завлаб покаянно вздохнул. — Мне не повезло.

— Подставляла ты бессовестный! — горько сказал Бондарчук и удалился шаркающей походкой ознакомленного со смертным приговором.

Павлов спихнул Катьку со стола. Когда весишь сто двадцать килограммов при росте два метра, чужие габариты почти не волнуют.

Скорее уж они волновали костлявого невысокого министра — это Павлову в голову только что пришло. Может, товарищ военачальник помимо всяких потаенных мотивов элементарно не любил крупных животных. И крупных биотехов.

— Пошли, кошка драная! — рявкнул Павлов. — И не верти задницей. Довертелась. Лярва рыжая. Иметь тебя конём!

Это уж звучало совсем несправедливо, но завлаб сейчас плохо соображал. Ему хотелось рвать и метать. Первым он разорвал бы и разметал себя лично. Было невыносимо стыдно. Перед всеми, начиная с Бондарчука, и заканчивая шефом.

Еще было заранее обидно — Павлов уже с ног до головы исказнился сам, а дрючить его, тем не менее, будут. С темы снимут влегкую. За самоуправство и не так прикладывают. Из института попросят вряд ли, но длительный неоплачиваемый отпуск для начала обеспечен. А там как повезет, могут и отстранить от практической работы. Откомандируют лекции читать в альма матер — родной Ибиотех. Тоже, блин, душевное название — Катька смотрела на Павлова недоуменно. Думала, наверное, что день выдался на редкость яркий и вообще жизнь удалась. И причин внезапного озверения хозяина понять не могла.

— Пойдем же, — сказал Павлов уже мягче, хватая кошку двумя пальцами за кольцо на ошейнике. Сильно нагибаться для этого не пришлось.

Сразу за дверью павильона их обступили и просто так уйти не дали. Посыпались вопросы. То, что у товарищей офицеров руки буквально чешутся Катьку погладить, было написано на лицах. И в теоретическом плане интересовал всех именно «демонстрационный образец».

Они, как недавно Бондарчук, «хотели такую кошку». Могли бы и не говорить, но кое-кто — признался. Старший испытатель, ни больше, ни меньше. Страшноватый на вид майор, весь в шрамах, эдакая военная реинкарнация доктора Шаронова, способная одним небрежным ударом вырубить немецкую овчарку, а двумя — кавказскую.

Катька майором заинтересовалась — еще бы, он за последний год пропах «Клинками» до спинного мозга. Павлов вздохнул и сказал: «Нате, целуйтесь, вам разрешаю». Майор, не заставляя себя ждать, ловким щелчком отстрелил сигарету в урну и полез к трехцветке мурлыкать. Натурально — он ей что-то по-кошачьи пел, а сам так и сиял, восхищенно теребя пышную рыжую гриву. Катька откровенно нежилась. Павлов даже укол ревности ощутил. И зависти — он кошкам только щелкать умел да команды подавать. Ну, еще всякие проявления нежности, без которых доверия не завоюешь. Вроде бы искренние проявления. Вроде бы.

Павлов к кошкам всю жизнь удивительно потребительски относился, даже к тем, что в доме жили, это ему вдруг в мгновенном прозрении стало ясно до боли. У человека положено быть коту — для компании, для удовольствия, для развлечения, от мышей, наконец — ну, и…

Полюбил он впервые по-настоящему только образец ка десять эр десять. Полюбил очень.

Пигмалион хренов.

— Дайте, пожалуйста, сигарету, — попросил завлаб сдавленным голосом. Курить он бросил десять лет назад. Дым обжег горло, вызвал мучительный кашель, но голову немного «повело» и стало полегче.

Издали на столпившихся вокруг Катьки офицеров бросал неприязненные взгляды министр. Он беседовал с «оружейником», неподалеку курсировал, страдая, Бондарчук.

Генри Райдер Хаггард

Вслед за майором к Катьке начали тянуть руки и остальные.

— Слушайте, нам пора! — взмолился Павлов. — Выступят полосатые, успеете с ними потом наиграться.

Мари

— Полосатики очень хорошие, — сказал майор, с трудом отрываясь от Катьки. — Но эта — особенная. И когда мы будем работать с такими?

Посвящение

— Уже никогда, — отрезал Павлов, глубоко затянулся и кашлянул. Все равно хорошо было покурить. Он бы сейчас еще и выпил.

Сэру Генри Бульверу,

— А-а… Как же? — майор выглядел неприятно удивленным.

Дитчингем, 1912.

— Эта серия пойдет на мясо, — громко произнес завлаб с вымученной жестокостью в голосе. — Может, уже завтра. Я привел Катерину исключительно для красоты показа. Ну и выпендриться. Чтобы видели, как мы умеем. В обозримом будущем ничего похожего не обещаю.



Майор снова закурил. Лицо его посуровело. Вокруг стало неожиданно тихо — Павлова расслышали все. И Бондарчук обернулся. И зам по вооружению. А министр и так уже в их сторону глядел.

Мой дорогой сэр Генри!

— В армии не принято спрашивать «почему»…

Прошло около тридцати семи лет, больше жизни одного поколения с тех пор, как впервые мы увидели берега Африки, поднимающиеся из моря. Как много событий произошло с того времени: аннексия Трансвааля, Зулусская война, первая Бурская война, открытие Рэнда, захват Родезии, вторая Бурская война и многие другие дела, которые в нынешние стремительно бегущие времена воспринимаются как древняя история.

— И я не имею права вам ответить.

— Естественно. В общем… Чтоб вы знали — мы ведь почти не знакомы — до прошлого года я работал по собакам, — сказал майор. — И когда пришли «Клинки», был на-

Увы! Я боюсь, что если бы мы вновь посетили эту страну, то мало нашли бы знакомых лиц. Однако, одним мы могли бы быть довольны. Теми историческими событиями, в которых и Вы, как правитель Наталя, играли большую роль, да и я, хоть и значительно меньшую. Но, как мы и предвидели, это, в конце концов, принесло период мира в Южную Африку. Сегодня знамя Англии развевается от Замбези до мыса Доброй Надежды. Под его сенью могут быть забыты все старинные междоусобицы и кровавая вражда. Туземцы могут процветать и быть довольны справедливым управлением, ибо в первую очередь начало этой страны принадлежит им. Таковы, мне кажется, Ваши надежды, как и мои.

строен скептически. Теперь я их горячий поклонник. И ваш. И её. Что же… Очень жаль. Прощай, Катя.

— Прощайте, — за двоих ответил Павлов, и, поманив трехцветку за собой, под многоголосое «до свидания» пошел к машине.

Однако в этой повести речь идет не о ранней Африке. В 1836 году ненависть и подозрения поднялись на большую высоту между правительством метрополии и его голландскими подданными. Происходившее освобождение рабов и взаимные разногласия привели к беспорядкам в Капской колонии, почти к восстаниям, и буры тысячами бросились на поиски новых мест поселений на неисследованном, заселенном дикими племенами Севере. Об этом кровавом времени я и попытался рассказать: о Великом Переселении и его трагедиях, таких как резня искренне доброжелательного Ретифа и его спутников руками короля зулусов Дингаана.

Когда «Волга» тронулась, завлаб оглядел ручку двери, отыскал нужную кнопку и опустил штору над перегородкой.

Итак, Вам предстоит прочесть эту повесть и узнать ее содержание. Что же остается сказать мне? Только то, что в память давно прошедших дней я посвящаю ее Вам, чей образ всегда возникает в моей памяти, когда я стараюсь нарисовать портрет английского джентльмена, каким он должен быть.

— У вас закурить не будет? — спросил он водителя.

Я никогда не забуду Вашу доброжелательность: в память об этом я преподношу Вам эту книгу.

— А как же! Держите.

Всегда сердечно Ваш

— Спасибо. Помните, где меня подбирали? Туда и поедем. Кошку я сам отвезу ближе к вечеру. Мне еще… Надо поработать с ней.



Катька, с интересом наблюдавшая, как хозяин закуривает, принюхалась к табачному дыму, чихнула, мотнула головой и обескураженно вытаращилась.

Г. Райдер Хаггард.



Предисловие

— Ну, заходи, — сказал Павлов. — Я тут живу.

Автор надеется, что читателя заинтересует изложение исторических событий на страницах повести о резне бурского генерала Ретифа и его спутников от рук короля зулусов, Дингаана. За исключением некоторых мелочей, автор полагает, что даже в деталях был довольно точен.

Катька шагнула через порог, на пару секунд задержалась в прихожей, и уверенно двинулась на кухню — туда, где пахло едой. Проголодалась киска. Павлов воровато оглянулся и захлопнул дверь.

То же самое может быть сказано и в отношении ужасных страданий буров-переселенцев, которые продвигались по малярийному вельду, чтобы погибнуть по соседству от залива Делагоа. Об этих страданиях, в особенности о тех, которые были перенесены Тричардом и его спутниками, еще существуют некоторые современные записи, сохранившиеся в скудных работах по этому вопросу. Можно еще также упомянуть о существовании среди буров этого поколения общего мнения о том, что безжалостное убийство Ретифа и его спутников, а также и другие неприятности, обрушившиеся на них до того несчастья, произошли в результате предательских заговоров англичанина, или англичан, с деспотом Дингааном.

Он достал пару мисок, налил кошке воды, насыпал корма. Себе плеснул немного виски. Катька сначала отвлекалась — разумеется, все ее интересовало — жуя, ворочала туда-сюда головой, стреляла глазами, но голод взял свое. Павлов уселся и, прихлебывая, смотрел, как она ест.

Насытившись, кошка подошла к завлабу, благодарно потыкалась мордой, и приступила к детальному исследованию кухни. Быстро все изучила, встала в дверях, обернулась, испрашивая разрешения продолжать. Ей бы сейчас полагалось вздремнуть, но инстинкты «Клинка» мешали — пусть база кажется безопасной на первый взгляд, а хозяин подчеркнуто спокоен, все равно — прежде, чем устраиваться на отдых, нужно осмотреться. Место незнакомое, мало ли что тут.

Заметка редактора

Павлов вспомнил, где жена держит сигареты, достал пачку из шкафчика, взял пепельницу, сунул бутылку подмышку и сказал:

Нижеследующая выдержка объясняет, как рукопись «Мари» и с нею некоторые другие, одна из которых названа «Дитя бури», попали в руки редактора. Она взята из письма, датированного 17.01.1910 года, написанного мистером Джорджем Куртисом, братом сэра Генри Куртиса, баронета, который, помнится, являлся одним из друзей покойного мистера Аллана Квотермейна и его товарищем по приключениям, когда он открыл копи царя Соломона, и который позднее исчез вместе с ним в Центральной Африке.

— Ты не стесняйся. Гуляй. Свободна. Потом в гостиную приходи. Эх, надо бы, конечно, затопить камин, чтоб все честь по чести, но обойдемся, тепло еще. Потом, у меня нет кресла-качалки и теплого пледа. И я не курю трубок. Черт побери, я вообще не курю…

Большую часть тирады он произнес в одиночестве — кошка исчезла за порогом, едва услышав, что свободна.

Эта выдержка выглядит так:

Павлов устроился на диване, налил себе еще, закурил и стал ждать. Нормальное животное первым делом пошло бы именно в гостиную, где было особенно много интересных вещей и запахов, но Катька сразу утопала на второй этаж. Оценить, какой обзор местности сверху. Ну, пусть в окна поглядит… Павлов не боялся, что кошка набедокурит — у «Клинка» воспитание. На базе он просто обследует интерьер, и ничего не трогает без спроса. Когда приживется, тогда уж начнет пошаливать. Скорее всего. Кот все-таки.

Негромко загудело. Потом взвыло. Бухнуло. Треснуло.

— Эй, ты! — заорал Павлов, вскакивая. — Боевая машина, иметь тебя конём! Что за бардак?!


«Вы возможно, помните, что наш дорогой общий друг, старый Аллан Квотермейн, оставил меня единственным исполнителем его воли, что он подписал перед тем, как вместе с моим братом отправился в Цувенди, где и был убит. Однако, суд, не будучи удовлетворен, ибо не было официального доказательства его смерти, поместил капитал под надежное обеспечение и по моему совету избрал этим местом недвижимое имущество в Йоркшире, где он и находится два последние десятилетия. Сейчас владелец этой недвижимости умер, и по горячей просьбе благотворительного учреждения, следящего за исполнением воли Квотермейна, а также и моей, ибо при моем неопределенном состоянии здоровья я не так уж долго смогу нести функции исполнителя, примерно восемь месяцев тому суд согласился приступить к распределению этого большого фонда согласно условиям завещания.
Это, конечно, запутывает распродажу недвижимости и раньше, чем она будет выставлена на аукцион, я обошел дом в сопровождении выделенного судом стряпчего. Наверху, в комнате, которую обычно занимал Квотермейн, мы обнаружили запечатанный шкаф, который я открыл. Он оказался наполненным различными предметами, видимо, полученными от разных обществ в раннем периоде его жизни. Мне нет нужды перечислять их здесь, в особенности потому, что я являюсь их законным наследником и в случае моей смерти они согласно моей воле перейдут к Вам.
Среди этих сувениров я обнаружил прочный сундук из красного дерева, который содержал разные документы и письма, а также связку рукописей. Под тесьмой, связывающей эти рукописи, как Вы увидите, имеется обрывок бумаги, на котором написано голубым карандашом указание, подписанное „Аллан Квотермейн“, чтобы эти рукописи были пересланы Вам, если с ним что-либо случится и что только по Вашему усмотрению их можно будет сжечь, или опубликовать.
Так что по прошествии стольких лет, поскольку мы оба живы, я выполняю волю нашего старого друга и посылаю Вам его наследство, которое, полагаю, может представлять интерес и ценность. Я прочитал рукопись, названную „Мари“, и убежден, что ее нужно опубликовать, ибо думаю, что эта странная волнующая повесть о большой любви наполнена, кроме того, событиями забытой истории.
Та, что названа „Дитя бури“, тоже представляется очень интересной, как исследование о дикой, жестокой жизни, и другие, возможно, также, однако мои глаза так меня беспокоят, что я не в состоянии разобрать неразборчивый почерк. Надеюсь, что я многое выиграю, увидев их уже напечатанными…
Бедный старина Аллан Квотермейн! Словно он внезапно восстал из мертвых! Так, во всяком случае, я подумал, когда внимательно прочитал эти рассказы о том периоде его жизни, о котором не помню, чтобы он мне когда бы то ни было говорил…
Ну, теперь мои обязанности в этом деле закончены, а Ваши начинаются. Делайте с этими рукописями то, что Вам понравится…
Джордж Куртис».


Ему даже в голову не пришло отщелкать команду. Он уже воспринимал Катьку будто домашнее животное. Излишне расслабился, наверное.

Можно себе представить, как я, редактор, был удивлен, получив это письмо и при нем пакет рукописей. У меня это тоже вызвало ощущение, будто мой старый друг поднялся из могилы и стал передо мной, рассказывая историю своего бурного и трагического прошлого тем спокойным, размеренным голосом, который я никогда не смогу забыть…

Наверху убивали.

Первая рукопись, — «Мари», — описывала необыкновенные переживания мистера Квотермейна в юности и его первую любовь…

Павлов стремглав взлетел по лестнице и остановился, тяжело дыша. Катька примерилась и коротким четким ударом нейтрализовала врага.

Пылесос вякнул и отдал концы.

Я никогда не слышал, чтобы он рассказывал об этой Мари, за исключением одного случая. Я припоминаю, что по какому-то поводу, — это было празднество в саду одного местного благотворителя, — я стоял рядом с Квотермейном, когда кто-то представил ему стоявшую по соседству молодую девушку, отличившуюся тем, что на празднестве она очень приятно пела. Фамилию ее я забыл, но помню, что ее звали Мари. Аллан Квотермейн вздрогнул, когда услышал это имя, и спросил, не француженка ли она. Та ответила отрицательно, добавив, что это имя действительно французского происхождения и дано ей в честь бабушки, которую тоже звали Мари.

— Фу! — запоздало выдохнул Павлов.

«Правда? — сказал он. — Некогда я знал девушку, похожую на вас, которая также была французского происхождения и носила имя Мари. Возможно, вы будете более счастливы в жизни, нежели она, но лучше или благороднее ее вы никогда не сможете стать», — и он поклонился ей просто и вежливо, затем отошел в сторону. Позже, когда мы били одни, я спросил его, кто была та Мари, о которой он говорил молодой леди. Он немного помолчал, потом ответил:

Кошка, громко фыркая, обнюхала разломанный вдребезги пластиковый корпус, с победным видом подскочила к хозяину, ткнула его носом в бедро и уселась рядом, готовая защитить от кого ни попадя.

«Она была моей первой женой, но я умоляю вас не говорить о ней со мной или с кем-нибудь другим, потому что мне тяжело слышать ее имя. Может быть в один прекрасный день вы узнаете о ней все».

— С новосельем! — процедил завлаб. — Щас как дам по ушам! И по наглой рыжей морде!

Затем к моему огорчению и удивлению, у него вырвалось нечто вроде рыдания, и он быстро вышел из комнаты.

Пылесос был полный автомат, для чистки ковровых покрытий, и Катька, видно, знакомясь с ним, ткнула кнопку. Широкую, удобную, легко прожимающуюся. Дабы человек не перетрудился, включая.

После прочтения мемуаров об этой Мари я могу теперь хорошо понять, почему он был тогда так взволнован. Я печатаю книгу фактически в том виде, в каком написала ее его рука.

— Ты главное, Катерина, не стесняйся! — посоветовал Павлов. — У нас тут до черта техники. Стиралки, посудомойки, телевизоры… Захочешь еще повоевать — только свистни. Зар-раза!

Были там также и другие рукописи, одна из которых, озаглавленная «Дитя бури», рассказывает волнующую историю о прекрасной и, — боюсь, что я вынужден добавить, — злой зулусской девушке по имени Мамина, которая совершила много дурного в свое время и ушла нераскаявшейся из этого мира.

Кошка озадаченно посмотрела на останки пылесоса.

Оказались там также и другие манускрипты, среди которых одна рукопись раскрывает причину разгрома Сетевайо и его армии англичанами в 1879 году, что случилось незадолго до того, как Квотермейн встретил сэра Генри Куртиса и капитана Гуда.

— Пойдем-ка отсюда, красавица, — сказал Павлов, отдуваясь. — Ничего, я не сержусь на тебя. Сам виноват.

Эти три повести в большей или меньшей степени фактически связаны друг с другом. По крайней мере, один старый карлик по имени Зикали, колдун и ужасный человек, имел отношение к ним всем, хотя в первой — «Мари» — он только невнятно упомянут в связи с резней Ретифа, где, несомненно, являлся первым подстрекателем. Поскольку «Мари» идет первой в хронологическом порядке и была положена ее автором поверх связки рукописей, я и публикую ее первой. С остальными я намереваюсь работать позже, когда найду для этого время и возможность.

Спускаясь по лестнице, завлаб вспоминал, сколько в доме автоматики, и не включится ли внезапно еще чего. Он-то привык. А кошка?

Но будущее должно само заботиться о себе. Мы не можем контролировать его, и события его не подвластны нам.

В углу гостиной стоял еще один такой же пылесос, Катька его заметила моментально. Выдала напряженную стойку, оглянулась на Павлова, и начала опасливо к машине подкрадываться. Не по-боевому, а любопытно.

Между тем я надеюсь, что те, кто в юности читал о копях царя Соломона и стране Цувенди, а, может быть, какие-либо другие книги, более ранние, смогут найти много интересного в этих новых главах автобиографии Аллана Квотермейна, что обнаружил и я.

— Соображай, — поощрил ее Павлов. — На черта тогда у некоторых в башке компьютер? Пусть и с отвалившимися проводами…

МАРИ

Катька пылесос обнюхала, потрогала мягкой лапой тут и там. Естественно, зацепила кнопку, и резко отпрянула назад — хорошо, Павлов успел откатить журнальный столик, а то бы кошка его развалила своей монументальной задницей. Пылесос, издавая тихое гудение, поехал вдоль стены. Катька, шипя, кралась следом на полусогнутых.

Эпизод из жизни покойного Аллана Квотермейна

Павлов допил свою порцию виски и ушел на кухню. Разбавить водой, а то в стакане бац — и пусто, так перебрать недолго, ему же сегодня еще рулить.

За руль не хотелось совершенно. Хотелось остаться дома. Жить. И пусть Катька создает уют. И заполняет пустоту, возникшую после отъезда дочери. Чтобы заткнуть такую дырищу, нужна по-настоящему большая кошка.

ГЛАВА I

Когда Павлов вернулся, позвякивая ледяными кубиками в стакане, выглядел он куда довольнее прежнего — отвык пить виски с водой и напробовался, пока смешивал. Катька сидела посреди комнаты и присматривала за катающимся туда-сюда пылесосом. На завлаба кошка едва покосилась.

Аллан изучает французский язык

— Красивые все дурочки, — сообщил Павлов. — Вот увидишь, моя с работы придет, вы сразу подружитесь. Родственные души.

Несмотря на мой преклонный возраст, я, Аллан Квотермейн, уже кое-что писавший, никогда ни единых словом не обмолвился о моей первой любви и о приключениях, сопутствовавших ее прекрасной и трагической истории. Думаю, что это происходило потому, что она всегда казалась мне слишком святой, слишком далекой от обыденности, такой же святой и далекой, как небеса, на которые вознесена великолепная душа Мари Марэ.

Он достал мобильник и, поковырявшись в меню, дал пылесосу отбой. Тот убрался в угол и затих.

Не теперь, в моем возрасте, приближающем меня к бесконечности, по ночам, уносясь мыслями к звездам, иногда мне хочется приоткрыть двери, сквозь которые должен буду пройти и я, склонившись к земле, в преддверии бесконечности, с раскинутыми руками и увлажненными глазами, начинаю различать давно забытую тень — тень Мари Марэ…

Катька секунду помедлила, затем встала, сунулась к пылесосу и… Не наобум, а прицельно ткнула кнопку! И в полном восторге уселась наблюдать за работой бытовой техники.

Это сон старика и, несомненно, ничто иное. Но я попытаюсь изложить эту историю, окончившуюся такой великой жертвой и достойную записи, хоть я и надеюсь, что ни один человеческий глаз не прочитает ее, пока густой туман забвения не окутает память обо мне.

Пришлось отрубить аппарату питание. Кошка еще потеребила кнопку, разочаровалась, примерилась было дать непослушному пылесосу тумака, но — Павлов не успел крикнуть «Фу!» — сама передумала.

— Не все красивые дурочки, — подытожил завлаб. — Иди сюда, кино смотреть будем.

И я доволен, что предпринимаю эту попытку, ибо мне кажется, что лишь в смерти я приду к пониманию истинной ценности той, о ком я говорю, и о той страстной любви, которую она подарила такому недостойному ее человеку, как я… Я до сих пор удивляюсь, чем только я заслужил любовь таких женщин как Мари и Стелла, также уже давно умершая, единственная в мире, кому я рассказал всю историю Мари?

Телевидение Катьку заворожило. Сначала она, конечно, ткнула лапой монитор, озадачилась, попробовала заглянуть за висящую на стене панель, озадачилась еще больше, но дальше по логической цепочке — в комнату за стеной — не пошла, а начала просто смотреть! Павлов глядел, как она прядает ушами, садится то поближе к изображению, то подальше от него, и размышлял. У трехцветки все получалось слишком легко. Пылесос освоила за пять минут. К телевизору кошки привыкают дольше, а эта сразу, кажется, уяснила, что он просто картинка. Зрение у «Клинков» типично кошачье. Мозг, в общем, тоже. Если не считать объем. Но у тигра, допустим, мозги не меньше. А потянет он те же задачи, что базовый «Клинок»? Тигр — с чипом, с программой, заботливо выращенный человеком, грамотно замотивированный на боевую работу?..

Я вспоминаю, что я тогда опасался, чтобы она не приняла ее близко к сердцу, но этого не случилось. И в самом деле, во время наших недолгих семейных дней она много думала и говорила о Мари, и некоторые из ее последних слов ко мне были о том, что Стелла намеревается найти Мари на том свете, и что они вместе будут дожидаться меня в стране любви, чистые и бессмертные.

После минутного раздумья Павлов пришел к выводу: тигр не потянет. Более того, завалит все тесты, после чего у него разовьется зверский комплекс неполноценности, бедолага впадет в депрессию и сдохнет. Почему-то тигра было не жаль. А жалко было рыжиков.

Так что со смертью Стеллы вся эта страница жизни закончилась для меня, ибо в течение долгих лет, тянувшихся между тем временем и нынешним, Я уже никогда не говорил нежных слов женщине. Я признаю что однажды, значительно позже, одна маленькая зулусская колдунья говорила мне нежные слова и на какой-то час, или около этого, почти вскружила мне голову, а в этом искусстве она обладала большим уменьем. И я говорю об этом, потому что хочу быть совершенно честным, хотя она, — я имею в виду мою голову, ибо сердце в это дело не вмешивалось, — она, голова, тут же перестала кружиться… Звали ее Мамина и я когда-нибудь отдельно изложу ее удивительную историю.

Катька улеглась у хозяина в ногах — все еще с оглядкой на телевизор, но уже задремывая. Павлов легонько погладил кошку и оставил в покое.

Возвращаюсь к основному… Как я уже написал в другой книге, я провел свою молодость с моим старым отцом, священником англиканской церкви, там, где теперь находится округ Крадок Капской колонии.

«Что же ты все-таки за зверь, а, образец ка десять эр десять?».

Кошек не дрессируют в общепринятом смысле. С ними играют, провоцируют совершать некие действия, а потом стараются материал закрепить. И кошка не выполняет много разных элементов. Даже собачий «общий курс дрессировки» уже перебор для кота. Может, он и в состоянии. Но просто не будет, и конец. Пока ты его не убедишь, что без наработанной команды «рядом» и хорошего навыка апортировки жизнь кошачья пройдет зря. А убедить — как? Да проще сразу зарезаться.

Тогда это было достаточно дикое место с очень небольшим белым населением. Среди наших немногочисленных соседей был один фермер-бур, по имени Анри Марэ, который жил примерно в пятнадцати милях от нашей стоянки на чудесной ферме, носившей название Марэсфонтейн. Я упомянул, что он являлся буром, но, как можно заключить из его имени и фамилии, по происхождению он был француз, гугенот, как и его предок, имя которого также было Анри Марэ, хотя мне и кажется, что «Марэ» тогда произносилось совсем иначе. Этот предок являлся одним из тех первых представителей этой веры, которые эмигрировали в Южную Африку, чтобы избежать жестокости Людовика XIV в период отмены Нантского эдикта.[1]

Никто не делает больше, чем ему надо для пропитания и удовлетворения эмоциональной сферы. Ни на коготь. И не понимает больше, чем имеет смысл понимать — для тех же надобностей.

В отличие от большинства буров подобного происхождения, эти особенные Марэ, — а фамилий, звучавших так же, было много, — они никогда не забывали свое происхождение. И в самом деле, от отца к сыну передавалось знание французского языка и между собой они обычно разговаривали по-французски. Во всяком случае, обыкновением Анри Марэ, который был чрезмерно религиозен, было прочитывать главу из Библии (что является, или являлось, непременной утренней привычкой буров) не на ломаном голландском, а на чистом старо-французском.

Очень по-человечески, не правда ли?

У меня даже есть именно та книга, из которой он обычно читал: я купил ее по случаю вместе с другими предметами на рынке в Марицбурге во время аукциона.

Получается, у Катьки запрос по эмоциям намного выше, чем у собратьев, и кошачьих вообще. Ей, чтобы быть счастливой, требуется масса впечатлений, а главное — переработанного опыта. Она хочет решать задачи, усложняющиеся с каждым днем. «Дано: нашей «десятке» для полного счастья надо быть сообразительной. Вопрос: чем это спровоцировано?».

В последний раз голову Катьке сканировали полтора месяца назад. Чип сидел криво, некоторые связи не просматривались, какие-то установились нечетко. В том числе и выход на центр послушания, между прочим. Могло там еще что-то прирасти или отвалиться? Допустим. «Решено — завтра же голову под сканер! Но даст ли новая информация наводку как решать задачу с рыжиками?».

Я припоминаю теперь, что, когда раскрыл тот толстый том, переплетенный в добротную оленью кожу, и обнаружил, кому книга принадлежала, то у меня хлынули слезы… Не осталось даже тени сомнения, чья это книга, ибо, как это было принято в старину, в нее вшили несколько форзацев для записи важных событий в жизни ее владельца. Первые записи, сделанные самим Анри Марэ, предком, представляли собой описание того, как он и его соотечественники были изгнаны из Франции, а его отец расстался с жизнью в результате религиозных преследований. После этого следовал длинный реестр бракосочетаний, рождений и смертей, продолжавшийся из поколения в поколение, а среди них — несколько заметок, рассказывавших о таких событиях, как изменение местожительства семьи… Все писалось на французском языке.

Запищал мобильный. Катька на секунду полупроснулась, но только чтобы улечься поудобнее.

— Уважаемый коллега! Ты где? И увидим ли мы тебя сегодня?

К концу реестра появляется запись о рождении Анри Марэ, которого я знал, увы, слишком хорошо, и его единственной сестры. Затем написана его женитьба на Мари Лабюшан, как было подчеркнуто, тоже из семьи гугенотов. И в следующем году — рождение Мари Марэ, моей Мари, а после длительного промежутка, ибо дети больше не рождались, смерть ее матери. Сразу же, ниже, появляется такой любопытный пассаж:

— Я дома. На фирму заеду часам к девяти, буквально на пару минут.

«3 января 1836 года. Я покидаю эту негостеприимную страну, желая освободиться от проклятого правительства Британии, как мои предки освободились от того дьявола — Людовика XIV. Долой королей и тиранических министров! Да здравствует свобода!» Все это очень ярко показывало характер и мировоззрение Анри Марэ, а также и чувства, царившие среди переселенцев-буров той эпохи.

— Нет, это несерьезно, — Шаронов, судя по всему, огорчился. — А знаешь… Я сейчас к тебе подскочу!

Таким образом заключался реестр и заканчивалась история Марэ этой записью в Библии, ибо эта ветвь их семьи теперь усохла. Ее последнюю главу я расскажу дальше…

— Только без собаки! — выпалил Павлов.

В моем официальном знакомстве с Мари Марэ не было ничего выдающегося. Я не спасал ее от нападения диких зверей и не вытаскивал из бушующей реки, как это бывает в романах. В действительности мы обменивались своими юными мыслями за небольшим, но чрезвычайно массивным столом, который некогда выполнял функции чурбана для рубки мяса. Даже и сейчас я вижу сотни рубцов, прорезавших поверхность этого стола, особенно в том месте, где обычно сидел я.

— Какой собаки? Откуда у меня на работе собака?

Однажды, через несколько лет после приезда моего отца в Кап[2], хеер Марэ появился возле нашего дома в поисках, помнится, пропавших быков. Тогда Марэ был худым бородатым мужчиной с довольно дикими, близко посаженными глазами и порывистыми, нервными жестами, ни в малейшей степени не похожим на бура, во всяком случае, именно таким я припоминаю его. Отец принял его вежливо и пригласил остаться пообедать, что он охотно сделал.

— Да, я не подумал. Ну, заезжай. А вообще — зачем? Что-то случилось?

Они разговаривали по-французски, на языке, который хорошо знал мой отец, хотя и не употреблял его много лет. Мосье Марэ было приятно встретить человека, разговаривавшего по-французски и, хоть его вариант языка был двухсотлетней давности, а у моего отца в основном книжный, они болтали если не точно, то бойко.

— Груб и негостеприимен, — заключил Шаронов. — Замкнут, подавлен. Нетрезв? Да и пес с тобой. А я тут выяснил кое-что насчет твоей последней работенки. Интересный оказался заказец. Чисто западня на Слонопотама. В смысле — влететь мог только крупный, сильный и глупый зверь. Вроде некоторых.

В ходе беседы мосье Марэ, указав на меня, — маленького, со щетинистыми волосами и острым носом юнца, — спросил отца, не хочет ли он научить меня французскому языку. Тот ответил, что он иного и не хочет. «Хотя, — добавил он строго, — судя по моему собственному опыту изучения латыни и греческого, я сомневаюсь в его способностях к языкам».

— Приезжай немедленно! — сказал Павлов, усилием воли отдергивая руку, тянущуюся к бутылке.

Однако, договоренность была тут же достигнута: два дня в неделю, с ночевкой, я должен проводить в Марэсфонтейне и изучать французский у репетитора, которого мосье Марэ нанял, чтобы обучать свою собственную дочь этому языку и другим предметам. Я припоминаю, что отец согласился платить часть жалованья репетитору, что вполне соответствовало взглядам бережливых буров.

С улицы в прихожую Павлов зашел первым. Катьки не было видно. Завлаб отщелкал «ко мне», из-за косяка высунулась настороженная морда.

Таким образом, в ближайшее время я и отправился туда, причем весьма охотно, ибо на вельде между нашим постом и Марэсфонтейном встречалось много дроф, не говоря уже об антилопах, и мне было разрешено взять с собой ружье, которым уже в те далекие дни я прекрасно владел… Итак, в назначенный день я ехал верхом в Марэсфонтейн, сопровождаемый всадником, готтентотом Хансом, о котором я мог бы многое рассказать…

— Я так и думал! — воскликнул Шаронов, протискиваясь мимо Павлова и снимая плащ. — Котами меня еще не травили. Но надо ведь когда-то начинать!

По дороге я развлекался отличной охотой, достигнув места, изобиловавшего дрофами и антилопами, одну из которых мне удалось подстрелить.

— Засаду устроила, — констатировал Павлов без особого сожаления. — На всякий пожарный случай. Освоилась, значит. Признала дом своим.

Вокруг Марэсфонтейна раскинулся персиковый сад, именно тогда засыпанный чудесными розовыми цветами и, когда я медленно проезжал по нему, поскольку не был уверен в правильности маршрута, вдруг передо мною появилось долговязое дитя, одетое в платье, точно соответствовавшее своим цветом персиковым цветам… Я как сейчас вижу ее темные волосы, ниспадающие на спину, и большие застенчивые глаза, смотрящие на меня из-под козырька натянутого на голову голландского кепи. Поистине, она казалась сплошными глазами, как птичка ржанка, во всяком случае, тогда я вряд ли заметил что-либо другое: только глаза…

— Привет, мясо! — бросил Шаронов кошке. — А ты хорошо смотришься в интерьере! Прав был твой папочка — создаешь уют.

Я остановил своего пони и глазел на нее, чувствуя себя весьма неловко и не зная, что сказать. Некоторое время и она так же смотрела на меня, по-видимому, немного встревоженная неожиданной встречей, а потом заговорила очень мягким и приятным голосом, но с некоторым напряжением.

— Мясо? — Павлов это слово расслышал, но хотелось переспросить. В институте так называли кандидатов на переработку. Не мясо, конечно, из них выходило — кормовая мука. Хотя, если верить слухам, однажды Шаронов какого-то своего мутанта списал целиком, а сдал покусочно и с недовесом.

— Вы маленький Аллан Квотермейн, который приехал учить вместе со мной французский? — спросила она по-голландски.

— Самое что ни на есть, — сказал Шаронов. — Красивое такое рыжее мясцо. А я предупреждал.

— Конечно, — ответил я на том же языке, — но почему это вы, мисс, называете меня маленький? Ведь я выше, чем вы, — добавил я негодующе, ибо, когда я был юным, мой недостаток роста всегда являлся для меня самым больным местом.

— Слушай… Это правда, что ты один свой образец съел?

— Я не уверена в этом, — возразила она. — Однако, слезайте с лошади и мы померяемся ростом здесь, на этой стене.

Шаронов типично собачьим манером повернул в сторону коллеги один глаз, а за глазом уже — голову.

— Не уходи от темы, — буркнул он. — Ну, съел. Частично. И не в одиночку, а рабочую группу привлек. Я разозлился тогда очень, когда вояки модель забраковали. И устроил первобытный отходняк по ушедшему другу. Угостил и прижизненных врагов покойного. Некий полковник Бондарчук потом блевал целый час. Когда его просветили, кем именно водочку закусывал.

И вот я спешился и, когда она удостоверилась, что на моих ботинках нет каблуков, — а я носил тогда сделанную из сыромятной кожи обувь, называемую бурами вельшоон, — она взяла грифельную доску, которая была при ней, — припоминаю даже, что доска была без рамки и просто представляла собой кусок кровельного материала, — и, положив ее плотно на мои щетинистые волосы, которые и тогда, как и теперь, торчали во все стороны, сделала остро отточенным карандашом глубокую отметку на мягком песчанике стены.

Катька вышла из гостиной, осторожно Шаронова обнюхала и села рядом с Павловым — на случай, если гость попробует хозяина загрызть. Не нужно было заканчивать биотех, чтобы понять ее мотивы, тут и ребенок бы догадался. Шаронов кошачий демарш проигнорировал.

— Съедобно было?

— Ну, вот, — сказала она, — все сделано правильно. Теперь, маленький Аллан, ваша очередь измерить меня.

— Да как сказать. Нормальная собачатина. Психологически жрать невоможно, а физиологически очень даже. Это был такой «Молот», ты вряд ли слышал. Прекрасный зверь. И он теперь во мне, — Шаронов похлопал себя между животом и сердцем. — Сколько лет прошло, а я наоборот, все лучше его чувствую. И когда нужно по жизни озвереть, просто выпускаю дух умершего на волю.

И я измерил ее, но увы! Она оказалась выше меня на целых полдюйма.

— Ты это серьезно?.. — Павлов даже назад подался, чем Катьку насторожил и заставил подобраться чуть ли не в боевую позицию.

— Вы стоите на цыпочках, — сказал я с досадой.

— Бухой, — сказал Шаронов, — протрезвейте чуточку, а?

— Маленький Аллан, — ответила она, — стоять на цыпочках было бы ложью перед добрым Богом, а когда вы узнаете меня получше, вам станет ясно, что, хотя у меня и ужасный характер и множество других грехов, я никогда не лгу.

— Да я ничего вроде бы.

Думаю, что я выглядел тогда униженным и подавленным, потому что она продолжала в своей важной манере взрослого человека:

— Тогда пойдем, — Шаронов повернулся и ушел в гостиную, оставив Павлова с Катькой по-дурацки таращиться и напрягаться.

— Почему же вы сердитесь на то, что Бог сотворил меня более высокой? Тем более, что, как говорил мой отец, я на несколько месяцев старше вас. Впрочем, не перейти ли нам на «ты»? Гораздо удобней! Иди сюда, давай напишем наши имена возле этих отметок, так что через год или два ты сможешь увидеть, как перерос меня…

Зазвенело в баре стекло, подъехало к столу поближе кресло.

Затем она грифелем нацарапала «Мари» напротив своей отметки, очень глубоко, чтобы надпись могла сохраниться, как сказала она тогда; после чего я написал «Аллан» рядом со своей отметкой.

— О-о, да ты опять закурил, уважаемый коллега! — раздалось из комнаты. — Хреново тебе, значит!

— Вот такие у нас друзья, — сказал Павлов кошке. — Ладно, ты со мной, или как?

Увы! Лет двенадцать назад мне представился случай еще раз побывать в Марэсфонтейне… Дом уже давно был отстроен заново, но именно эта стена осталась. Я подъехал и осмотрел ее, там еще с трудом можно было рассмотреть имя Мари рядом с маленькой черточкой. Мое же имя исчезло, ибо за прошедшие годы песчаник осыпался. Остался только ее автограф, и я почувствовал себя даже еще хуже, чем когда рассматривал старую Библию на рыночной площади в Марицбурге.

Шаронов разглядывал тот самый «Курвуазье».

Я помню, что тогда поспешно умчался оттуда, даже не остановившись, чтобы узнать, в чьи руки перешла эта ферма. Я скакал через персиковый сад, где деревья, возможно те же самые, а может быть, и другие, были в полном цвету, так как время года было то же, что и тогда, когда я впервые встретил Мари, и я не натянул поводья, пока не проскакал полдесятка миль.

— Ты же за рулем, — сказал Павлов.

Могу утверждать, что Мари всегда оставалась на полдюйма выше меня ростом, а вот насколько она была выше разумом и духом, сказать невозможно…

— Мне начальник ГАИ разрешил. Мы теперь друзья до гроба, я его суку крыть буду.

Когда мы покончили с нашим взаимным измерением, Мари собралась вести меня к дому, делая вид, что впервые заметила мои охотничьи трофеи.

— Крыть? В каком смысле? Чем?

— Это ты застрелил их всех, Аллан Квотермейн? — спросила она.

— Матом! Естественно, Бабаем. Щенки от лауреата Государственной премии, член-корреспондента, секретного ученого и прочая… Я не много на себя взял? — гость выразительно помахал бутылкой.

— Да, — гордо ответил я, — я убил их четырьмя выстрелами, а дрофы, между прочим, летели, а не сидели, и это больше, чем смогла бы сделать ты, хотя ты и выше меня ростом, мисс Мари…

Павлов только рукой махнул. Коньяк он хотел отдать генералу, но после сегодняшнего представления это вряд ли имело смысл.

— О, сколько нам открытий… — проворковал Шаронов, и вытащил пробку. — Чудных! Открыли. Налили. М-м… Будь здоров. М-м… Да. Все-таки это не для русского человека. Короче, уважаемый коллега. Ты свою красавицу, что, на представление возил? Хотел министра впечатлить? И пока он будет от восторга чумной, выбить разрешение вести работы по гражданке дальше?

— Не знаю, — ответила она задумчиво, — и я могу очень хорошо стрелять из ружья, потому что мой отец учил меня этому, но я никогда не стреляла бы в живые существа, если бы не вынуждена была к этому голодом, ибо, полагаю, что убивать — жестоко. Но, конечно, с мужчинами дело обстоит иначе, — поспешно добавила она, — и несомненно в один прекрасный день ты станешь великим охотником, Аллан Квотермейн, поскольку ты уже сейчас можешь так хорошо попадать в цель.

— Уже началось… — Павлов закрыл лицо руками.

— Я надеюсь, что так и будет, — ответил я, краснея от ее похвалы, — ибо я люблю охотиться… И разве имеет значение то, что я убил нескольких диких животных, когда их так много вокруг? Ведь этих я подстрелил, чтобы угостить твоего отца и тебя!

— Ничего еще не началось. Во всяком случае, Бондарчук шефу не звонил точно. Может, его уже расстреляли? — предположил Шаронов, весело скалясь. — И что там случилось, на представлении?

— Тогда ступай и отдай их отцу. Он поблагодарит тебя, — и она повела меня через ворота в стене из песчаника во внутренний двор, где находились дворовые службы, конюшни, в которых содержались ночью ездовые лошади и лучший племенной скот, а в конце стоял длинный одноэтажный дом, построенный из камня и побеленный известкой; перед домом располагалась веранда.

— Министр не впечатлился. Скорее наоборот.

На этой широкой веранде, которая как бы господствовала над расстилавшимся кругом великолепным ландшафтом с густыми зарослями мимоз и других тропических растений, сидели двое мужчин, попивая крепкий кофе, хотя еще не было десяти часов утра.

— Еще бы. Да его буквально изнасиловали этими твоими рыжиками!

Услышав звук лошадиных копыт, один из них, минхеер Марэ, которого я уже знал, поднялся со своего обтянутого кожей кресла. Он был, как я уже, кажется, говорил, ничуть не похож на флегматичных буров ни внешностью, ни характером, а скорее являлся типичным французом, хоть и ни один член его рода не ступал на почву Франции за последние сто пятьдесят лет. Вообще-то я обнаружил это уже значительно позднее, а в те дни почти ничего не знал о французах…

Павлов откинулся на спинку дивана. Ему опять захотелось уснуть и проснуться другим человеком. Свободным. Независимым. Счастливым.

Его компаньон тоже был француз по имени Леблан, но совершенно иного типа. Невысокий, плотный. Большая облысевшая голова с бахромой седеющих волос, которые росли прямо над ушами и падали на его плечи, придавая ему вид растрепанного патера с тонзурой[3]. Глаза у него были голубые и слезящиеся, а щеки — бледные, полные и отвисающие вниз. Когда хеер Марэ поднялся, я, будучи наблюдательным юношей, заметил, что мосье Леблан воспользовался подходящей возможностью, чтобы протянуть довольно дрожащую руку и долить в свою чашку что-то из темной бутылки, которая, судя по симпатичному запаху, содержала в себе персиковый бренди.

— Откуда информация? Хотя да, прости, не имеет значения…

— Данные надежные. Гражданку твою заказал большой человек из администрации Президента. Достаточно большой, чтобы заставить кого угодно дать стране хоть угля, хоть птичьего молока… А знаешь, для чего заказывал? Не падай на пол — в подарок!

Это фактически без слов говорило, что бедняга являлся пьяницей и поэтому он, с его воспитанием и способностями, довольствовался скромным постом репетитора на уединенной ферме бура. Несколькими годами раньше, когда он в пьяном виде совершил какое-то преступление во Франции, — я не знаю, что это было, и никогда не узнал, — он бежал в Капскую колонию, чтобы скрыться от неизбежного наказания. Здесь он получил профессуру в одном из колледжей, но через некоторое время явился на лекцию совершенно пьяным и, естественно, потерял свою должность… То же самое случилось и в других городах, пока, в конце концов, он не очутился в отдаленном Марэсфонтейне, где его работодатель, Марэ, терпел его слабость ради интеллектуального общества, в котором он по своей натуре очень нуждался. Так что Марэ смотрел на него как на соотечественника, попавшего в беду, и их обоих крепче всего связывала взаимная и злобная ненависть к Англии и английскому языку, что применительно к мосье Леблану, который в юности сражался под Ватерлоо и даже был знаком с Великим Императором[4], выглядело вполне естественным. В этом отношении дело с Анри Марэ обстояло иначе, но об этом речь пойдет дальше.

Павлов бросил взгляд на Катьку — та полулежала неподалеку и слушала. Так внимательно, будто понимала.

— Была идея осчастливить твоими кисками то ли президентов союзных государств, то ли еще кого близкого по уровню, — продолжал Шаронов. — Деталей не знаю. Может, арабским эмирам в личную охрану. Или какому-нибудь турк-менбаши для оживления интерьеров дворца. Министр, понятное дело, возражал, но на него крепко наступили, как они это умеют. И шефу нашему тоже… Отдавили самолюбие. И все замкнулось на некоего завлаба. Есть у нас один, вроде динозавра, туша большая, мозги крохотные. А динозавр вместо того, чтобы отказаться делать непрофиль, с головой окунулся в работу! Тебе шеф не намекал, мол трудно будет, сложно, вряд ли получится, и вообще на фига «К10» брать на себя гражданку?

— О, Мари, — сказал Анри Марэ по-голландски, — итак, наконец-то ты нашла его, — и он кивнул в мою сторону, добавив тут же. — А для тебя это лестно, молодой человек. Обрати внимание, эта мисс сидела битых два часа на солнцепеке, ожидая тебя, хоть я и убеждал ее, что ты приедешь не раньше десяти часов, поскольку твой отец говорил, что раньше, чем отправиться в путь, ты обязательно должен позавтракать. Ладно, это вполне естественно, ведь она здесь одинока, а возраст у тебя подходящий, хоть и происхождение у вас разное, — и его лицо почему-то нахмурилось, когда он произносил эти слова.

Павлов мотнул головой.

— Отец, — ответила Мари, чей яркий румянец я мог разглядеть даже в тени от козырька ее кепи, — я не сидела на солнцепеке, а была в тени персикового дерева. К тому же я решала задачи, которые мосье Леблан написал на моей грифельной доске. Посмотри, вот они здесь, — и она приподняла доску, покрытую фигурами, несколько смазанными трением о мои щетинистые волосы и ее кепи…

— Должен был! — настаивал Шаронов.

— Там ведь нечего выдумывать, — сказал Павлов уныло. Он уже знал следующую фразу коллеги. — Возьми исходник, чуть распусти в одном месте, немного зажми в другом. Перекрась. И готово. Это понятно любому идиоту. Даже из администрации Президента. Вывод был бы: не смогли, значит, не хотим. Вот почему на меня и не давили. Наверное. Я так думаю.

Тогда вмешался мосье Леблан, говоря по-французски, смысл чего я понял, ибо мой отец преподал мне основы этого языка, а я обычно легко схватывал современные языки. Во всяком случае, я уловил, что он спросил, не являюсь ли я маленькой «английской свиньей» (кошон англе), которую он за его грехи должен обучать. Он добавил, что это, видимо, именно так, потому что, когда я вежливо снял шляпу, мои волосы стояли на голове дыбом, как это обычно бывает со щетиной на спине свиньи.

— Выдумывать нечего, а ты, тем не менее, заказ слил! — выдал ожидаемую реакцию Шаронов. — Одаренно.

— Перестарался. А может, судьба.

Всего этого было для меня слишком много, и раньше, чем кто-либо успел заговорить, я ответил по-голландски, так как ярость сделала меня красноречивым и смелым.

— Я от тебя помру однажды. Судьба… Дальше слушай. Пару месяцев назад случилась большая стирка наверху. Кое-кого спустили с небес на землю. Понял? Сам вычисли, кто заказывал музыку, то есть, рыжиков…

— Да, я — это он, но, минхеер, если вы должны стать моим учителем, я надеюсь, что вы больше не станете называть меня английской свиньей!

— А… Понимаешь, я не интересуюсь политикой… — сказал Павлов виновато.

— Да ну, гамен, умоляю, скажи, что произойдет, если я буду настолько смел, что повторю сказанную о тебе истину?

— Так она заинтересовалась тобой!!! — заорал Шаронов. Задремавшая было Катька вскочила на ноги. — Чисто по классике! Ты идиот! Заказ сам собой испарился! Министр счастлив! Шеф в восторге! А ты! Вместо того, чтобы держать нос по ветру! Чуять подтекст! И радоваться! И делать вид, что самый умный! И стричь купоны! Полез к министру с трехцветной кошкой наперевес! Как он только в обморок не грохнулся от унижения…

— Я думаю, минхеер, — ответил я, побледнев от гнева при этом новом оскорблении, — я думаю, произойдет то же, что и с этой антилопой, — и я показал пальцем на дичь за седлом Ханса. — Я имею в виду то, что застрелю вас.

— Фу! — Павлов условной отмашкой усилил серьезность приказа. Катька уже прицеливалась вывалить гостя из кресла на пол. Для начала.

— Черт возьми, это дитя довольно-таки храброе! — воскликнул мосье Леблан, явно изумленный.

Поведение, «Клинку» не подобающее, даже распущенной гражданской версии. Но то ж Катька.

С этого момента, могу добавить, он относился ко мне с должным уважением и никогда больше при мне не оскорблял мою страну.

Шаронов обернулся к кошке и с редкостно человечной для себя интонацией произнес, глядя ей прямо в глаза:

А затем вмешался Марэ, говоря по-голландски, чтобы я мог его понять.

— Ты очень красивая. И умная. И похоже, немножко стерва. Завтра тебя убьют. Это будет неправильно.

— Это вас следует назвать свиньей, Леблан, а не этого парня, потому что уже в такую рань вы ухитрились напиться пьяным. Посмотрите! Бутылка бренди уже наполовину пуста. И это такой пример вы показываете юноше? Поговорите таким образом еще раз и я вышвырну вас подыхать от голода в вельде. Аллан Квотермейн, хоть я, как ты возможно слышал, и не люблю английский язык, все же я прошу у тебя прощения. Я надеюсь, ты простишь слова, сказанные этим горьким пьяницей, который думал, что ты их не поймешь, — и Марэ, сняв шляпу, отвесил мне низкий поклон, причем в такой высокопарной манере, как его далекие предки могли делать это перед самим королем Франции.

Катька попятилась, и вновь у Павлова возникло ощущение, будто она понимает больше, чем положено кошке. Даже «Клинку». Даже гражданской версии.

Лицо Леблана стало мрачным. Он поднялся и ушел нетвердой походкой. Как я узнал потом, он окунул голову в кадку с холодной водой и влил в себя пинту свежего молока, которое для него обычно являлось противоядием после чрезмерного употребления крепких напитков. Во всяком случае, когда через каких-нибудь полчаса он появился опять, чтобы начать наш урок, Леблан был совершенно трезв и весьма любезен.

— Хорошие девочки попадают на небо, — сказал Шаронов и налил себе еще. — Зато плохих девочек пускают куда угодно. Прощай, Катя.

Когда он ушел, а мой детский гнев был умиротворен, я передал хееру Марэ приветствие от отца, а также преподнес ему антилопу и птиц, причем последнее, кажется, доставило несравненно большее удовольствие, чем первое.

У Павлова защемило сердце — такое же «прощай» он слышал на полигоне. Завлаб подозвал кошку, усадил рядом и обнял за шею.

Затем мои седельные сумки внесли в мою комнату, маленькую буфетную рядом с такой же комнатой, занятой мосье Лебланом, а Ханса отослали поставить лошадей с другими, принадлежащими ферме, крепко стреножив их, чтобы они не смогли убежать домой.

— А я и вправду мог настричь купонов, — признался он. — Мне шеф почти открытым текстом выдал — мол надо забыть рыжиков и готовиться к повышению.

Проделав это, хеер Марэ показал мне комнату, в которой должны будут проходить наши уроки, одну из так называемых ситкаммер, или гостиных, которых в этом доме было две. Я припоминаю, что пол в ней был сделан из «дага», то есть из материала муравейника, смешанного с коровьим навозом, куда добавили тысячи персиковых косточек, когда эта смесь еще была влажной, дабы пол сопротивлялся давлению обуви — грубое, но весьма действенное усовершенствование и нельзя сказать, что неприятное для глаза.

— Но ты, дубина, их полюбил, и решил любой ценой выпустить в народ… Уффф, сколько ни пью французский, ни черта его не понимаю. Вероятно, культурки не хватает. А попроще нет отравы? Для выходцев из низов?

Что касается остального, то там было одно окно, открывавшееся на веранду, которое в этом ярком, солнечном климате пропускало затененный, но достаточный свет, особенно благодаря тому, что оно всегда было открыто. Потолок был сделан из неоштукатуренного камыша; в углу стоял большой книжный шкаф, содержавший многие французские книги, в большинстве собственность мосье Леблана, а в центре комнаты стоял массивный, грубый, изготовленный из местного желтого дерева стол.

— Сам поищи в баре… Ты прав, я рыжиков полюбил. А сегодня я еще понял, что они должны быть. Просто быть, понимаешь? Жить на свете. Продаваться в зоомагазинах. Катька так нравится людям! Нужно продолжать исследования и развивать именно эту линию. Говорю тебе — судьба.

Я припоминаю также цветную литографию, изображавшую великого Наполеона, командующего в какой-то победной для него битве, сидящего на белом коне и размахивавшего маршальским жезлом над грудами убитых и раненых. Рядом же с окном — укрепленное к камышу крыши гнездо парочки краснохвостых ласточек, таких милых созданий, что несмотря на создаваемый ими беспорядок, они вызывали бесконечное восхищение у Мари и меня в перерывах наших занятий.

— Судьба вам завтра явится, — издали пообещал Шаронов, перебирая бутылки. — Одному с косой, другому с приказом по институту. Кому покажется больнее, не берусь предположить.

— Думаешь, это конец?

Когда в тот день я застенчиво вошел в это скромное место и начал в одиночестве обдумывать свое положение, внезапно мое внимание привлек странный звук, похожий на кашель, который, казалось, исходил из темного угла за книжным шкафом. Удивленный этим, я осторожно подошел туда и обнаружил одетую в розовое фигуру, стоящую в углу, как наказанный ребенок, с головой, упертой в стену и тихо плачущую.

— Не то слово. Карьеристы жестоки. И неповиновение воспринимают как личную обиду. У нас и шеф, и министр именно такие. А ты им сегодня в рожи плюнул. Готовься к худшему. Предупреждаю сразу: я тебе помогать буду. Попробую зайти с торца — по линии Академии Наук.

— Мари Марэ, почему ты плачешь? — спросил я.

— Лучше по линии начальника ГАИ.

— Она повернулась ко мне, отбросила назад локоны длинных черных волос, свисавших ей на лицо, и ответила:

— Ух! — Шаронов едва не подпрыгнул. — Ну, Павлов! Можешь ведь! Можешь соображать когда хочешь! Это мы тоже задействуем.

— Аллан Квотермейн, я плачу от стыда, за тебя и за наш дом, стыда, в котором повинен этот пьяный француз.