Я достиг своего лагеря, закурил трубку и, чтобы как-нибудь отвлечь свои мысли, принялся делать подсчеты в своей записной книжке. Внезапно я услышал адский шум. Подняв голову, я увидел Мазапо, бегущего по направлению ко мне с быстротой, какую нельзя было ожидать от такого толстяка. За ним гнались свирепого вида палачи, а позади бежала озверевшая толпа.

— Смерть преступнику! — неслись дикие крики.

Мазапо добежал до меня. Он бросился передо мною на колени и пролепетал задыхающимся голосом:

— Спаси меня, Макумазан. Я невинен. Это Мамина, колдунья! Мамина…

Но это были последние его слова. Палачи набросились на него, как собаки на оленя, и потащили его от меня. Я отвернулся и закрыл глаза рукой.



На следующее утро я покинул Нодвенгу, не попрощавшись ни с кем. Последние события так повлияли на меня, что я жаждал перемены обстановки. Скауль и один из моих охотников, однако, остались, чтобы собрать скот, который мне еще причитался.

Спустя месяц они догнали меня в Натале, приведя с собою скот, и рассказали, что Мамина, вдова Мазапо, вошла в дом Садуко в качестве второй жены. На мой вопрос они добавили, что, по слухам, Нэнди неодобрительно отнеслась к выбору своего мужа, считая, что Мамина не принесет ему счастья. Но Садуко казался таким влюбленным в Мамину, что Нэнди подавила все свои возражения и на вопрос Панды, дает ли она свое согласие, ответила, что хотя она и желала бы для Садуко другую жену, которая не была бы причастна к колдуну, убившему ее ребенка, однако она согласна принять Мамину как сестру и сумеет указать ей ее место.

Глава XI. Побег Мамины

Прошло около полутора лет, и снова я очутился в стране зулусов. В полтора года многое изглаживается из памяти, а потому понятно, что за это время я более или менее забыл много подробностей «дела Мамины», как я его называл. Но все эти подробности живо воскресли в моей памяти, когда первое лицо, которое я встретил — в некотором расстоянии от краля Умбези, — была сама прекрасная Мамина. Она сидела под дикой смоковницей, обмахиваясь большим пальмовым листом, и выглядела так же обворожительно, как всегда — наружность ее нисколько не изменилась.

Я спрыгнул с козел фургона и приветствовал ее.

— Доброе утро, Макумазан, — сказала она. — Сердце мое радуется при виде тебя.

— Здравствуй, Мамина, — ответил я просто, без всякого упоминания о своем сердце. Затем я прибавил, взглянув на нее: — Правда ли, что у тебя новый муж?

— Да, Макумазан, мой прежний возлюбленный сделался теперь моим мужем. Ты знаешь, о ком я говорю — о Садуко. После смерти этого злодея Мазапо он не давал мне покоя, и король, а также Нэнди очень просили меня, и я согласилась. Да и, собственно говоря, мне казалось, что Садуко представлял выгодную партию.

Я шел с ней рядом, так как фургоны пошли вперед к месту старой стоянки.

Я остановился и взглянул на нее.

— Тебе казалось? — переспросил я. — Что ты хочешь сказать этим? Разве ты несчастлива?

— Не совсем, Макумазан, — ответила она, передернув плечами. — Садуко очень любит меня — даже больше, чем я этого желала бы, так как из-за этого он пренебрегает Нэнди, а та, конечно, ревнует. Кстати, у Нэнди опять родился сын. Короче говоря, — вырвалось у нее, — я только игрушка, а Нэнди хозяйка дома, а такое положение мне совсем не нравится.

— Если ты любишь Садуко, то тебе это должно быть безразлично, Мамина.

— Любовь, — горько проговорила она. — Пфф! Что такое любовь? Но я тебе уже однажды предлагала этот вопрос.

— Почему ты здесь, Мамина? — спросил я, меняя разговор.

«Это должно занять примерно десять минут, — сказал Эрик, — потом я вернусь. Первый, кого ты услышишь бегущим, буду я».

— Потому что Садуко здесь и, конечно, Нэнди — она его никогда не покидает, а он меня не хочет покинуть. Мы здесь, потому что приезжает королевич Умбелази. Готовится большой разговор, и надвигается великая война — та, в которой многим придется сложить свои головы.

Спустя пять минут он прошёлся два раза вокруг Малой Медведицы по большому кругу. Везде царили тишина и покой.

— Война между братьями, Сетевайо и Умбелази?

Входная дверь оказалась открытой.

— Да, конечно. Для чего же, ты думаешь, мы покупаем ружья, за которые нужно платить скотом? Будь уверен, что не для того, чтобы стрелять дичь. Краль моего отца сделался теперь штаб-квартирой партии «изигкоза», т. е. приверженцев Умбелази, а краль Гикази — штаб-квартирой партии Сетевайо. Бедный отец! — прибавила она со своим характерным пожатием плеч. — Он воображает себя теперь великим человеком с тех пор, как он застрелил слона, но я часто думаю, какой печальный конец ожидает его и нас всех, Макумазан, включая и тебя.

Он крался шаг за шагом вверх по лестнице на второй этаж. В коридоре остановился и прислушался. Кто-то храпел, конечно, в одной из дальних комнат. И более ни звука. Он шёл в третью комнату с правой стороны.

— Меня?! — воскликнул я. — Какое отношение имею я к вашим зулусским спорам?

Он медленно открыл заветную дверь. Закрыл её за собой. Постоял неподвижно полминуты, прислушиваясь к ровному дыханию двух обитателей комнаты.

— Это ты узнаешь, когда все будет кончено!.. Но вот и краль.

В руке он держал жёлтое пластмассовое ведро.

Прежде чем войти в него, я хочу поблагодарить тебя за твою попытку спасти моего несчастного мужа Мазапо.

Его целью был именно Силверхиелм. Но который из двух?

— Я это сделал только потому, Мамина, что считал его не виновным.

Он положил руку на выключатель и задумался. Ошибка стоила бы слишком дорого. Ему требовалось увидеть две вещи. Потом он включил и сразу же выключил свет. Прислушался. Всё то же спокойное дыхание.

— Я знаю, Макумазан. И я тоже считала его невиновным, хотя, как я всегда говорила тебе, я его ненавидела. Но то, что я узнала с тех пор, убедило меня, к сожалению, что он не совсем был невинен. Видишь, Садуко ударил его, и этой обиды он не мог забыть. Кроме того, он ревновал меня к Садуко, как к бывшему моему жениху, и хотел причинить ему зло. Но вот чего я до сих пор не понимаю, почему он не убил Садуко, а ребенка.

Силверхиелм спал, значит, слева. На спине. Розетка для бра над кроватями и лампы на письменном столе находилась под столом.

— Ведь говорили, что он пытался это сделать. Ты помнишь. Мамина?

Он осторожно поставил ведро. Зловоние начало распространяться по комнате. Существовала опасность, что они почувствуют запах во сне и откроют глаза. Он все-таки полез под письменный стол и вскорости нащупал там сетевую вилку. Но одновременно задел ногою стул, так что послышался тихий скрип. Второй парень беспокойно зашевелился. Следовало поспешить, но при этом держать себя в руках, иначе всё провалилось бы. Он вытащил вилку из розетки и медленно выбрался из-под письменного стола. Переставил стулья на середину комнаты. Потом поднял пластмассовое ведро и свободной рукой осторожно нащупал край подушки Силверхиелма. Сейчас о неудаче не могло быть и речи.

— Да, Макумазан, я и забыла. Он действительно пытался убить его, но ему это не удалось. О, теперь я все понимаю… Смотри, вот там идет отец. Я уйду. Заходи как-нибудь сообщить мне новости, которые ты узнаешь, Макумазан. Нэнди старается держать меня в неведении всего, что творится вокруг меня. Ведь я только игрушка, украшение дома. Я только красивая женщина, которая должна сидеть и улыбаться, но не смеет думать.

Он торопливо опрокинул ведро прямо на голову спящего Силверхиелма и вышел, закрыв за собой дверь как можно тише.

Она ушла, оставив меня под впечатлением, что внешний успех в жизни не принес ей, по-видимому, счастья и удовлетворения. Но размышлять долго об этом мне не пришлось — навстречу мне шел, подпрыгивая как козел, старик Умбези, горячо приветствовавший меня.

Пробегая по коридору, он услышал истерический крик Силверхиелма и звук падения мебели в комнате, которую только что покинул. Спустя пятьдесят секунд он снова находился около клюшки для хоккея с мячом и кресла позади закреплённого соответствующим образом комода.

Он был в приподнятом настроении и весь был преисполнен важности. Он сообщил мне, что брак Мамины с Садуко после смерти ее первого мужа оказался для него весьма счастливым обстоятельством.

Я спросил, почему:

Снова звучал только дождь. Эрик посчитал свой пульс указательным пальцем на шее. Пятьдесят ударов, почти состояние отдыха. Это означало, по крайней мере, что тело успокоилось независимо от рассуждений разума о вариантах мести членов совета. Прошло довольно много времени, прежде чем Пьер нарушил тишину, Эрик даже подумал, что он спит.

— Потому что Садуко сделался очень большим человеком и вместе с ним, понятно, что и я, его тесть, сделаюсь великим, Макумазан.

«Ты бросил дерьмо в его комнату?» — поинтересовался Пьер.

Кроме того, Садуко оказался очень щедрым по отношению ко мне. Он получил весь скот Мазапо в виде вознаграждения за потерю своего сына, и он часть стада подарил мне. Таким образом, я сделался богатым человеком. Кроме того, завтра мой краль будет почтен посещением Умбелази и нескольких других его братьев, и Садуко обещал дать мне большое повышение, когда королевич будет объявлен наследником престола.

«Нет, я подошёл к нему и надел ведро ему на лицо».

— Какой королевич? — спросил я.

— Умбелази, Макумазан. Кто же иначе? Умбелази несомненно победит Сетевайо.

«Ты с ума сошёл».

— Почему ты так уверен в этом, Умбези? За Сетевайо стоит тоже большая партия, а если он победит, как бы тебе не оказаться в желудке шакала.

Жирное лицо Умбези вытянулось.

«Вовсе нет. Это худший вариант для Силверхиелма и его обещаний умиротворения».

— О Макумазан, — сказал он, — если бы я это думал, я перешел бы на сторону Сетевайо, несмотря на то, что Садуко мой зять. Но это невозможно. Король любит мать Умбелази больше всех своих жен, и, как я случайно узнал, он поклялся ей, что он будет поддерживать любимейшего своего сына Умбелази. Он обещал сделать все, что может, вплоть до посылки своего собственного полка в случае, если понадобится подкрепление. Говорят также, что Зикали, мудрейший из людей, предсказал, что Умбелази достигнет большего, чем на что он надеется.

«Они поколотят тебя на всю катушку».

— Что такое ваш король? — сказал я. — Соломинка, которая колеблется туда и сюда по ветру, но которая может быть снесена бурей. Предсказание Зикали? Плохо дело, если надеяться только на его пророчества. Но вот что я тебе советую: раз ты уже выбрал партию Умбелази, то и держись ее, потому что измена никогда не доводит до добра — ни при победе, ни при поражении. А теперь не примешь ли ты у меня ружья и порох, которые я привез?

«Силверхиелм всё равно станет посмешищем».

На следующий день я отправился засвидетельствовать почтение Нэнди. Она нянчила своего младенца и была так же спокойна и выдержанна, как всегда. Мы поговорили с ней о печальных обстоятельствах смерти ее первого ребенка, которого она все еще не могла забыть, а затем перевели разговор на политическое положение в стране. По-видимому, она желала по поводу этого мне кое-что сообщить, но в это время в хижину вошла Мамина, без приглашения, и уселась. Нэнди сразу замолчала.

Они засунули Библию между дверной ручкой и дверным косяком. Если бы кто-нибудь попытался открыть библейский замок среди ночи, они успели бы проснуться.

Это, однако, не смутило Мамину, которая принялась болтать о том о сем, совершенно игнорируя главную жену. Нэнди некоторое время терпеливо сносила это, но наконец, воспользовавшись наступившей в разговоре паузой, обратилась к ней решительным и спокойным голосом:

Эрик заснул сразу же и спал без сновидений, пока будильник не заставил его выпрыгнуть из кровати и инстинктивно схватиться за клюшку.

— Это моя хижина, дочь Умбези, и это ты отлично помнишь в тех случаях, когда вопрос идет о том, кого посещает наш общий муж Садуко, тебя или меня. Не можешь ли ты припомнить это и теперь, когда я хочу поговорить с белым предводителем Макумазаном, который был так любезен посетить меня?

Сейчас настал день после Монашеской ночи. Эрик достал красную рубашку, чтобы кровь не слишком бросалась в глаза, когда, вероятно, случится неизбежное.

У Мамины засверкали глаза от злости, и она вскочила при этих словах как ужаленная. Я должен признаться, что никогда не видел ее более прекрасной.

Но за завтраком старший по столу Силверхиелм отсутствовал. В остальном всё выглядело как обычно. Народ посматривал на Эрика тайком, но в этом не виделось ничего странного, скорей всего их удивляло, что он, вопреки всем ожиданиям, остался целым и невредимым после Монашеской ночи.

— Ты оскорбляешь меня, дочь Панды, — вскричала она, — как ты всегда пытаешься это делать, потому что ты завидуешь мне!

— Прости, сестра моя, — ответила Нэнди. — Почему бы мне, главной жене Садуко и дочери короля Панды, завидовать дочери Умбези, которую нашему мужу угодно было взять в свой дом только для забавы?

Хотя история с жёлтым ведром уже начала распространяться по школе. Потому что, когда Эрик шёл из столовой, к нему подошли двое из первого класса гимназии и спросили, правда ли, что он фактически вылил дерьмо в лицо Силверхиелма. Эрик ответил, что он, естественно, не мог сделать ничего подобного с руководителем Совета. Хотя, с другой стороны, речь, наверное, шла о том самом дерьме, которое Силверхиелм пытался бросить ему в лицо, но промахнулся.

— Почему? Да потому, что ты знаешь, что Садуко любит мой мизинец больше, чем все твое тело, хотя ты и королевской крови и родила ему детенышей, — ответила Мамина, недобрым взглядом посмотрев на ребенка…

А потом он подмигнул первоклассникам и быстро выскочил из столовой.

262

Истории с дерьмом, таким образом, уже к обеду предстояло распространиться. С естественной массой домыслов и фантастических деталей. Это означало, что после обеда, в крайнем случае ужина, члены совета постараются изловить его для расправы. Но что именно они задумали сделать?



После обеда уроки шли своим чередом. Ему вернули вторую контрольную за этот семестр с отметкой «ВА», стало быть, он успел за полгода восполнить свои пробелы в математике. Да и вообще, теперь не ожидалось плохих отметок, поскольку времени под арестом более чем хватало, чтобы наверстать физику и химию.

— Может быть, и так, дочь Умбези. У мужчин бывают разные вкусы, и ты, несомненно, очень красива. Но я хочу спросить тебя одно — если Садуко тебя так любит, почему же он так мало доверяет тебе, что если тебе хочется узнать о каком-нибудь важном деле, то тебе приходится подслушивать у моих дверей, как это было, например, вчера?

— Потому что ты его учишь не советоваться со мной. Ты ему наговариваешь на меня, уверяя, что та, которая изменила одному мужу, изменит и другому. Ты внушаешь ему, что я годна только, чтобы служить игрушкой, а не быть его товарищем, хотя я умнее тебя и всех членов вашей семьи, вместе взятых. Погоди, ты в этом еще когда-нибудь убедишься.

Но мысли о предстоящей расплате не могли его не тревожить. Самое главное, что ему теперь предстояло, — никоим образом не утратить лица в противостоянии Силверхиелму. Небольшая или даже приличная трёпка не лишила бы Эрика морального преимущества. Но понимал ли это свежеиспеченный префект? Какого рода УНИЖЕНИЕ он спланировал? Имелся ли у совета вариант мести вообще? Принцип «око за око, зуб за зуб» был маловероятен. Придя к власти на волне критики реалистов, буквально с первого дня получить такой облом… Впервые в истории Щернсберга. За чьей еще спиной могли более смеяться?

— Да, — ответила невозмутимо Нэнди, — я внушаю ему все это и рада, что в этом отношении Садуко слушается меня. Я уверена, что мне придется испытать много неприятностей из-за тебя, дочь Умбези. Но непристойно пререкаться нам при белом предводителе, а потому я еще раз повторяю тебе: это моя хижина, и я хочу говорить наедине с моим гостем.

Силверхиелм не пришёл также и на обед. Школа уже бурлила от подробных сведений о подвиге Эрика. Он, конечно, отнекивался на словах, но подтверждал гипотезы выражением лица.

— Я ухожу, я ухожу, — задыхаясь от злобы, проговорила Мамина. — Но я предупреждаю тебя, что Садуко узнает об этом.

Скорей всего, после ужина ему предстояло держать ответ за свой ночной поступок. Ясно, мстители могут подождать до наступления темноты. А вот полезут ли в комнату, где можно нарваться на клюшку? Хотя почему нет, если двое недавних узников мыслили о дымных факелах со склада самообороны.

— Конечно, он узнает, потому что я сама расскажу ему, как только он придет.

И потому надобно, полагал Эрик, спровоцировать столкновение сразу же после, а лучше во время вечерней трапезы. У всех на глазах. Он покажет зрителям, что не боится кулаков префекта. А завести Силверхиелма не составляло труда. Если бы он явился, конечно.

Но Мамина уже исчезла, выскочив из хижины, как кролик из норки.

И Силверхиелм явился. Он уже сидел за столом, когда Эрик, как ни в чем не бывало, вступил в наполовину заполненный зал. По пути к своему месту он приостановился за спиной префекта и буквально кожей ощутил напряженную тишину зала.

— Прошу прощения, Макумазан, за то, что произошло здесь, — сказала Нэнди, — но было необходимо проучить Мамину, чтобы она узнала свое место. Я не доверяю ей, Макумазан. Я думаю, она больше знает о смерти моего ребенка, чем говорит. Она хотела тогда отделаться от Мазапо, ты можешь, конечно, догадаться, почему. Я думаю тоже, что она навлечет позор и беду на голову Садуко, которого она очаровала своей красотой, как она очаровывает всех мужчин, может быть, даже и тебя, Макумазан? Но поговорим о чем-нибудь другом.

Потом демонстративно и шумно втянул носом воздух.

Я охотно согласился с этим предложением. И мы принялись говорить о положении в стране и об опасностях, грозивших всем и в особенности королевскому дому. Положение дел очень тревожило Нэнди; у нее была светлая голова, и она с опаской взирала на будущее.

«Странно, — сказал он. — По-моему, здесь пахнет дерьмом. Вам не кажется? — Этот вопрос был адресован публике. — Неужели ты не помылся как следует, Силверхиелм?»

— Ах, Макумазан, — сказала она при прощании, — как бы я желала быть женою человека, не желающего стать большим, и как я желала бы, чтобы в моих жилах не текла царская кровь.

Народ разразился приступом смеха. Большинство, видимо, просто не смогло удержаться, несмотря на опасность конфронтации с префектом. Кое-кто, осекаясь, прикрывал рот ладонями.

На следующий день прибыл королевич Умбелази в сопровождении Садуко и нескольких видных зулусов. Они прибыли без всякого шума, без бросавшегося в глаза конвоя, но Скауль рассказал мне, что, по слухам, ближний лес кишел солдатами, приверженцами партии изигкоза. Посещение Умбелази было объяснено якобы желанием приобрести у Умбези молодых бычков и телок какой-то редкой белой масти.

Силверхиелм вскочил и голосом, в котором сквозь истерические нотки проглядывало едва сдерживаемое желание расплакаться, закричал, что Эрик должен пойти, и сесть, и заткнуться, и что они, конечно, позаботятся об Эрике быстрее некуда.

Но не в характере Умбелази было притворяться. Очутившись в крале и сердечно поздоровавшись со мной, он открыто заявил мне, что прибыл сюда в целях сговориться о сплочении его партии и о плане будущих действий.

«Ладно, успокойся, — ответил Эрик, — я просто подумал, что тебе стоило помыться получше, раз уж ты сидишь за столом и всё такое».

В течение последующих двух недель то и дело приезжали и уезжали депутаты различных племен. Я охотно последовал бы их примеру, т.е. уехал бы, потому что чувствовал, что могу оказаться втянутым в очень опасный водоворот. Но я принужден был дожидаться платы за привезенный мною товар, которая, как всегда, состояла в скоте.

А потом он повернулся и пошёл, демонстративно принюхиваясь, по проходу между столами под аккомпанемент новых взрывов смеха.

Умбелази часто вел со мной беседу, подчеркивая свое дружеское расположение к англичанам Наталя, которое он обещал проявить на деле, когда достигнет верховной власти в стране зулусов. Во время одной из наших бесед произошла его первая встреча с Маминой.

Вопрос сейчас состоял в том, насколько далеко следовало зайти такой дорогой во время самой трапезы. Это означало каким-то образом сжечь все мосты за собой. Означало также, что ему уже во время следующей встречи в столовой, когда бы таковая ни случилась, требовалось продолжать в том же духе. Пока кто-то не сдастся первым. Сам-то он не собирался капитулировать. То есть для префекта не было возможности выиграть, какую бы грандиозную трёпку он ни устроил. Поэтому вперёд, и только вперёд.

Мы шли с ним по небольшой просеке леса, как вдруг в конце ее показалась Мамина, освещенная заходящим солнцем. На ней была повязка на бедрах, ожерелье из синих бус и несколько бронзовых браслетов, а на голове она несла кувшин из тыквы.

После молитвы он крикнул Силверхиелму, что запах чувствуется по всему столу, а потом пожелал приятного аппетита.

Умбелази сразу заметил ее и, оборвав политический разговор, очевидно, надоевший ему, спросил меня, кто эта прекрасная девушка.

Силверхиелм не ответил. Спустя немного Эрик снова дал знать о себе.

— Это не девушка, — ответил я. — Она вдова, вторично вышедшая замуж. Она вторая жена твоего друга и советчика Садуко и дочь здешнего хозяина Умбези.

«Ну и как тебе дерьмо четырёхклассников и членов совета? Наверное, повкуснее, чем наше, из реальной школы?»

— Вот кто она! О, тогда я слышал о ней, хотя мне никогда не приходилось встречаться с ней. Немудрено, что моя сестра Нэнди ревнует ее. Она действительно красавица.

Силверхиелм не ответил.

— Да, — ответил я, — как красиво она выделяется на фоне красного неба, не правда ли?

«Хотя дерьмо-то отчасти твоё собственное. Если повезло, оно и попало тебе в рот».

К этому времени мы подошли к Мамине. Я поздоровался с ней и спросил, не нужно ли ей чего-нибудь.

Странно, что Силверхиелму удавалось держать себя в руках. В этом виделось что-то зловещее. Неужели он так хорошо все рассчитал? И теперь проводит свой план без малейших колебаний.

— Ничего, Макумазан, — ответила она скромно и бросила робкий взгляд на высокого красавца Умбелази. — Я просто проходила с водой, увидела тебя и подумала, может быть, тебе хотелось бы выпить. Сегодня такой жаркий день.

По окончании ужина четырёхклассникам, старшим по столам и членам совета полагалось покидать столовую ранее прочих гимназистов и учеников реальной школы. Эрик тоже мог бы смыться поскорее, да не имело смысла. Во-первых, они поймают его в любом случае, а во-вторых, если показать, что боишься, это никак не поможет заработать очки в свою пользу. Надо победить в следующем раунде. То есть не проявлять страха. Лучше всего спровоцировать Силверхиелма здесь и сейчас — в столовой. Это ослабило бы эффект трёпки после ужина.

И, сняв с головы кувшин, она протянула его мне. Я поблагодарил, отпил немного воды и возвратил ей кушин. Она сделала вид, будто спешит уходить.

«Похоже, наше сегодняшнее меню тебя совсем не интересует, Шлем из Дерьма. Что-то не нравится?» — вопросил Эрик с деланым сочувствием, однако, акцентируя прозвище. Отныне ему предстояло использовать только это имя. Рано или поздно оно должно было приклеиться.

— Не могу ли я тоже выпить, дочь Умбези? — спросил Умбелази, который не отрывал от нее глаз.

Силверхиелм положил нож и вилку и ударил кулаком по столу. Но не поднял взгляд от тарелки. Хорошо, сейчас он уже заводится.

— Разумеется, если ты друг Макумазана, — ответила она, подавая ему кувшин.

«А если шоколадный пудинг на десерт? — продолжил Эрик. — И с таким золотистым ванильным соусом, а? Тогда я, наверное, смогу получить твою порцию, Шлем из Дерьма?»

— Я друг его и, более того, я друг твоего мужа Садуко. Это тебе должно быть известно, если я тебе скажу, что меня зовут Умбелази.

Сейчас наконец его уловка сработала. Силверхиелм поднялся со своего места.

— Я так и думала, — ответила она, — из-за твоего высокого роста. Она держала кувшин, пока он пил, и я видел, как глаза их встретились.

Эрик тоже встал и сделал два шага назад. Теперь стена прикрывала его с тыла.

264

Он заложил руки за спину и правой рукой взялся крепко за левое запястье. Ему требовалось сконцентрироваться на трёх вещах:




Не падать, не позволять сбить себя на пол, что бы ни случилось.


Когда он передал ей кувшин, она сказала:


Не бить в ответ, что бы ни случилось.


— О королевич, дозволишь ли ты переговорить с тобой наедине? Мне нужно сообщить тебе кое-что важное! Часто скромной женщине удается услышать известие, которое ускользает от слуха мужчин, наших властелинов.


Не плакать, не показывать боли и, кроме того, продолжать издеваться, что бы ни случилось.


Силверхиелм остановился прямо перед ним. У него был истерический вид, и дрожало всё тело.

Он кивнул головой в знак согласия, а я поспешил удалиться, пробормотав что-то насчет неотложных дел. Вероятно, Мамине было много о чем рассказать Умбелази. Прошло целых полтора часа, и луна уже взошла, когда я, согласно своему обычаю, взобрался на козлы фургона, чтобы произвести оттуда общий вечерний осмотр, и тут-то, к своему удивлению, я увидал вдали Мамину, тихо пробирающуюся обратно в краль, и за ней, на некотором расстоянии, высокий силуэт Умбелази.

Шум в столовой затих. Краешком одного глаза Эрик увидел, как публика с дальних столов взлетела на стулья, чтобы обеспечить обзор. А краешком другого — что директор и дежурный учитель продолжают есть и разговаривать, как будто не замечают и не ведают, что грядет столкновение. До которого менее трёх метров.

По-видимому, Мамина продолжала быть передаточной инстанцией по части получения известий, которые она находила нужным секретно передавать Умбелази. Во всяком случае, в последующие вечера я несколько раз любовался с моего пункта ее грациозной фигурой, выскальзывавшей из ущелья, в котором Умбелази ждал ее. Помню, что однажды Нэнди случайно была при этом со мной; она пришла ко мне за лекарством для своего ребенка.

— Что это значит, Макумазан? — спросила она, когда парочка скрылась, как им казалось, незамеченной, так как мы стояли в таком месте, что они не могли нас видеть.

Эрик хотел встретиться глазами с Силверхиелмом. Но все равно на первом плане возник папаша то ли с собачьим хлыстом, то ли с рожком для обуви. Он почувствовал, как правая рука крепче сжала за спиной левое запястье, как напряглись мышцы бёдер и живота. Он повернулся чуточку боком, чтобы защититься от удара коленом в пах. Только в случае прямого в лицо ему следовало уклониться. При любых других движениях префекта — буквально столбенеть, что бы ни случилось.

— Не знаю и не хочу знать! — нехотя ответил я.

— Я ничего не могу понять, Макумазан, но, без сомнения, в свое время мы узнаем, в чем дело. Если крокодил ждет терпеливо, то под конец добыча всегда попадает ему в рот.

Он ощутил свои мысли как отдалённое эхо, словно они принадлежали другому человеку, стоящему в стороне.

На следующий день после этого Садуко отправился с секретной миссией привлечь на сторону Умбелази нескольких колеблющихся предводителей. Он был в отсутствии десять дней, и за это время произошло одно очень важное событие в крале Умбези.

Противник тяжело дышал, но колебался, хотя у него не осталось дороги назад. Сейчас он обязан был ударить. Но Эрик, или человек рядом с Эриком, наблюдавший всё представление со стороны, обнаружил бы, что префект почти готов расплакаться. Самое время подать сигнал к атаке. Воспаленные глаза Силверхиелма рыскали по сторонам. Но Эрик все-таки поймал его затравленный взгляд, прищурился с издевкой, как и задумал:

Однажды вечером Мамина пришла ко мне в ярости и сказала, что она не в состоянии больше выносить своей теперешней жизни. Пользуясь своим положением главной жены, Нэнди обращалась с ней, как со служанкой… нет, как с собачонкой, которую бьют палкой. Она желала, чтобы Нэнди умерла.

«От тебя воняет, Шлем из Дерьма…»

— Это будет для тебя несчастием, если она умрет, — ответил я. — Может быть, опять вызовут Зикали расследовать это дело.

Она сделала вид, что не слышит.

Окружение взорвалось смехом. Многие, правда, тут же и осеклись. Вся атмосфера трапезной наполнилась нервозностью, только подливавшей масло в огонь.

— Но что мне делать?

— Хлебать кашу, которую ты сама заварила, или разбить горшок, то есть уйти, — посоветовал я. — Не надо было выходить замуж за Садуко, точно так же, как не надо было выходить замуж за Мазапо.

Тут Силверхиелм, наконец, ударил. В голову. Издав при этом крик, где к характерному стону теннисиста при подаче примешалось едва ли не рыдание.

— Как можешь ты так говорить со мной, Макумазан? — воскликнула она, топнув ногой. — Ты отлично знаешь, что это твоя вина, если я вышла замуж за первого попавшегося. Пфф! Я их всех ненавижу! Отец мой только изобьет меня, если я пойду со своими горестями к нему. Нет, лучше я одна буду жить в пустыне!

«У тебя даже руки пахнут дерьмом», — отреагировал Эрик.

— Боюсь, что тебе покажется это очень скучным, — начал я шутливым тоном. По правде говоря, я считал неразумным, при ее возбужденном состоянии, высказывать ей слишком много участия. Мамина даже не дождалась конца фразы. Она расплакалась и, крикнув мне, что я жесток, повернулась и убежала.

И тотчас получил серию. Снова по голове. Боковыми правой и левой. И при каждом ударе тот же звук. Префект точно завелся.

На следующее утро я был разбужен Скаулем, которого я послал накануне, вместе с другим слугой, на поиски затерявшегося вола.

Эрик скорее слышал, нежели чувствовал, как башка мотается из стороны сторону. На правой руке Силверхиелм носил большую печатку с фамильным гербом, она-то и оставляла раны. Спустя немного Эрик, вероятно, сказал что-то, потому что один из боковых угодил с такой эффективностью (поскольку Эрик не сжал челюсти как раз тогда), что один клык оказался выбитым и остался лежать во рту. Следующий пришелся по носу. Эрик услышал хруст и заставил себя не наклоняться вперёд, продолжая стоять прямо, несмотря на хлынувшую кровь. Это привело Силверхиелма в неистовство. Страх и агрессивность породили в нем взрыв энергии. Последовала череда боковых ударов. Печатка вскоре разорвала Эрику угол рта.

— Нашли вы вола? — спросил я.

Эрик, или человек, стоявший рядом с ним, имел слабое представление об оголтелой публике на стульях, о том, что директор и учитель продолжают поедать свой ужин как ни в чем не бывало. Как и о том, что руки Силверхиелма давно залиты кровью, и красные брызги разлетаются на два ближних стола. Весь префект преобразовался в большое расплывчатое пятно. Не падать, думал Эрик, только не упасть. Кровь бежала тёплым ручейком вниз по лицу и подбородку, вымочила красную рубашку. Неожиданно все стихло, и он увидел запыхавшегося Силверхиелма с опущенными руками.

— Да, но я разбудил тебя не для того, чтобы сказать тебе это. У меня к тебе поручение от Мамины, которую я встретил в степи несколько часов тому назад. Вот что Мамина просила тебе передать: «Скажи Макумазану, твоему господину, что Умбелази, сжалившись над моими горестями и полюбив меня всем сердцем, предложил взять меня в свой дом, и что я приняла это предложение, так как я думаю, что лучше стать наследницей престола зулусов, чем оставаться служанкой в доме Нэнди. Скажи Макумазану, что по возвращении Садуко он должен сказать ему, что все это его вина, — если бы он сумел указать Нэнди свое место, то я скорее умерла бы, чем покинула его. Пусть он тоже скажет Садуко, что хотя с этих пор мы можем быть только друзьями, но сердце мое все еще питает к нему любовь. Пусть Макумазан попросит его не сердиться на меня, потому что я это делаю для его же блага, так как он не нашел бы счастья, пока Нэнди и я жили бы в одном доме. Но главное, пусть он не сердится на королевича, который любит его больше всех. Попроси Макумазана не поминать меня лихом, и я буду добром вспоминать о нем до моей смерти».

«От тебя воняет дерьмом», — прошипел он, отхаркнувшись кровью.

Я молча выслушал Скауля и затем спросил, была ли Мамина одна.

Силверхиелм взревел, давая старт новой серии боковых. В ответ Эрик изо все сил сжал правой рукой левое запястье. Столовая плыла перед глазами.

Потом он услышал, как совершенно чужой голос сказал что-то Силверхиелму, и тот остановился.

— Нет, Умбелази и несколько солдат были с ней, но они не слышали ее слов, потому что она отошла со мной в сторону. Затем она вернулась к ним, и они быстро ушли, исчезнув в темноте ночи.

Голос принадлежал директору. Который больше не мог сидеть и притворяться, что ничего не происходит. Ведь брызги крови попадали ему в тарелку. Он поднялся и велел соперникам следовать за собой.

— Очень хорошо, Скауль, — сказал я. — Завари мне кофе, да покрепче.

В синем тумане Эрик видел, как Силверхиелм двигался за директором, сам он брел позади, стараясь не упасть. Он заставлял себя идти, хотя ноги ощущались привинченными к полу, который, казалось, ниспадал под углом в сорок пять градусов.

Я оделся, выпил несколько чашек кофе, все время «думая своей головой», как выражаются зулусы. Затем я прошелся к кралю, чтобы повидать Умбези. Он как раз выходил из своей хижины, зевая и потягиваясь.

Каким-то образом он, как ни удивительно, сумел протиснуться меж двумя столами. Подойдя к месту Силверхиелма, остановился и выплюнул зуб вместе с кровью на его тарелку.

— Чего ты выглядишь таким мрачным в такое чудесное утро? — спросил добродушный толстяк. — Потерял ты, что ли, свою лучшую корову?

Как только они втроём покинули трапезную, директор сразу же затворил раздвижные двери и сказал что-то, чего Эрик не понял. И префект отозвался чем-то, также оставшимся неясным. Потом директор объявил, вероятно, что Эрик должен исчезнуть из столовой (собственно, они ведь уже покинули её) и вымыться. Двери открылись и закрылись снова, и Эрик остался один.

— Нет, мой друг, — ответил я, — но ты потерял свою лучшую корову. — И, слово за слово, я повторил ему слова Мамины. Когда я кончил, то подумал, что Умбези упадет в обморок.

Ноги медленно подогнулись под ним. Он опустился на колени и какое-то время рассматривал одним глазом (он, очевидно, только им и видел) кровавую лужу, которая разрасталась на паркете.

— Будь она проклята! — воскликнул он. — Но что мне делать теперь, Макумазан? Хорошо еще, что она ушла далеко отсюда и что мне не нужно устраивать погоню за ней, а то Умбелази и его солдаты убили бы меня.

Спустя пять минут, или же прошло только полминуты, он добрался до туалета под столовой и открыл кран с холодной водой. Раковина стала красной от крови, и он старался не смотреть в зеркало перед собой. Потом взял несколько бумажных полотенец, сложил их вместе и, намочив, прижал к лицу. Сел, наконец, откинув голову назад.

— А что сделает Садуко, если ты не устроишь погони? — спросил я.

Затем он пошёл через пустой двор в сторону бассейна и кабинета медсестры. На двери санчасти висела бумажка, сообщавшая: «Входите» и «Скоро приду». Он вошёл и лёг на зелёную кушетку, покрытую сверху клеёнкой. Вместе с приходом боли к нему стала возвращаться способность мыслить. Человек, который все это время был рядом с ним, соединился со своим телом.

— О, конечно, он рассердится, потому что он, несомненно, ее любит. Но я, в конце концов, привык к этому. Ты помнишь, как он сходил с ума, когда она вышла замуж за Мазапо, но это дело касается их, и пусть они сами в нем разбираются.

«Шлем из Дерьма, — успел он подумать. — Теперь тебя всегда будут звать только так и не иначе».

— Я думаю, из этого могут произойти большие неприятности, — сказал я, — тем более в такое тревожное время, как теперь.

И впал в забытье.

— Зачем придавать этому такое большое значение, Макумазан? Моя дочь просто не ужилась с Нэнди, мы все это видели — они едва разговаривали друг с другом. Садуко, правда, любит ее, но в конце концов есть на свете еще и другие красивые женщины. Я сам знаю одну или двух красавиц и укажу на них Садуко… или лучше Нэнди.

Очнувшись, обнаружил над собою лицо медсестры. Она собиралась промыть раны тампоном, который держала в длинном пинцете.

— Но что ты скажешь об этом деле в качестве отца? — спросил я.

«Господин пришёл немного раньше, чем я ожидала. Я надеялась, что это произойдёт после ужина», — сказала медсестра.

— В качестве отца? Ну, конечно, мне очень жаль, потому что пойдут опять суды и пересуды, как тогда из-за дела Мазапо. Но нужно все-таки отдать справедливость Мамине, — прибавил он с просветлевшим лицом, — она всегда поднимается вверх, а не катится вниз. Когда она отделалась от Мазапо, то есть я хочу сказать, когда Мазапо казнили за колдовство, она вышла замуж за Садуко, который был выше Мазапо. Теперь, когда она отделалась от Садуко, она сделается женой Умбелази, будущего короля зулусов. А это значит, что она будет первая женщина в нашей стране, потому что она сумеет так обойти Умбелази, что он только и будет думать о ней и ни о ком другом. Ты увидишь, она сделается великой и потянет за собой вверх своего отца. Нет, Макумазан, солнце еще светит за тучей, поэтому не будем бояться тучи, раз мы знаем, что вскоре солнце прорвется сквозь нее.

«Они, скорей всего, тоже на что-то надеялись», — пробормотал Эрик, едва ворочая языком.

— Да, Умбези, но иногда из-за тучи прорывается и нечто иное, например, молния. А молния может убить человека.

«Машина скоро придёт, — сказала медсестра, — потому что здесь больше, чем я могу залатать. Твой товарищ принёс новую рубашку, может, стоит надеть её, чтобы ты выглядел более представительно во Флене?»

— Ты говоришь зловещие слова, Макумазан, и это может испортить мне аппетит. Если Мамина дурная, это не моя вина. Я воспитал ее хорошо. Да и в конце концов почему ты меня бранишь, когда сам виноват? Если бы ты сбежал с ней, когда она была девушкой, то теперь не было бы всех этих неприятностей.

Потом он сидел в темноте на заднем сиденье такси с гудящей головой и привкусом крови во рту. Ощутил, как возвращаются мысли. Дышать через нос не получалось, а при вдохе через рот ужасно ныло в месте, где ещё недавно находился зуб. Но он, вероятно, заснул, потому что, когда добрались до больницы, показалось, что дорога отняла лишь несколько минут.

— Может быть, — ответил я. — Но только я уверен, что в таком случае меня бы теперь не было в живых. А теперь, Умбези, желаю тебе приятно позавтракать.

Потом увидел себя при ярком свете в приёмнике скорой помощи, на такой же зелёной кушетке с клеёнкой, как в медпункте.

На следующее утро вернулся Садуко, и от Нэнди он узнал ошеломляющую новость. Я тоже должен был присутствовать при этой тягостной сцене, как лицо, которому Мамина послала свой прощальный привет. Садуко с осунувшимся лицом сидел неподвижно, как каменное изваяние. Затем он повернулся к Умбези и стал упрекать его, что он устроил все это дело в целях собственного повышения. Потом, не слушая объяснений своего бывшего тестя, он встал и сказал, что убьет Умбелази, похитившего у него любимую жену при участии всех нас троих, и он рукою указал на Умбези, Нэнди и меня.

У врача были очки и белая борода. Вроде как у Джорджа Бернарда Шоу, подумал Эрик.

Меня взорвало, и я вскочил, спрашивая, что значат его слова, и прибавил, что если бы я пожелал похитить его прекрасную Мамину, то мог бы это сделать уже давно. Садуко передернуло при моих словах.

«Это результат падения на какой-то из лестниц Щернсберга, как я понимаю, — сказал классик, подняв шприц с обезболивающим к свету и выдавив тонкую струйку в воздух. — Не двигайся сейчас, мы сделаем тебе обезболивающее. Сестра, приготовьте ещё шприц. Ага, молодой человек, вот и первый укол. Крутые лестницы у вас в Щернсберге, не правда ли?»

Затем поднялась Нэнди и заговорила своим спокойным голосом:

Эрик не ответил. Врач всадил иглу куда-то в щёку под левым глазом.

— Садуко, мой муж, я, дочь короля, вышла за тебя замуж, потому что я любила тебя, а не по какой-либо другой причине. И я оставалась тебе верна даже тогда, когда ты взял в дом Мамину и жил больше в ее хижине, чем в моей. Теперь эта женщина бросила тебя для моего брата Умбелази, который, если боевое счастье будет сопутствовать ему, сделается преемником моего отца. Она уверяет, что сделала это потому, что я обращалась с нею, как со служанкой, но это ложь. Я только указывала ей место. Под этим предлогом она покинула тебя, но это не настоящая причина. Она бросила тебя оттого, что Умбелази, которого она обворожила своей красотой, знатнее и богаче тебя. Ты, Садуко, можешь стать большим человеком, но мой брат может стать королем. Она любит его не больше, чем любила тебя, но она любит то положение, которого он может достигнуть, а вместе с ним и она. Ей хочется быть первой коровой в стаде. Муж мой, я думаю, что если бы ты не отделался от Мамины и она осталась бы с нами, смерть снова посетила бы наш дом, может быть, смерть вырвала бы меня, что не имело бы значения, но, может быть, и тебя, что имело бы большое значение. Все это я тебе говорю не из ревности, а потому, что чувствую, что это правда. Поэтому мой совет — предать забвению это дело и ничего не предпринимать. Главное же, не мсти Умбелази, потому что я уверена, что месть поселилась в его собственной хижине. Я все сказала.

«Многго ннадо шить?» — промычал Эрик.

Эта спокойная и разумная речь Нэнди произвела большое впечатление на Садуко, но он ограничился только словами: — Пусть больше никто не произносит при мне имени Мамины. Мамина умерла для меня.

«Мм, я видел картинки и похуже, — сказал врач, готовя следующий шприц. — Хотя и сейчас получится несколько часов шитья. Могу тебя уверить».

«Ск-колько швов и где?»

Таким образом, с этих пор ее имя, действительно, не произносилось больше ни в доме Садуко, ни в доме Умбелази, а если требовалось по какой-либо причине упоминать о ней, то ее называли «Дитя Бури».

«На щеке у нас два прорыва, считай, по семь-восемь швов на каждый. У ран не такие ровные края, как хотелось бы. На полицейском языке это называется удар тупым предметом. Лестницей, значит».

Со мной Садуко тоже ни разу не говорил о Мамине, но я заметил, что с этого дня он стал совсем другим человеком. Прежней его гордости и прежнего чванства в нем не осталось и следа. Он сделался молчаливым и задумчивым. Случайно я узнал, что он посетил Зикали Мудрого, но я не мог разузнать, какой совет ему дал хитрый карлик.

«А рот?»

Единственным событием, случившимся после побега Мамины, было послание, присланное Садуко от Умбелази.

«Здесь в углу нужен только один шов, возможно, два. Но потом надо будет еще покопаться, чтобы зашить немного и с внутренней стороны».

«Садуко, — так гласило послание, — я украл у тебя корову, но я надеюсь, что ты простишь меня, так как этой корове не нравилось пастбище в твоем крале, а на моем она жиреет и очень довольна. Взамен ее я тебе дам много других коров. Все, что у меня есть, я с радостью отдам тебе, моему другу и верному советчику. Пошли мне сказать, Садуко, что стена, которую я возвел между нами, рушится, потому что в непродолжительном времени тебе и мне придется сражаться плечом к плечу». На это послание Садуко отправил следующий ответ: «О Умбелази, ты тревожишься из-за пустяка. Корова, которую ты взял у меня, не представляла для меня никакой цены. И кому нужно животное, которое вечно беснуется и мычит у ворот краля, мешая своим шумом тем, кто мирно спит внутри? Если бы ты попросил ее у меня, то я бы отдал ее тебе с удовольствием. Благодарю тебя за твое предложение, но мне не требуется больше коров, в особенности если они, как та корова, не приносят телят. Что же касается до стены, о которой ты говоришь, то ее между нами нет, ибо как могут двое людей сражаться в битве плечом к плечу, если они разделены стеной? О сын короля, я денно и нощно мечтаю об этой битве и о победе, и я совершенно забыл бесплодную корову, которая побежала за тобой, самым большим быком в стаде. Не удивляйся, однако, если когда-нибудь ты обнаружишь, что у этой коровы острые рога».

«А гглаз, ккак там с гглазом. Я им ничего не вижу».

«Сам глаз не пострадал, и это главное. Но досталось ему прилично. Так что заработает снова не раньше, чем через несколько дней. Они били тебя ногами по лицу?»

Эрик попытался подумать, что он должен ответить.

Глава XII. Узуту и изигкоза

«Нет», — выдавил он наконец.

Шесть недель спустя я случайно находился в Нодвенгу, когда давно тлевшая вражда между обеими партиями изигкоза и узуту перешла в открытое вооруженное столкновение. Был отдан приказ, чтобы ни один из полков не входил в город, но, несмотря на это, город кишел народом и царило всеобщее возбуждение. Солдаты днем поодиночке приходили в город и к ночи уходили ночевать в соседние военные поселки. Однажды вечером, когда партия солдат — около тысячи — возвращалась в поселок Укубаза, между ними произошло побоище, которое явилось началом междоусобной войны.

«Странно, — продолжил Джордж Бернард Шоу и наклонился совсем близко. — В любом случае, это выглядит, как результат ударов ногами. А неровные края могли возникнуть от каблуков на ботинках, не так ли?»

Случайно в одном из военных поселков Укубаза квартировали два полка, из которых один держал сторону Сетевайо, а другой — Умбелази. В то время, как несколько рот того и другого полка маршировали вместе параллельными рядами, два офицера завязали спор о больном вопросе престолонаследства. За словами последовали действия, и кончилось тем, что тот, кто стоял за Умбелази, убил своей боевой палицей сторонника Сетевайо. Товарищи убитого с криком «Узуту!», сделавшимся боевым кличем партии Сетевайо, набросились на своих противников, и завязался страшный бой. К счастью, солдаты были вооружены только дубинами, иначе произошла бы страшная резня, но и то на поле битвы осталось пятьдесят убитых и много раненых.

Врач сделал третий укол, в то время как Эрик задумался, что ему, собственно, отвечать. Выходит, все, кто попадали сюда после пребывания в квадрате, лгали о причине?

«Итак, — сказал врач, — сейчас мы подождём немного, пока обезболивающее начнёт действовать. Тебя тошнило на пути сюда? Ты плохо себя чувствуешь? Сестра, нам, пожалуй, понадобится таз, если вы будете так добры».

В этот день я отправился пострелять к обеду птиц и, возвращаясь через поляну к моему прежнему лагерю в долине, где был убит Мазапо, попал как раз к началу сражения. На моих глазах был убит офицер и разыгрался последующий бой. Не зная, куда укрыться, я повернул лошадь и встал с нею за дерево, ожидая удобного момента, чтобы уйти с поля сражения и не видеть творящегося вокруг меня ужаса. То обстоятельство, что у воинов не было копий и что они были вооружены только палицами, делало бой еще жестоким, так как поединки были более отчаянные и продолжительные.

«Нет, я чувствую себя достаточно хорошо», — ответил Эрик.

Всюду можно было видеть людей, дубасивших друг друга по голове до тех пор, пока какой-нибудь удар не поражал их насмерть. Лошадь моя, привыкшая к боям, стояла смирно, а я, сидя в седле, смотрел на бой. Вдруг я заметил двух огромных воинов, бежавших по направлению ко мне и оравших изо всех сил:

Врач поднял иголку к свету и вдел нитку.

— Смерть белому человеку; стороннику Умбелази! Смерть ему! Смерть!

«Да, да, лестницы, лестницы, — вздохнул он. — Но мне попадались и такие, кто выглядел похуже тебя. В начале семестра сюда привозили одного парня, которого звали Леннард, насколько я помню. Ему выбили три зуба, а носовую косточку раскололи на пять частей. Твоему носу досталось единожды. Будешь как огурчик через пару недель. Ну, может, нос слегка приплющится. Да и то вряд ли».

Видя, что дело принимает опасный для меня оборот, я стал действовать.

Врач наложил первый шов.

В руке у меня было заряженное двуствольное ружье. Я вскинул его на плечо и выстрелил — правым стволом в одного воина, а левым в другого. На таком близком расстоянии пули легко пробили кожу щитов и проникли глубоко в тела воинов, так что они оба упали мертвыми. Находившийся слева от меня воин подбежал уже так близко ко мне, что, падая, задел за мою лошадь, а его поднятая дубина ударилась о мою ногу, и ушибла ее.

«Сест ра, отрежьте здесь, вот так, спасибо. Тот с носом из пяти частей и тремя выбитыми зубами свалился с той же лестницы, что и ты, я полагаю. Ты, пожалуй, даже видел, как это получилось?»

Увидя, что опасность миновала, я дал шпоры лошади и галопом помчался к городским воротам мимо сражавшихся групп. Достигнув благополучно города, я немедленно проехал к королевским хижинам и попросил разрешения видеть короля. Меня немедленно допустили к Панде, и я подробно рассказал ему, что случилось — как я убил, обороняясь, двух воинов из партии Сетевайо. В заключение я сказал, что отдаюсь в руки правосудия.

Врач наложил второй шов.

Выходит, врач говорил о Лелле. Понял ли врач, что существует связь между ними, знал ли он, что именно Эрик стал лестницей для Лелле? Нет, вероятно, нет.

— О Макумазан, — проговорил Панда в отчаянии, — я знаю, что тебя нельзя винить. Я уже послал полк, чтобы прекратить бой, и отдал приказание привести виновников завтра ко мне на суд. Я очень рад, Макумазан, что ты остался невредим, но я должен предупредить тебя, что с этих пор твоя жизнь будет в опасности: партия узуту объявит тебя вне закона и будет считать своим долгом отомстить тебе. Пока ты в моем городе, я могу защитить тебя, так как поставлю сильную охрану вокруг твоего лагеря. Но тебе придется остаться здесь, пока все уляжется, иначе тебя убьют на дороге.

«И сейчас мы отрежем снова, спасибо».

— Благодарю тебя за твою доброту, король, — ответил я. — Но это меня совсем не устраивает, так как я надеялся завтра отправиться в Наталь.

«Собственно, — продолжил врач, поработав немного молча и наложив ещё несколько швов, — мы обязаны сообщать о подозрительных случаях избиения детей в полицию. Перед законом ты всё ещё ребёнок, юноша. И если бы полиция смогла разобраться с нацистским гнездом, откуда ты прибыл, мы, пожалуй, могли бы тратить время на более полезные вещи, чем зашивать избитых детей каждые пятнадцать минут. Ну, что ты скажешь на это?»

— Ничего не поделаешь, Макумазан, — если ты не хочешь быть убитым, то тебе придется остаться здесь. Кто попадет в бурю, должен ее выждать в безопасном месте.

«Сскажу, что должен оставаться ттам, пока не смоггу ходить в гимназию в Стокгольме», — ответил Эрик, подумав немного.

Таким образом, судьба снова вовлекала меня в водоворот зулусских событий. На следующий день я был вызван в суд отчасти в качестве свидетеля, отчасти в качестве обвиняемого. Подойдя к главной площади Нодвенгу, я увидел Панду, окруженного членами совета. Все огромное пространство перед ним было заполнено тесной толпой зулусов; по правую руку сидели приверженцы Сетевайо — партия узуту, по левую руку — приверженцы Умбелази — партия изигкоза. Во главе правой партии сидел Сетевайо, его братья и военачальники; во главе левой — Умбелази со своими братьями и военачальниками, среди которых я заметил Садуко. Он сидел непосредственно позади Умбелази таким образом, что мог шептать ему на ухо.

«И, следовательно, ты будешь настаивать на версии с лестницей?»

«Я не гговорил ничего ни о какой лестнице. И не собираюсь. Я должен отбыть там ещё три семестра. Вот и всё».

Я явился со своим маленьким отрядом из восьми охотников, и, по особому разрешению короля, мы пришли вооруженные ружьями. Я решил, в случае необходимости, как можно дороже продать свою жизнь. Нам указали место почти перед самым королем и между обеими партиями. Когда все уселись, начался суд. Панда хотел узнать, кто был виновником происшедшей накануне стычки.

«Да, боже праведный, — вздохнул врач. — Если бы вы, по крайней мере, занимались дуэльным фехтованием. Чтобы получались прямые и ровные края у ран, когда их надо зашивать, вместо подобной дряни. Сестра, отрежьте, пожалуйста. Спасибо! Ты знаешь, что такое дуэльное фехтование?»

Я не могу изложить во всех подробностях все происходившее на суде. Это было бы слишком долго, и многое я уже забыл. Но я хорошо помню одно: что приверженцы Сетевайо уверяли, что воины Умбелази были зачинщиками, а приверженцы Умбелази говорили, что зачинщиками были воины Сетевайо, и каждая партия подкрепляла свидетельства своих приверженцев громкими криками.

«Нет, не ззнаю».

— Как мне узнать правду? — воскликнул наконец Панда. — Макумазан, ты случайно был свидетелем этого боя, выступи вперед и расскажи, как было дело.

«Фантастика, я и представить себе не мог, что вы в Щернсберге чего-то не знаете. Всё, значит, сводилось к тому, что два нациста дрались на саблях на таком близком расстоянии, что могли попасть только в щёки друг другу. Побеждает тот, в кого попали больше всего и у кого самые аккуратные шрамы. Интересно, не правда ли?»

Я вышел и рассказал, что воин из партии Сетевайо начал ссору, ударив сторонника Умбелази. Сторонник Умбелази обозлился на это и убил сторонника Сетевайо, после чего и началось побоище.

«Звучит неразумно. Поччему они хотели иметь шрамы?»

— Таким образом, по-видимому, виновной стороной является партия Сетевайо! — сказал Панда.

«Это придаёт мужественный вид, как они считали. Ты пользовался бы успехом в подобных кругах после того, что с тобой произошло. Это действует как пароль для них. Обладателя подобных шрамов всегда встречают с уважением. То есть у одних это вызывает уважение, а у других более широкий ассортимент чувств. Причём всю жизнь. Потому что шрамы остаются надолго, порою навсегда. Примерно как твои…»

— На основании чего ты говоришь это, отец мой? — вскакивая с места, спросил Сетевайо. — На основании свидетельства этого белого человека, который, как всем известно, друг Умбелази и его советчика Садуко и который сам убил двух воинов из тех, кто считает меня своим вождем.

«И мои шрамы будут впечатлять пподобным образом?»

— Да, Сетевайо, — вмешался я, — я убил их потому, что они напали на меня. И нападение их ничем не было вызвано с моей стороны.

Врач одарил его долгим взглядом сквозь очки, прежде чем продолжил работу.

— Как бы то ни было, ты убил их, жалкий белый человек, — сказал Сетевайо, — и их кровь жаждет отомщения. Скажи, кто дал тебе разрешение явиться перед королем в сопровождении вооруженных людей, когда мы, его сыновья, имеем право брать с собой только палицы? И если это право дал тебе Умбелази, то пусть он защитит тебя.

«Да, значит, не подобным образом, — продолжил Эрик неуверенно. — Но, значит, это ттрудно объяснить».

— Я это и сделаю, если понадобится! — воскликнул Умбелази.

Врач, похожий на Джорджа Бернарда Шоу, некоторое время накладывал швы молча. Потом он осторожно прочистил ноздри Эрика от свернувшейся крови и пошевелил немного нос вперёд и назад.

— Благодарю тебя, Умбелази, — сказал я. — Но в случае надобности я сам сумею себя защитить, как я это сделал вчера. — И, взведя курок моего двуствольного ружья, я взглянул прямо в лицо Сетевайо.

«Тебе больно?» — спросил он.