— Мерль — всё тот же, знаешь ли.

  — Да. Конечно, это всегда было смешанное удовольствие.

 — А теперь, Далия...

  — А ты, ты говоришь, как он.

  Ее мать минуту помолчала:

—Никогда не знаешь, что произойдет. Я возвращалась с кладбища на Эвклид-Авеню с парой долларов в кармане, подъехал этот Мерль в каком-то безумном старом фургоне, спросил, не хочу ли прокатиться. Словно ждал именно на той стороне улицы, когда я буду проходить мимо.

— Вы неравнодушны к женщинам в трауре? — не удержалась и вслух спросила Эрлис.

—  Почти стемнело, а вы идете пешком. Я имел в виду лишь это.

В воздухе витал запах сырой нефти. Первые велосипедисты лета, в ярких свитерах и кепках, в полосатых носках, шумно проносились с присущим батальону напором по огромной эстакаде на велосипедах «тандем», которые, кажется, стали городской манией того года. Велосипедные колокольчики звенят без перерыва, сосредоточенный хор всех видов рваной гармонии, громкие, как церковные колокола в воскресенье, но, наверное, более мелкой текстуры. Разнорабочие входили и выходили из дверей салуна, а иногда и из окон. Вязы укрывали густой тенью дворы и улицы, раньше здесь были леса вязов, но это по-прежнему были вязы Кливленда, они делали видимым поток бриза, железные перила вокруг вилл богачей, придорожные канавы, полные белого клевера, закат солнца, начинавшийся рано и задержавшийся надолго, он был столь великолепен, что они с Мерлем, не веря своим глазам, посмотрели на него, а потом друг на друга.

— Только взгляни на это! — она указала черным креповым рукавом на Запад.

— Похоже на закаты моего детства.

 — Я помню. Было извержение вулкана, вон там где-то в Ост-Индии, пыль и пепел висели в воздухе, все цвета изменились, это длилось годы.

— Это Кракатау, — кивнула она, словно говоря о каком-то существе из детской сказки.

— Тот корабельный кок, с которым я недолгое время общался, Шорти, он был там, ну, на расстоянии нескольких сотен миль с подветренной стороны, неважно, говорил, что это было похоже на конец света.

— Я думала, что закаты всегда должны быть похожи на этот. И все дети, которых я знала, так думали. Мы думали так некоторое время, пока они не начали снова превращаться в заурядных людей, тогда мы решили, что это — наш недостаток, что-то, связанное со взрослением, возможно, всё остальное должно было исчезнуть так же... к тому времени, когда Берт сделал мне предложение, я не была ни удивлена, ни разочарована тем, насколько мне было всё равно. Наверное, негоже так говорить о покойниках, да?

  — Но ты до сих пор — совсем еще ребенок.

  —Лучше найди себе новые очки, старичок.

 — О, конечно, чувствуй себя настолько старой, насколько захочешь.

Спустя мгновение она села возле него, ее вздымавшийся вдовий наряд был приведен в порядок и открывал аккуратную беременную талию, на которую он сейчас кивнул:

 — Когда она должна появиться на свет?

 — Наверное, приблизительно в январе. Кто сказал, что это девочка?

 — Позвольте взглянуть на вашу руку.

  Она протянула руку ладонью вверх.

 — Да. Девочка, точно. Если ладонью вниз, тогда мальчик.

  — Цыганские разговоры. По виду этого фургона сразу всё ясно.

  — О, посмотрим. Положите сюда немного денег, если хотите.

 — Вы планируете оставаться здесь так долго?

Вот как всё уладилось, быстрее, чем каждый из них в тот момент заметил. Он никогда не спрашивал у нее, что она делала одна на улице в столь странное время, но она, тем не менее, собралась ему рассказать: долги от проигрыша в фараон, лауданум, лауданум с виски и пивом, безнадежные кредиты и еще более безнадежные кредиторы, семья Берта — Сниделлы с Проспект-Авеню, особенно — сестры, ненавидевшие воздух, которым она дышала, список страданий маленького городка, разросшихся до масштабов Кливленда, за годы своих турне Мерль должен был не раз сталкиваться с ними, но благоразумно выслушал все рассказанные ею подробности, чтобы она достаточно успокоилась для того, чтобы не воспринять его предложение превратно.

— Это — не особняк на Эвклид-Авеню, вы уже, вероятно, заметили, но он теплый и прочный, здесь лично мною сконструированный подвес на рессорах, благодаря которому вам будет казаться, что вы едете по облаку.

— Конечно, будучи ангелом, я к этому привыкла.

Но самая яркая часть этого взорвавшегося пламенем неба ее детства была прямо перед ней, ее волосы немного растрепались, и она могла определить по его взгляду достаточно того, что он, должно быть, видел, и оба они замолчали.

Он снимал помещение на Вестсайде. Нагрел для них обоих суп на маленьком примусе, нагревшемся до перерасхода стандартного керосина. После ужина они сидели и смотрели на Равнину, смотрели на реку, в водах которой отражались огни пароходов и газовых ламп, и огни литейных заводов, находившихся на расстоянии многих миль в изгибах и переплетениях Кайахоги.

 — Это словно смотреть вниз в небо, — сказала она, сонная после длинного дня.

 —Тебе лучше немного поспать, — сказал Мерль. — Тебе и твоей подружке внутри.

Он оказался прав насчет фургона. Позднее она вспоминала, что спала там лучше, чем когда-либо прежде, и, наверное, никогда потом. Погода еще была достаточно милосердна и Мерль мог спать снаружи, разложив постельные принадлежности и повесив на бруски водонепроницаемый плащ, хотя в некоторые ночи он шел в город, чтобы достать какие-то адские снадобья, в которых она не разбиралась, и возвращался, когда давно уже светило солнце...когда начала подкрадываться осень, они отправились на юг, через Кентукки в Теннесси, всё время опережая меняющийся год, останавливаясь в городах, о которых она никогда не слышала, всегда у какого-нибудь его знакомого, у какого-нибудь брата-ремесленника, направлявшего его туда, где была работа, это могло быть что угодно от прокладывания кабеля для вагонеток до бурения скважин, вскоре ее успокоила мысль, что даже в трудные времена найдется какая-нибудь работа, она могла сидеть спокойно, просто позволить своим тревогам уйти, посвятить всё свое внимание этому младенцу, который должен был вскоре появиться, однажды она так отчетливо поняла: «Конечно, это будет не просто «девочка», это будешь ты, Далли, я видела тебя во сне еженощно, твое маленькое личико, именно твое личико, и когда ты наконец появилась на свет, я, конечно, узнала тебя, ты была младенцем из тех снов...

  Преувеличенно терпеливо, немного подумав:

 — Да, но там есть еще и вторая часть, при первой возможности ты просто...

— Нет-нет, Далли, я собиралась вернуться и забрать тебя. Я думала, что у меня есть время, но, кажется, Мерль не стал ждать, просто уехал с тобой, ни слова не сказав, куда.

—  Во всем он виноват, хаха.

— Нет, Лука тоже тянул время...приговаривая: «Да, мы могли бы это сделать» вместо «Мы это сделаем», но...

 — О, так это всё — его вина.

  Она стеснительно улыбнулась и покачала головой:

  — Никакой пощады, ни тому, ни другому.

Девушка фальшиво ей улыбнулась, но злости больше не чувствовала, позволив Эрлис выполнить работу по составлению мнения о том, что ее дочь по-прежнему не может ее простить.

— Я не пытаюсь тебя одурачить. Когда появился Лука Зомбини, он был первой настоящей страстью моей жизни, как я могла ответить «нет» на его предложение? С Мерлем — да, у нас бывали мгновения страсти, хотя он, скажу честно, неохотно доказывал свою точку зрения беременной молодой вдове, не столько из учтивости, сколько из-за прошлого опыта — горького, насколько я могу судить.

— Так что вы с Лукой потеряли рассудок в ту же минуту, когда увидели друг друга.

—  И до сих пор теряем, если на то пошло...

 — Что? Вы двое...

— Хмм-хмм-хмм, — пела Эрлис с обезоруживающим проникновенным взглядом, нисходящее минорное трезвучие, более-менее.

— А маленькие дети склонны ставить точку в таких историях, могу поспорить.

 — Очень скоро мы поняли, что в данном случае всё сложилось бы иначе. И я всё больше скучала по тебе, пока годы шли один за другим, все эти братья и сестры, среди которых ты должна была бы находиться, и я боялась...

—  Чего?

— Тебя, Далия. Я бы не выдержала, если бы...

—Бога ради. Что я должна была сделать, выстрелить из пистолета?

— О, дитя мое, — Далли не была готова к заглушенному сопрано, которое услышала и которое, кажется, выдавало, — лучше поздно, чем никогда, подумала Далли, — угрызения совести, возможно, даже скорбь. — Ты ведь знаешь, я дам тебе всё, что ты захочешь, у меня душа не на месте...

 — Я знаю. Но Мерль сказал мне, что я не должна этим пользоваться. Вот почему я собиралась просто заглянуть к вам, поздороваться и дальше идти своей дорогой.

— Конечно. Мстишь мне за то, как я тебя бросила. О, Далли.

Девушка пожала плечами, голова склонена вперед, волосы развеваются и обрамляют щеки:

— В любом случае, всё оказалось совсем иначе.

  — Хуже, чем ты думала.

 — Знаешь, я ожидала...что-то вроде Свенгали? Тип в плаще рядом с тобой, направляет твои жизненные силы в нужное ему русло с помощью своих гипнотических чар и...

— Лука? — Далли знала, что мать любит хихикать, но не любит выставлять себя на посмешище. Прохожие оглядывались и возвращались немного назад, чтобы послушать, в чем дело. Когда Эрлис смогла отдышаться:

—  Теперь я тебя позорю, Далли.

— Я всего лишь хочу сказать: меня очень удивляет, насколько сильно он напоминает мне папу. Мерля.

— Ты можешь называть его «папой», — на щеках румянец, в глазах блеск. — Возможно, я всего лишь старая Эффектная Ассистентка. Так ты думаешь? — навсегда обреченная скитаться из рук одного волшебника в руки другого?

 Время шло к обеду. Отряды персонала ресторана выбегали из корабельной оранжереи с сосудами, в которых красовались гвоздики, чайные розы и коктейль «космо». Стюарды крались по палубам и били в миниатюрные гонги обитыми бархатом молоточками. Ароматы стряпни начали просачиваться сквозь вентиляционные отверстия камбуза. Мать и дочь стояли у перил кормы, обнявшись за талию.

 —  Неплохой здесь закат, — сказала Эрлис.

—  Сносный. Возможно, где-то снова извержение вулкана.

Перед обедом, когда Далли помогала ей уложить волосы, Эрлис между делом поинтересовалась:

— Как насчет того молодого человека, который всё время смотрит на тебя в салоне-ресторане?

  — Когда это было? —мисс Невинная Овечка.

 — Откуда мне знать? Ты уверена, что он пялится не на Бриа?

— Не хочешь выяснить?

  — Зачем? Неделя в этом корыте, а потом всё закончится.

 —  Есть один способ всё выяснить, полагаю.

 Далли изобразила восторг, любуясь лезвием горизонта. Представьте себе, конечно же, ее мать сразу попала в точку. Как она могла его забыть? Когда она, вероятно, начала его забывать? Каверзные вопросы, потому что ей ничего больше не оставалось, как вернуться в бальный зал Р. Уилшира Вайба и вспомнить тот первый судьбоносный взгляд.

   Эрлис сказала:

  — Он из Йеля. Плывет в Германию, чтобы изучать математику.

—  Вот это да, как раз в моем вкусе.

— Он думает, что ты его подкарауливаешь.

— Ох уж эти из Йеля, хорошо им говорить, это они и изобрели подкарауливание, постой-ка, откуда ты знаешь, что он…Мама? Ты обсуждала меня? С каким-то...

  — Эли.

  — Я только начала думать, что могу тебе доверять.

Это было нечто большее, чем желание подразнить. Не так ли? Эрлис скосила на девушку похожий на бусинку удивленный глаз.

Обеденный салон первого класса был полон пальм, папоротников, цветущих деревьев айвы. Хрустальная люстра. Оркестр из двенадцати инструментов играл мотивы из оперетт. Каждый стакан для воды был тщательно настроен на ля 440, бокалы для шампанского — октавой выше. Во время настройки оркестр по традиции подбадривал гостей, чтобы те стучали по краям своих пустых стаканов, так что как раз перед обедом приятная искристая мелодия заполняла пространство и рассыпалась в коридорах.

Четвертый класс был отделен от верхних палуб лишь тончайшими перегородками из рам и стекла, это было длинное и узкое пространство, как пассажирский вагон в поезде, ряды и ряды скамеек, а сверху — вешалки для багажа. Как во всех остальных классах, здесь были стюарды, приносившие одеяла с вплетенной эмблемой «Ступендика», триестский кофе в кружках, газеты на нескольких языках, венскую выпечку, пузыри со льдом для похмельных голов. Группа американских студентов, которую отправили учиться в Европу, ехала в четвертом классе, они регулярно собирались в салоне, где курили сигареты и оскорбляли друг друга, и Кит понял, что предпочитает эту обстановку своим роскошным апартаментам двумя-тремя палубами выше и ближе к дымовым трубам.

Чуть ли не единственным математиком, кроме него, был Рут Табсмит, направлявшийся в Берлинский университет учиться у Фукса, Шварца и легендарного Фробениуса, открывшего формулу симметричных групп, названную его именем, и снискавшего славу лучшего лектора Германии. Рут решил специализироваться в Четырехмерной Геометрии, когда учился у профессора Мэннинга в Университете Брауна. В отличие от кафедры математики Йеля, в Университете Брауна изучали Кватернионы, но, несмотря на несходство стилей, Киту Рут показался веселым парнем, возможно, немного слишком любящем бутылку, и планирующим, как Кит, высадиться в Марселе.

Этим вечером Рут был его гостем в первом классе, и в ту минуту, когда они сели и Рут углубился в карту вин, Кит поймал себя на том, что снова рыщет глазами по салону в поисках той молодой дамы с невероятными рыжими волосами, которая только что вошла с большой компанией итальянских актеров, дети уже начали жонглировать столовым серебром, каким-то образом избегая ранений сияющими лезвиями и зубцами, остальные вертели тарелки на гибких посохах, мода Восточной Индии. Официанты, сомелье и другие работники обеда, далекие от осуждения, на самом деле поощряли, а вскоре начали и аплодировать различным мастерским трюкам, которые, как стало ясно, выполнялись в соответствии с высокими профессиональными стандартами. Ничего не пролилось, не упало и не разбилось, цветы, птицы и серебряные платки возникали из воздуха. Капитан пересел за стол этой семьи, патриарх которой радушно достал из-за уха и вручил ему полный шампанского бокал, в котором еще была пена, а обеденный оркестр начал играть нечто вроде тарантеллы. Молодая дама была здесь, и в то же время — где-то еще. Кит знал, что видел ее где-то. Это был зуд где-то в уголках его памяти. Нет, это было что-то немного более сверхъестественное. Они знали друг друга, словно он когда-то видел ее во сне...

 После обеда, когда джентльмены отдыхали на Сигарной Палубе, Кит пробрался сквозь заграждение Зомбини разного размера, и Эрлис представила его обычным порядком, что спасло Далли от необходимости болтовни. Она была просто счастлива, что ей не нужно начинать тараторить прямо сейчас.

В отличие от обычной Девушки Гибсона, которой очень нравилось отворачивать глаза, не говоря уж про нос, словно она хотела изобразить равнодушие не столько к внешности парня, сколько к его запаху, Далли никогда не знала, как перестать смотреть, даже на человека, к которому испытывала нулевой интерес, но, видит Бог, сейчас был не тот случай.

   Он смотрел на нее, обаятельно щурясь.

— Видела вас прежде, — сказала она, — в резиденции Р. Уилшира Вайба в Гринвич-Виллидж, если не ошибаюсь, один из тех его своеобразных сумеречных приемов?

— Я так и знал, что это было где-то в подобном месте. Вы были там с девушкой в красном платье.

 — Всегда приятно узнать, что ты произвела впечатление. Мою подругу зовут Кэти, немного поздновато вам об этом сообщила, но, думаю, вы можете спрыгнуть с кормы, вплавь вернуться в Нью-Йорк, увидеться с ней...

Кит стоял, слегка притопывая под танцевальную музыку и вежливо моргая.

 — Да, а теперь насчет Йельского университета, позвольте спросить, были еще какие-нибудь Траверсы на вашем курсе?

  — Думаю, только я.

  — У вас случайно нет брата в юго-западном Колорадо, кажется, Фрэнк?

   Он посмотрел на нее не удивленно, а, скорее, настороженно.

  — Вы...откуда-то из тех мест?

— Была проездом, жила там несколько месяцев, по ощущениям — несколько лет, не особо по ним скучаю, а вы?

   Он пожал плечами:

  — Они не скучают по мне.

   Ни один из них не одурачил другого.

  — Как там старина Фрэнк?

— Когда я видела его в последний раз, он направлялся в Теллурид, не уверена, что это была его идея.

   Дружелюбный смешок:

  — Звучит здорово.

  — Он сказал, что мне нужно вас найти.

   Он приподнял невидимую шляпу:

  — Видимо, нашли.

   После этого воцарилось молчание, продолжавшееся слишком долго.

— Достаточно привлекательный, когда не углубляется настолько в размышления.

 — Эээ, мистер Траверс? Сэр? Я могу устроить скандал, если это поможет.

Далли совершила запоздалый беглый ковбойский осмотр, к которому привыкла, его хватило, чтобы заметить, кроме всего прочего, какого приятного голубого оттенка его глаза. Просто чертовы лобелии.

Он оглянулся по сторонам. Семейство Зомбини давно доело ужин и ушло из-за стола. Оркестр вернулся к Виктору Херберту и Вольф-Феррари, и танцоры начали заполнять пространство.

— Идемте.

Он вывел ее на прогулочную палубу освещенного звездами судна «Ступендика», луна светила достаточно ярко, чтобы очертить гигантские контуры облаков, пары любезничали, облокотившись о перила, и не замечали ничего вокруг, в брызгах электрического света из иллюминатора его лицо казалось загадочной кляксой.

 Другой молодой человек, где-нибудь в другом месте и с другими печалями в багаже, мог бы попытаться признаться в любви или хотя бы получить поцелуй. Далли чувствовала себя, как бутылка сельтерской, которую собирались открыть в какой-то водевильной интермедии. Стопроцентно, это не могло быть то, что называют Любовью с Первого Взгляда. Со второго.

— Послушайте. Фрэнк вам много рассказывал о ситуации в семье?

 — Он искал каких-то парней, его и вашего брата, другой, банкомет штоса, был в Теллуриде и уехал, но никто не знал, куда, и Фрэнк очень волновался, потому что кто-то его искал.

  — Ладно. Очень многословно для Фрэнка, думаю, он вам доверял.

Она притворно улыбнулась. Людей, у которых неприятности, она не считала идеальной компанией для послеобеденной беседы, но, если подумать, каких других людей она знала?

 — Я люблю двоих этих болванов, — он шептал всё более страстно, — они — мои братья, они думают, что пытаются меня защитить, но не знают, что я погряз в этом по уши, всё это…, — он обвел рукой судно, оркестр, ночь, — плащ на моей спине, купленный и оплаченный с того же банковского счета, что и...

— Следует ли вам говорить мне это? — с универсальным наивным взглядом широко раскрытых глаз, которому она научилась в Нью-Йорке, когда пыталась придумать, что сказать.

—Вы правы. Наверное, общение слишком серьезное для девушки-подростка...

 — Подростка? — изображая вежливый интерес. — Сколько вам лет, Рувим, чтобы вы могли так называть кого-либо? Удивляюсь, что вас вообще отпустили со двора.

  — О, пусть мой облик не вводит вас в заблуждение, я мудр не по годам.

  — Во всяком случае, промокли точно не по годам.

— Еще двадцать минут назад мне казалось, что я просто раскачиваюсь на волнах в Заливе Лунного света, отдыхая от всего. Потом появились вы и так далее, если здесь какая-то опасность, я не хочу, чтобы вы попали в переделку.

 — Конечно, вы предпочли бы остаться с этим всем наедине. Универсальный ковбой.

  — Вы просто не знаете, мисс. Один неверный шаг — и всё пропало.

  Он на прощание коснулся края воображаемой шляпы и быстро удалился.

 — Тут ничего не остается, кроме как использовать вьющийся посох Луки, —сказала она Эрлис. — Не очень-то он похож на воздыхателя, мама.

 — Ты хочешь сказать — склонен к хандре.

— Я знаю, что, черт возьми, творится с этими людьми, не больше, чем знала в Колорадо. Знаю только, что у них неприятности, и довольно серьезные.

 — Ну, ты, конечно, можешь выведать правду.

  — Я! Ты бросаешь меня в его объятья...

Но Эрлис лишь смеялась и убирала с ее лица длинные волосы, прядь за прядью, кажется, этому занятию не видно было конца, словно ей просто нравилось само это действие, нравилось чувствовать волосы Далли в своих пальцах, как вязать...

Далли сидела в каком-то оцепенении, слушая, не слушая, желая, чтобы это продолжалось вечно, желая оказаться где-то в другом месте...

— Ты — всегда открытие, Далли, — сказала она спустя некоторое время. —Думаю, мне следует всё же поблагодарить Мерля за что-то.

  — Как это?

 — Когда вижу тебя в таком ракурсе.

  Она медленно и задумчиво начала заключать девушку в объятия.

 —  Мы снова попали в волну прилива, да?

  — Думаю, я могу подождать.

  — Жертвы материнства. Думаю, где-то я о них уже слышала.

— Ты просто не в своем уме, — заметила Бриа. — Мне казалось, я это хорошо скрываю.

 — Малость юна для парней из колледжа, тебе не кажется?

Далли посмотрела на свои колени, потом в иллюминатор, потом быстро перевела взгляд на веселое маленькое личико Бриа.

— Я не знаю, что происходит, Бри, я видела его всего лишь один раз на вечеринке в Нью-Йорке, ты там тоже была, фактически, метала ножи, и с тех пор не могла выбросить его из головы, а теперь он здесь снова. Это должно что-то значить, разве нет?

  — Конечно. Это значит, что ты видела его уже два раза.

  — О, Бри, это безнадежно.

 — Послушай меня. Разузнай всё о его друге, такой низкорослый блондин, пьет за обедом неразбавленный виски, но никогда не отключается.

  — Рут Табсмит, только что из Университета Брауна.

 — Что он там делал?

 — Не писатель, это колледж, а он — очередной математический виртуоз.

— Мозги настроены на цифры, пригодится в походе по магазинам, слушай, мой тип парниш.

— Бриа Зомбини, постыдитесь.

 —  Не сейчас. Ты собираешься чинить мне препоны?

— Ха, я поняла. Ты собралась меня сопровождать.

— Скорее, наоборот, я бы сказала.

Начало создаваться впечатление, что они с Китом плыли на разных суднах, на различных версиях «Ступендики», медленно расходясь в разных направлениях, у каждого своя судьба.

  — Вы снова меня игнорируете, — поприветствовала его Далли.

  Не «нас, Зомбини» — сейчас это было в единственном числе.

  Кит долго ее рассматривал.

— Замечтался.

Для многих, вероятно, для большинства из нас путешествие по океану, особенно — с билетом первого класса, занимает высокое место в рейтинге человеческих удовольствий. Но Кит жил на суше всю жизнь, пока не приехал в Нью-Хейвен, где смог созерцать чудеса пролива Лонг-Айленд, ему не доводилось подробно рассматривать воду. Замкнутое пространство, ежедневное повторение одних и тех же лиц, мелкие дрязги: здесь, усиленное недосягаемостью суши, всё это с легкостью создавало чувство злонамеренности, заговора, преследования... Чем дальше они уплывали в океан, чем невидимее становился горизонт, тем меньше Кит был способен, или, если уж на то пошло, тем меньше он хотел сопротивляться принятию необратимой кражи, совершенной в его жизни, великому простому факту отсутствия Вебба.

Он погрузился в молчание и апатию, неисчислимые мгновения были заняты воспоминаниями о пустынном плато, горных вершинах, лугах, где росла Индейская кисть и дикий первоцвет, о реке, вдруг возникающей, если отойти на два шага от дороги, потом он возвращался из этого путешествия в несотворенное на скорости двенадцать узлов. Он не знал точно, что чувствует. Если бы кто-то сказал, что отчаяние, он пожал бы плечами и скрутил сигарету, отрицательно качая головой. Нет. Не совсем.

Да и пароход «Ступендика» оказался не тем, чем казался на первый взгляд. У него было другое имя, тайное имя, которое должно было стать известным миру в надлежащее время, тайная личность, таящаяся в его нынешней структуре, но невидимая для обычных пассажиров. Чем он, фактически, окажется — участником будущей Европейской войны на море, которая обязательно начнется, в этом все были уверены. Одни лайнеры после 1914 года переоборудуют в судна для перевозки войск, другие — в плавучие госпитали. Судьба «Ступендики» — вернуть свою непроявленную сущность в качестве линкора Его Величества «Император Максимилиан», одного из нескольких дредноутов водоизмещением 25 000 тонн, в соответствии с планом Австрийских военно-морских сил, но, как гласит официальная история, они никогда не были построены. Словенское пароходство, которому сейчас принадлежало и которым эксплуатировалось судно, кажется, возникло таинственным образом за один день из ниоткуда. Даже определение состава его совета директоров вызывало оживленные споры в министерствах всей Европы. В судоходных кругах ни о ком из них никто не слышал. Британская морская разведка была сбита с толку. Хотя его паровые котлы, судя по всему, были разработаны по проекту Шульца-Торникрофта, который предпочитали в Австро-Венгрии, двигатели являлись модифицированными сородичами турбин Парсонса, которые в те дни можно было встретить на солидных британских военных суднах, разгонявшихся до скорости двадцати пяти узлов и выше, если того требовали обстоятельства — лишь бы хватало запасов угля.

Рут Табсмит выяснил всё это, рыская в нижних отсеках судна, игнорируя предупреждения на всех основных языках об ужасной судьбе, ожидающей нарушителя.

Он нашел будущие патронные кладовые и огромные зарядные погреба по всей длине от носа к корме, не говоря уж о расположенных симметрично по всему судну несколькими палубами выше очень странных круглых каютах, которые, кажется, предназначались для пушечных турелей — в данный момент они были спрятаны прямо под верхней палубой, но в случае необходимости их поднимали гидравликой на крейсерскую высоту, и их двенадцатидюймовые стволы, хранившиеся глубоко внизу, поднимали на грузоподъемнике и устанавливали за несколько минут.

Под шелтердеком оказался тайный погреб, заполненный торпедами. Средние палубы были спроектированы таким образом, чтобы загибаться вверх и в других замысловато створчатых направлениях, после чего превращались в броневую защиту и эскарповую галерею для орудий меньшего калибра. В то же время «Ступендика» каким-то образом могла сложиться, теряя верхние палубы, в классический линкор, пока судно сгибалось на волнах на необходимую высоту надводного борта, широкое и низкое, напрашивающееся на драку. Палубные матросы активно сверлили отверстия для быстрого переоборудования палуб, скакали по леерам, когда получали приказ, ловко, как воздушные акробаты, начали быстро разрисовывать борта судна в «слепящий» камуфляж моря, неба и грозовых облаков, рисовали обманные двугранные углы двух оттенков, похожие на нос корабля, или бегали под углами, почти равными углам волн, иногда исчезали и возникали из невидимости, подобно узорам, сплетаемым и расплетаемым из хаоса пенистых гребней волн.

 —Там что-то есть снаружи, Фенгсли, я чувствую.

  — Не обращайте внимания, сэр...

  — О? А что тогда вот это, черт возьми?

 — А. Судя по всему, фактически торпеда, и направляется прямо в среднюю часть.

— Я вижу, идиот, я знаю, как выглядит торпеда..., — и на этом интересный обмен мнениями резко обрывается.

Пока Кит и Рут спускались по лестницам в машинные отделения «Ступендики» они выяснили, что судно глубже, чем им казалось, и намного менее горизонтально расположенное. Лица оборачивались, чтобы посмотреть на них. Глаза, яркие, как пламя в печах, моргали. Когда парни спустились ниже ватерлинии, с них пот уже лил ручьями. У основания судна везли по палубе груженные углем тележки, уголь сваливали возле котлов. Пульсирующий свет Ада освещал закопченные тела кочегаров при каждом открытии шуровочного отверстия.

До того Руту удалось выяснить, что пассажирский лайнер «Ступендика», это миролюбивое воплощение высокобуржуазной роскоши, построили в Триесте, на Арсенале «Австрийского Ллойда». В то же время, параллельно, также в Триесте, на соседнем «Стабилименто Текнико», австрийский флот, по-видимому, строил свой дредноут «Император Максимилиан».

В какой-то точке графика постройки два проекта...источникам Рута было сложно выразить эту идею...слились воедино. Как? По чьему приказу? Никто не мог сказать ничего определенного, но в один прекрасный день они превратились в один корабль. Но на чьей верфи? Разные свидетели вспоминали разные верфи, другие клялись, что судно больше не находилось «внутри», просто появилось вдруг одним прекрасным утром из Промонторио, только что после крещения глухой ночи, ни одной души не видно на борту, безмолвное, высокое, окруженное туманом какого-то неправильного света.

— Похоже на начало морской байки, — высказал мнение американский кочегар О. И. С. Бодайн, облокотившись о шпангоут и попивая ужасное квасное картофельное пюре в качестве прелюдии к смене вахты и отходу ко сну.

—Четыре шахты, видишь ли. Даже «Мавритании» прекрасно хватает трех. Это планировка не гражданского судна. Это турбины переднего хода. Ой, а вот идет Герхардт, Zu befehl, Herr Hauptheitzer, к вашим услугам, герр Гауптхетцер!

 Старший кочегар разразился чередой эффектных ругательств.

— Легко выходит из себя, — сообщил по секрету О. И. С. — Ужасный язык у этого человека. Только что решил, что телеграф выглядит так, словно собирается двигаться. Можете вообразить, что с ним творится, когда телеграф действительно движется. Но мы должны всегда искать в каждом человеке что-то хорошее.

  — Так что в глубине души он — порядочный человек.

 —  Черта с два, ему только дай волю. На берегу он даже еще хуже.

 Как снег на голову, словно целая Бригада Кочегаров начала биться в жестоких конвульсиях. Телеграф на капитанском мостике начал благовестить, словно все соборы Ада в особо важный приходский праздник. Турбины переднего хода были выключены, давление масла и пара начало расти, Обергауптхетцер, достав откуда-то восьмизарядный пистолет Манлихера, начал угрожающе им размахивать перед манометрами, очень раздраженный, словно собирался по ним стрелять, если показания приборов будут неправильными. Крики «Dampf mehr! (Добавить пара!)» доносились с нескольких направлений. Кит оглядывался по сторонам в поисках ближайшей лестницы на свежий воздух, но вокруг царило смешение языков. Его голова попала в тиски огромного битумного рычага, который быстро тащил его вперед сквозь жестокие спазмы света и богомерзкий стальной лязг к угольной яме в боковой части корабля, из которой мужчины загружали уголь на платформы и отвозили к котельной топке.

 — Конечно, — пробормотал Кит, — всё, что тебе нужно было сделать — просто спросить.

Это путешествие, казалось, длится часами — его мотало туда-сюда, постепенно он потерял рубашку и майку, его оскорбляли языки, на которых он не говорил, но которые понимал. Всё болело. Ему казалось, что он мог частично утратить слух.

 На средней палубе, кажется, разверзлись врата Ада. Словно синтонические радиограммы, путешествия сквозь Эфир могли подвергаться воздействиям, о которых мы по-прежнему ничего не знаем, благодаря неестественно зыбкому качеству нынешней «реальности» радиоприёмники в корабельной комнате Маркони собирали поток сообщений откуда-то не из «этого» мира, скорее — из его побочного континуума... где-то в середине дня «Ступендика» получила зашифрованное сообщение о том, что Британские и Немецкие ударные группы заняли позиции на Марроканском берегу и что состояние общеевропейской войны считается вступившим в силу.

Взволнованные голоса из дотоле незаметных рупоров начали призывать экипаж к полной боевой готовности. Задействовали гидравлику, целые палубы начали тяжеловесно скользить, складываться и вращаться, пассажиры оказывались на пути у этих гулко визжащих стальных метаморфоз, часто — с летальным исходом. Колокола, гонги, свистки подвесных люлек и паровые сирены добавляли свою лепту в эту какофонию. Стюарды сбросили белые ливреи, под которыми оказалась темно-синяя форма морского флота Австро-Венгрии, и начали выкрикивать приказы гражданским, которые несколько минут назад приказывали им, теперь они по большей части блуждали на переходных мостиках, дезориентированные и крайне испуганные. «Право на борт! —кричал Капитан, и по всему огромному судну, когда штурвал отреагировал на приказ и корабль резко накренился, приблизившись к своему проектному максимуму в девять градусов, возникли сотни маленьких неудобств, например, флаконы духов соскользнули с туалетных столиков, фужеры в обеденном зале опрокинулись и замочили льняные скатерти, партнеров в танце, которые предпочли бы сохранять надлежащую дистанцию, толкнуло друг к другу, что вызвало травмы стоп и повреждения платьев от кутюр, разнообразные предметы в помещениях для экипажа выпали из швеллеров, которые служили полками, с верхних полок полился ливень трубок, кисетов, игральных карт, карманных фляг, вульгарных сувениров из экзотических портов назначения, всё это то и дело падало на головы офицеров: «Полный вперед!», забытые кофейные чашки вновь появлялись лишь для того, чтобы разбиться на забытых кофейных столиках, забытые сэндвичи и выпечка, к которой энтропия была, как правило, немилосердна, заявляла о себе среди разноязычных выражений отвращения, облаков пыли и сажи, спускавшихся сверху по всему судну, и популяция тараканов — новорожденные, куколки и седые ветераны, вообразив какую-то всемирную катастрофу, бегали всюду, куда могли добраться, на максимально доступной скорости, учитывая общую суматоху.

Далли скатилась со своей койки на палубу, а через секунду то же самое произошло и с Бриа, которая приземлилась поверх нее с криком «Porca miseria! Что творится?».

   Вбежала Сисси.

  — Это, должно быть, Поп, снова умом тронулся!

—  Конечно, спиши всё на фокусника, — заметил старший Зомбини, который стоял, задрапировавшись, в дверном проеме, — это старый Эффект Лайнера-Линкора. Тут со всеми всё в порядке?

   Странно, Далли волновалась о Ките.

Сделав несколько сумасшедших кругов на одном компактном пространстве на безумной скорости, судно, словно взяв себя в руки, наконец замедлило ход, легко вернулось в вертикальное положение и взяло устойчивый новый курс зюйд-ост-тень-оста. Благодаря огромному магнитному компасу, вмонтированному в стену зала для развлечения пассажиров, о изменении направления вскоре узнали все.

 — Куда же, черт возьми, мы плывем? — карманные атласы достали из карманов. — Посмотрим, если мы повернули здесь...

 Оказалось, что ближайшая к ним суша — Марокко.

В машинно-котельных отделениях всё медленно возвращалось в норму, что бы это здесь ни значило. Телеграф смягчил свои требования к скорости, всем велели, по крайней мере, воздержаться от полной боевой готовности, левый и правый борт вернулись на место. Снова мир.

Когда оскорбления переключились на другие цели и Кит достиг определенного уровня невидимости:

— Ну, всё это было очень познавательно, — заявил он, — думаю, теперь я вернусь в свою каюту, спасибо за всё, особенно — вам, Старший Обергауптхетцер, там...

—  Нет, мистер. Нет-нет, он не понимает: больше нет кают, это больше не «Ступендика». То восхитительное судно уплыло навстречу своей судьбе. На верхних палубах вы теперь найдете только дредноут Его Величества «Император Максимилиан». Действительно, некоторое время у этих суден было общее моторное отделение. «Более глубокий уровень», решающий проблему двойственности. В некотором роде китайская ситуация, nicht wahr, не так ли?

Сначала Кит воспринял всё это как розыгрыш Бригады Кочегаров, и как можно быстрее прокрался вверх по лестнице, чтобы посмотреть. У люка стояли морские дозорные с винтовками Манлихера.

 — Я пассажир, — начал протестовать Кит. — Я из Америки.

  — Я слышал. А я из Граца. Возвращайтесь обратно.

Он пробовал другие лестницы, другие люки. Карабкался по вентиляционным шахтам и прятался в прачечных, но всё это помогало не больше пяти минут в беспощадном сером военном мире, лишенном гражданских благ: никаких женщин, цветочных композиций, эстрадных оркестров, высокой кухни, хотя он был благодарен за несколько вдохов свежего воздуха полной грудью.

 — Нет-нет, трюмный краб, это не для таких, как ты, возвращайся в свои глубины сейчас же.

 Кит получил койку в кубрике, в тесном изгибе эркера, и О. И. С. Бодайн пришел убедиться, что всё нормально. Он превратился в Призрака Нижних Палуб, изучил все места, в которых можно спрятаться, когда кто-то спускался с верхних палуб, а в остальное время регулярно отрабатывал смены кочегаром.

 Для Тевтонца высокого ранга Капитан этого судна оказался на удивление нерешительным, меняя свои решения каждые пять минут. Несколько дней дредноут Его Величества «Император Максимилиан» пытался найти берег, сначала плыл на север, потом — снова на юг, туда-сюда, всё в большем отчаянии, словно пытаясь найти эпическое морское сражение, которое, как думал Капитан, происходило прямо сейчас... Хотя первым портом захода был объявлен Танжер, в то время, по информации «матросского телеграфа», находившийся под контролем мастного военного диктатора Мулай Ахмеда ер-Расули, Капитан решил вместо этого причалить дальше к югу, в жемчужине Железного берега — Агадире.

Кит выяснил причину этого решения, когда заметил стопку использованных тарелок и блюд из обеденного зала первого класса у двери одного из пустых угольных бункеров. Из любопытства он заглянул в бункер и, к своему удивлению, увидел группу спрятавшихся людей, которые жили там всё это время, большинство из них говорило на немецком. Кажется, их должны были внедрить на побережье Атлантического океана в качестве «колонистов», чье присутствие затем должно оправдать интерес Германии к этой территории. Из дипломатических соображений их изолировали в машинном отделении, об этом знал только Капитан, среди его приказов были зашифрованы несколько пунктов относительно их размещения в качестве теневых колонистов по требованию, ведущих подсобное хозяйство на территории, малоперспективной для земледелия, побережье было столь же предоставлено воле ветра, сколь внутренние районы находились во власти племени Су, в целом не расположенного к Европейцам. Фактически побережье было закрыто для всей иностранной торговли эдиктом молодого султана Абдул Азиза, несмотря на это, Франция, Испания и Англия заключили сделку, в соответствии с которой Франция получила право «мирного проникновения» в любой другой регион Марокко.

Там, как сон среди безжалостного марша валов, колонистам начало казаться, что они видят на горизонте, даже чувствуют на ветру запах сказочных Канар, которые вскоре стали воплощать их единственную надежду на освобождение. Многие сошли с ума, сели в маленькие лодки или просто вплавь ринулись на запад, и больше о них никто не слышал.

— Что произошло? Мы уснули в Любеке, а проснулись здесь.

—  Я направляюсь в Геттинген, — сказал Кит, — если могу отвезти какие-то ваши сообщения, я с удовольствием.

 — Насколько высоки твои шансы туда добраться, если ты прячешься здесь, как мы?

 — Временная задержка, — пробормотал Кит.

 Городские жители, торговцы Су, Берберы из долины, купцы с караванами с гор и из пустыни забросили свои мелочи повседневного бизнеса, стояли на берегу и глазели, не зная точно, угрожает ли им опасность. Мало кто когда-нибудь здесь видел судно, размерами превышавшее рыбацкий баркас, остальные проплывали тенями где-то далеко в море, их размеры были нечеткими. Козлы-древолазы, сидевшие в ветвях аргании, приостановили объедание фруктов, похожих на оливки, чтобы внимательно рассмотреть металлического гостя. Музыканты Гнауа начали вызывать mlouk gnaoui, обращаясь к привратнику Высших Черных с просьбой открыть двери добра и зла. Все согласились, что судно, должно быть, приплыло откуда-то из очень далеких мест, предположение, что оно происходит из одной из «Великих Держав», мало прояснило ситуацию, поскольку данное словосочетание на этом изолированном побережье включало в себя возможности вне пределов земной географии.

Ослепительно белые стены города предоставили себя на обозрение высокому дрейфующему надменно и без прикрас за пределами повседневной размеренности, отбрасывая заостренные тени сквозь дым труб и пламени, второпях разведенного на берегу, судну, из дружелюбия или страха — непонятно...

 Будто снова воплотившись из какого-то промежуточного состояния бардо, однажды безлунной ночью гражданские пассажиры, включая Кита, выскользнули по одному из отверстия в борту «Императора Максимилиана», изначально предназначенного для запуска мини-субмарин, и их тайно выстроили в ряд на берегу, после чего дредноут уплыл обратно в море. Кит, не уверенный, что у него есть будущее во флоте Габсбургов, решил высадиться на берег здесь, быстро нашел себе комнату между портом и дорогой на Могадор, и начал зависать в прибрежном баре «Тавил Балак».

— Мы тут в городе довольно-таки космополитичны, — говорил бармен Рахман, — но тебе лучше не заходить слишком глубоко в долину.

Однажды ночью появился рыбак из парового траулера, независимо шедшего из Остенде, «Фомальгаут», несколько членов экипажа спрыгнули на берег в Танжере.

  — У нас нехватка рабочих рук, — сказал Киту шкипер. — Ты нанят.

Остаток вечера прошел как в тумане. Кит помнил, что вступил в дискуссию о проблеме двух «Ступендик» с Моисеем, местным еврейским мистиком.

— На самом деле это привычно для здешних мест. Иона — классический случай. Вспомни, что он плыл в Фарсис, порт которого находится на расстоянии пятисот миль отсюда на север, сейчас он называется Кадис, одно из альтернативных названий — Агадир. Но в этом Агадире принято считать, что Иона сошел на берег на юге отсюда, в Массе. Там есть мечеть в честь этого события.

— Два Агадира, — сказал сбитый с толку Кит. — Он вышел на берег из Атлантического океана? В двух городах одновременно, на расстоянии пятисот миль?

 — Словно Гибралтарский пролив действовал, как некая метафизическая точка пересечения между мирами. В те дни пройти сквозь эту узкую апертуру в необъятные непредсказуемые пространства Океана значило выйти за пределы известного мира, и, может быть, это условность —пребывание в одном месте в один момент времени... Во время перехода не выбрало ли судно сразу два пути? Не веял ли ветер сразу в двух направлениях? Или это огромная рыба владела силой билокации? Две рыбы, два Ионы, два Агадира?

—   Этот дым, который я тут вдыхаю, — спросил Кит, — это не...хм, гашиш?

— Никогда не слышал об этом веществе, — благочестивый старец казался оскорбленным.

 В заведении было темно. Словно меньше было необходимости в обычных источниках света, одна лампа чадила зловонным бараньим жиром. В квартале Касба люди пением вводили себя в транс. Где-то на улице музыканты Гнауа играли на лютнях, задавая ритм металлической ручной перкуссией, видимые лишь тем, для кого играли.

Они покинули бухту Агадира, обогнули Игир Уфрани, когда солнечный свет лишь коснулся горных вершин, и наметили курс к северо-востоку на Ла-Манш, с берега их больше не было видно из-за дыма. Кроме местной марокканской рыбы, селедки Могадора, alimzah и tasargelt, по мере продвижения на север их улов становился всё хуже, в чем экипаж винил присутствие Кита, пока вдруг однажды утром в Бискайском заливе «Фомальгаут» не наткнулся на огромную стаю рыб нескольких видов, столь непомерно избыточную, что она стала серьезным испытанием для верпов и лебедок.

— Это однажды должно было случиться, — предположил шкипер. — Чертов Иона наоборот — вот это что.

 Действительно, несколько видов рыб, казалось, сверкали динамическим серебряным блеском, расплескавшимся в тралах и обильно переливавшимся на палубу каждый раз, когда кутки сетей были развязаны. Кита задействовали для сортировки улова, сначала ему доверили только отделять промысловую рыбу от мусора, но вскоре он начал различать тончайшие нюансы палтуса и камбалы, трески и мерлузы, морского языка, косорота и леща.

 Как только трал правого борта опустел, они снова зашли в порт. Кажется, конца-края не было видно этой размером с континент стае, в которую они вошли. Кит заметил, что теперь на него бросают даже еще более странные взгляды, чем раньше.

Это продолжалось день, а потом ночь, пока на борту совсем не осталось места, хотя бы для одной сардины, и они вернулись в Остенде, вошли в Стакетсел и поплыли вниз по каналу, фальшборты находились вровень с поверхностью воды. Рыба заполняла кладовые под ахтерпиком и тросовые кладовые, рыба высыпалась из иллюминаторов и плюхалась на морские карты, спустя несколько часов члены экипажа находили рыбу в своих карманах, не говоря уж о

—  О, пардон, mon chou, это не то, что ты думаешь...

Тем временем, оставив своего военного двойника блуждать в туманах, «Ступендика» продолжила свое гражданское путешествие.

   Бриа пыталась поднять настроение Далли:

  — Эй, ты ведь знаешь, что говорят о романах на борту судна.

  — А это был он?

 — Тебе лучше знать, ты — искательница приключений.

  — Что насчет его друга?

— Старомодный Рути? Я у него уже спрашивала, он сказал, что они разошлись в машинном помещении, и с тех пор никто Кита не видел.

Что за безумием было в это ввязаться? Далли обыскала всю «Ступендику» от лунной палубы до кубрика, расспрашивая пассажиров, стюардов, кочегаров, членов палубной команды, офицеров, не видели ли они Кита. Никаких результатов. За обедом она потребовала объяснений у Капитана.

 — Он мог сойти на берег в Агадире, но я отправлю радиограмму, — пообещал Капитан.

Конечно. Единственное, на что она сейчас надеялась — что чертов ненадежный студент Йеля не свалился за борт. Она находила наименее людные помещения судна и лежала в шезлонге, всматриваясь в волны, которые любезно темнели, осторожные, крутобокие, с белыми барашками, потом небо затягивало тучами и шторм швырял их на судно с правого крамбола.

В Гибралтаре судно, кажется, приостановилось, словно ожидая разрешения. Она представила, что пассажирам разрешили ненадолго сойти на берег, и она ночью с какой-то неприступной скалы, с грозовых высот смотрит в безжалостные черные воды Атлантики. Где угораздило Кита пропасть? На мгновение она увидела его силуэт где-то далеко внизу, у подножия крутой скалы, кажется, он тащил маленькую ненадежную лодчонку вперед на серые просторы, собираясь пуститься в какое-то невозможное путешествие...

«Ступендика» продолжала плыть дальше, держась возле Средиземноморского побережья, плывя от одного порта к другому, мимо домов и бледных утесов, с которых разлеталась листва, их жители были заняты своей жизнью на крутых улочках городов, маленькие такелажники-латиняне сновали вокруг, как мотыльки.

Эрлис тактично держалась на расстоянии, не собираясь разбивать молотком эту романтическую помеху Далли, особенно поскольку никто, кажется, не знал определенно, насколько важно это может быть. Далли надеялась, что Бриа переживет это первой, с той лишь разницей, что как-то тихо и без особых усилий, как могла видеть ее мать, Бриа избегала любых разумных советов, которые она когда-либо ей давала, играя не только Рут Табсмит, но и, достаточно долгое время, пассажирку четвертого класса, чувствуя себя там, как рыба в декоративном пруду.

Словно она ненадолго покинула свою жизнь и получила способность путешествовать параллельным курсом, достаточно «близко», чтобы наблюдать за тем, как она это делает, Далли открыла альтернативный способ путешествия по земле, от порта к порту, быстрее, чем плыло судно... Казалось, она несется немного выше уровня земли, сквозь благоуханные сумерки позднего лета, параллельно курсу корабля...наверное, то и дело среди песчаных холмов, кустарника и невысоких бетонных стен она мельком замечала «Ступендику», на полном ходу идущую вдоль бесконечного побережья, упрямую и неповоротливую, все ее детали, створки и уступы были неяркого серого цвета, словно тело мухи, видимое сквозь ее крылья...настала ночь, и судно обогнало ее, незаметно подкравшись сзади...Она вернулась в шезлонг, запыхавшись и вспотев, взволнованная без причины, словно только что избежала какой-то организованной угрозы ее безопасности.

Они остановились в Венеции в тумане посреди ночи, чтобы осуществить какую-то краткую призрачную операцию. Далли проснулась, выглянула из иллюминатора и увидела флотилию черных гондол, на каждой по фонарю, в каждой один пассажир, закутавшийся в плащ, все они стояли прочно, всматриваясь вперед во что-то, что, кажется, понимали лишь они. Это Венеция? Она помнила, что мысленно задала себе этот вопрос, потом снова уснула. Утром они наконец вошли в порт приписки «Ступендики», Триест. Толпы людей вышли на Пьяцца-Гранде, чтобы поприветствовать судно. Дамы в огромных шляпах об руку с офицерами австро-венгерской армии в сине-пурпурно-золотом прогуливались по Рива со всей уверенностью мечты. Военный оркестр играл попурри из произведений Верди, Денца и местного любимца Антонио Смарелья.

Далли позволила, чтобы ее мягко смело на берег в суматохе высадки. У нее было чувство, словно она замерла. Она никогда не слышала об этом месте. На время она забыла о Ките, где она?

Сопровождаемый двусмысленными взглядами членов экипажа «Фомальгаута», Кит забрал свою зарплату в Остенде, пошатываясь, сошел на Пристань Рыбаков, сел в электрический трамвай и приехал к самой гостинице «Континенталь», где, как ему почему-то казалась, его ожидала забронированная на его имя комната.

Но там о нем не слышали. Приняв это близко к сердцу, он собирался апеллировать к фамилии Вайба, но увидел себя в одном из зеркал холла в золотой раме, и здравомыслие возобладало. Японский городовой! Он был похож на мусор, выброшенный на берег. И несло от него так же, если подумать. Он снова вышел на улицу, сел в другой трамвай, который вез его по городу вдоль бульвара ван Изегейма, потом несколько раз свернул налево и снова направился к Бухте. Толпы народу, которые он видел, были гораздо более благопристойны, чем он. На Пристани Императора, почти там, откуда он начал свой путь, Кит не придумал ничего лучше, как зайти в маленькое бистро, сесть в углу с кружкой пива за двенадцать сантимов и обдумать ситуацию. У него было достаточно денег, чтобы остановиться где-то хотя бы на ночь, прежде чем он придумает, как добраться в Гёттинген.

Его размышления прервала острая дискуссия в углу, в неопрятной, действительно сомнительной группе разных возрастов и национальностей, их единственным общим языком, который узнал Кит, оказался язык Кватернионов, хотя он не мог вспомнить, чтобы видел когда-нибудь прежде такую большую секту в полной боевой готовности. Еще более странным было то, что теперь он был уверен: они, кажется, узнали его, нет, не было обмена всеми этими масонскими знаками и отзывами, но, тем не менее:

— Сюда, кельнер! Полпинты «Ламбика» вон тому корешу с водорослями на костюме, — крикнул веселый безумный субъект в поношенной шляпе, выглядевший так, словно нашел ее на берегу.

Кит продемонстрировал то, что, как он надеялся, было универсальным знаком нехватки средств, вывернув воображаемую пару карманов брюк и пожав плечами в качестве извинения.

— Не волнуйся, на этой неделе всё за счет кафедры математики Тринити-Колледжа, они — просто волшебники в решении бикватернионных уравнений, но покажи им счет к оплате, и, к нашему счастью, их разум выключается.

 Он представился как Барри Небьюлай из Дублинского университета, для него нашли место, и Кит присоединился к многоязычной банде.

 Всю прошлую и эту неделю Кватернионисты собирались в Остенде для проведения одного из своих кочующих Всемирных Конвентов. После трансатлантических размолвок 90-х, известных как Кватернионные Войны — Киту было известно, что Йель, будучи домом Гиббсовых Векторов, выступал главной воюющей стороной — истинные Кватернионисты если не были повержены сразу, в лучшем случае привыкали чувствовать себя не имеющими значения, в эти дни они скитались по миру, рассеялись под желтыми небесами Тасмании, блуждали в Американской пустыне, взбирались на Альпийские пустоши Швейцарии, собирались тайком в приграничных отелях, на ланчи в арендованных кабинетах, в холлах гостиниц, поверхности которых варьировались в своей роскоши от французского бархата до местного камня, отражая стройное эхо, на них с подозрением смотрели официанты, вносившие и достававшие из огромных котлов легированной стали выращенные на местных грядках овощи, названия которых не сразу приходили на ум, или части животных, скрытые под густыми соусами, особенно здесь, в Бельгии, это была форма майонеза — их цветовая гамма варьировалась от индиго до цвета воды, часто они были действительно весьма яркими...да, но какой выбор оставался, если он вообще был? Упорно придерживаясь теории электромагнитных волн в человеческих отношениях, приверженцы функции Гамильтона впали в ересь, теперь они воплощали в глазах официальной научной религии бунтарскую, действительно еретическую веру, для которой опала и изгнание были слишком мягким наказанием.

— «Гранд Отель де ля Нувель Диг» притаился на задворках Бульвара ван Изегейм, вдали от дамбы, в честь которой его назвали, привлекая главным образом людей бережливых, включая обычный ассортимент внесезонных туристов, беглецов, пенсионеров, отвергнутых любовников, воображавших, что нашли прихожую смерти. На самом деле отель мало соответствовал тому, чем казался. Комнаты были без зазрений совести уставлены безделушками из фальшивого бамбука, вырезанными из сосны и раскрашенными в экзотические цвета, например, оранжево-красный, столешницы из дешевого, вероятно, искусственного мрамора. В попытке отразить все характерные черты Бельгийского Арт Нуво во всей его современности гибридные мотивы женщин/животных использовали в оформлении раковин и ванн, покрывал, штор и абажуров.

   Кит осмотрелся:

  — Шикарно.

— В такое время, — сказал Барри Небьюлай, — никто не проверяет очень строго, кто там является или нет зарегистрированным гостем. Ты — не единственный, кто переночует здесь бесплатно.

Кит, решив попытаться выиграть в Казино сумму, достаточную для поездки в Геттинген, сейчас оказался спящим в углу среди кучи мусора Кватернионистов рядом с постоянно меняющимся контингентом беглецов, имена которых, если он вообще слышал, тут же забывал.

Оказалось, что вниз по коридору живет ячейка бельгийских нигилистов — Эжени, Фату, Дени и Поликарп, они называли свою организацию «Молодое Конго», эти люди испытывали неослабевающий интерес к милиции «Гард Сивик», а также к тем парням из французского Второго Бюро, которые регулярно посещали Брюссель. Когда бы Кит ни встречал кого-то из этих молодых людей — кажется, чаще, чем это можно было бы объяснить случайностью, всегда было мгновение напряженного узнавания, словно он когда-то каким-то образом действительно принадлежал к маленькой фаланге, а потом что-то произошло, что-то слишком ужасное, чтобы об этом помнить, столь же фатальное, как судьба «Ступендики», после чего всё, вместе с памятью, головокружительно исчезло, упало не просто вниз, а еще и вдоль других пространственно-временных осей. Потом с ним такое происходило часто. Это, конечно, было освобождение — ничто не давило на него в данный момент, кроме одежды, и, хотя было почти возможно убедить себя, что он избежал проклятия Вайба и теперь начал новую жизнь с нуля, условия невесомости, к которым он пришел кружными путями, могли оказаться опасными в любой момент. Когда он хорошенько рассмотрел «Диг» — высота двадцать пять футов, фасад, как у модных отелей, с противоположной его стороны море, давит, возвышается над городом, он невольно представлял себе мыслящую силу, которая ищет слабую точку, чтобы затмить променад, смести и уничтожить Остенде.

— Так что черные орды Конго, — размышлял Поликарп. — Бельгийцы со своей нидерландской нейропатией представляют, что эти орды непрестанно разбухают, тихо поднимаются, всё выше, за какой-то стеной силы и смерти, и никто не знает, как достаточно укрепить эту стену, чтобы они не поглотили всё...

— Их незаслуженные страдания, — предположил Дени, — их моральное превосходство.

 — Едва ли. Они — столь же дикие вырожденцы, как Европейцы. Но это не объяснить и простым количеством, поскольку здесь наивысшая плотность населения, в этом отношении никого здесь не застигнуть врасплох. Нет, мы сами создаем это, думаю, проецируем из общего сознания, липкой тины галлюцинаций, которые всё время наносит на карту неусыпный и неумолимый ад нашего владычества в том регионе. Каждый раз, когда солдат армии «Форс Публик» бьет рабочего с завода резины или просто оскорбляет его, приливная сила крепнет, ров внутренних противоречий становится всё менее надежным.

 Такое впечатление, что они снова оказались на курсе khâgne. Все вступали в беспорядочные связи с какой-то сосредоточенной инертностью, пили, обменивались сигаретами, забывая, с кем, или, предположительно, были одержимы романтическими мечтами. Дени и Эжени учили географию с Реклю в Брюссельском университете, ордер на арест Фату и Поликарпа был выписан в Париже, где само лишь намерение выступить в защиту Анархизма считалось преступлением.