– Алан много работает и очень устает, поэтому не всегда успевает подумать, прежде чем начнет говорить, и в запальчивости порой сказанет лишнего. Вот как насчет моего склероза. На самом деле мой Алан очень хороший человек. Очень хороший. Порядочный. Всеми уважаемый. – Кейт нащупала притаившийся между папками карандаш, вытащила его и аккуратно положила рядом с ручкой. – Его не ценят. Люди понятия не имеют, как много он трудится, чего добивается, он же не станет этим похваляться. Вот сейчас он сидит в конференц-зале и разговаривает с четырьмя супружескими ларами, которые раздумывают, куда им отправить детей. Они могут выбрать Итон или Харроу, Рэгби, Вестминстер. Но вот увидите: Алан уговорит их привезти детей в Бредгар. Ему всегда это удается.

– Наверное, это самое сложное в работе директора, – посочувствовал ей Линли. – Постоянно привлекать в школу новых учеников.

– Для Алана это цель всей жизни, – ответила Кэтлин. – Он твердо решил вернуть школе ту репутацию, какой она пользовалась в послевоенные времена. Такова его миссия. Перед тем как Алан занял здесь должность директора, набор резко сократился. Плохие результаты, низкие оценки на выпускных экзаменах. Алан все исправит. Уже многое изменилось. И театр – это Алан придумал. Театр тоже привлекает новых учеников, я имею в виду подходящих учеников.

– Мэттью Уотли принадлежал к числу «подходящих»?

– Я учила его играть на скрипке. Пока мы не переехали в Бредгар, я работала в Лондонской филармонии. Вы ведь этого не знали, инспектор? Никто здесь не знает. Не стоит упоминать о моей профессии в разговоре с женами других учителей. Я оставила сцену, чтобы быть подходящей женой для директора закрытой школы. Ведь я нужна Алану. И нашим детям я тоже нужна. У нас два мальчика, учатся в начальной школе. Алан упоминал о них? Теперь я играю в оркестре Бредгара и иногда даю уроки. Это, конечно, не совсем то, – с печальной улыбкой прибавила она, – но все же… Обидно было бы окончательно утратить навык.

Линли отметил, что женщина так и не ответила на его вопрос.

– Вы часто общались с Мэттью?

– Раз в неделю. Он мало занимался, меньше, чем надо бы. Мальчики, они все такие, хотя, по правде говоря, я ожидала от него большего, раз уж он получил стипендию.

– Но ведь стипендия назначается не за успехи в музыке?

– Конечно нет, но предполагается, что стипендиат должен быть всесторонне развитым. Мэттью оказался отнюдь не самым многообещающим из кандидатов этого года.

– Вы что-то знаете о других кандидатах?

– Ничего конкретного, просто как-то раз за обедом Алан заговорил об этом. Он считал, что Мэттью– не совсем то, что требуется Бредгар Чэмберс. Разумеется, Алан тут ни при чем. Не его вина, что стипендию дали Мэттью, так что он не южет нести ответственность за его смерть, правда же? Но он думает, что должен был…

– Кэтлин!

Обернувшись, Линли и Хейверс увидели директора, стоявшего в дверях с белым как мел лицом.

Кэтлин Локвуд послушно замолчала, даже зубы стиснула. Сглотнула, помедлила, не зная, как себя дальше вести. Дрожащей рукой указала на стол:

– Я принесла тебе цветы. Хотела поставить их в конференц-зале перед твоей встречей с родителями – и опоздала. Принесла сюда.

– Спасибо. – Локвуд отступил от двери, пропуская жену. Она поняла намек и, не оглядываясь на Линли и Хейверс, поспешно вышла из комнаты. Захлопнув за ней дверь, Локвуд повернулся к детективам. Он смерил их обоих холодным оценивающим взглядом и, промаршировав к своему столу, остался стоять возле него. Он знал, что в этой позе его фигура излучает больше властности и уверенности в себе.

– Инспектор, мне сообщили, что почти все утро сержант провела, обследуя территорию школы, – произнес Локвуд, отчетливо выделяя каждый слог. – Я хотел бы знать, с какой целью это делалось.

Линли не спешил с ответом. Он тоже подошел к столу, неторопливо отодвинул стул, жестом подозвал к себе Хейверс. Садиться они пока не стали. Директор наблюдал за ними, на виске у него отчетливо пульсировала жилка. Локвуд подошел к окну и широко распахнул его.

– Я жду ответа, – настойчиво повторил он.

– По-моему, все и так ясно, – с предельной вежливостью возразил ему Линли и, указав рукой на стул, пригласил: – Присядьте, пожалуйста, мистер Локвуд.

В первое мгновение ему показалось, что Локвуд отвергнет это предложение, однако, поколебавшись, директор сел за свой стол напротив гостей. Окна кабинета выходили на восток. Сейчас, во яторой половине дня, его лицо не расплывалось перед глазами следователей, как при первой встрече в лучах утреннего солнца.

– Привратник нашел школьную форму Мэттью в куче мусора, – заговорил Линли. – Теперь мы знаем, что вся одежда Мэттью оставалась здесь. Это значит, что мальчика вывезли отсюда обнаженным.

У Локвуда потемнели глаза.

– Я не верю в это! Это какой-то абсурд!

– Что именно? Что нашлась одежда Мэттью или что его увезли с территории школы голым?

– И то, и другое. Почему мне не сообщили, что найдена одежда? Когда Ортен…

– Полагаю, Ортен счел своим долгом немедленно известить полицию, – прервал его Линли. – Мы имеем дело с убийцей. Им может оказаться кто угодно.

– Что вы хотите этим сказать, инспектор? – ледяным голосом уточнил Локвуд.

– Сегодня утром сержант Хейверс пыталась установить, где Мэттью могли прятать начиная со второй половины дня пятницы, когда он исчез, и до того момента, как его перевезли в Стоук-Поджес.

– Это немыслимо! Здесь негде спрятать ребенка.

Локвуд готов был упорно отрицать даже очевидное. Линли напомнил ему, что ключи лежат у всех на виду и школа почти не охраняется.

– В школе шестьсот учеников, – возразил ему Локвуд. – Не говоря уж о персонале. Неужели вы станете утверждать, что здесь можно было незаметно похитить мальчика, держать его в плену, убить, а потом еще и вывезти в обнаженном виде с территории школы? В жизни не слыхал ничего нелепее!

– Вдумайтесь в обстоятельства, при которых произошло похищение, – предложил ему Линли. – Транспортировка тела, несомненно, осуществлялась глубокой ночью, когда все спали. Все это убийца проделал в выходные, когда большинство учеников разъехалось – кто в гости, кто в хоккейное турне. Сколько человек оставалось здесь? Мы с вами прекрасно знаем, что в выходные школа превращается в пустыню. Теперь, когда установлено, что Мэттью не покидал школу, мы должны допросить персонал. Для этого нам потребуется сотрудничество местной полиции.

– Не вижу никакой необходимости, инспектор. Если нужно получить какую-то информацию от моих подчиненных, я могу сделать это сам.

Линли ответил вопросом, разом сбившим спесь с Локвуда и показавшим ему, какая роль отводится столь важной персоне, как директор Бредгар Чэмберс, в расследовании убийства.

– Где вы сами были в ночь на субботу, директор?

– Вы подозреваете меня? – гневно раздул ноздри Локвуд. – Полагаю, вы уже установили мотив и готовы предъявить ордер на арест?

– Когда расследуется убийство, под подозрением находятся все. Итак, где вы были в ночь на субботу?

– Здесь. В моем кабинете. Готовил отчет для совета попечителей.

– До которого часа?

– Не знаю. Я не смотрел на часы.

– А потом, когда вы закончили работу?

– Я пошел домой.

– Вы заглядывали в какие-нибудь пансионы по дороге?

– С какой стати?

– Чтобы попасть домой, вы должны пройти мимо обоих общежитий для девочек, «Галатеи» и «Эйрены», потому я и спрашиваю, не заходили ли вы в них. Это вполне логичный вопрос.

– С вашей точки зрения, но отнюдь не с моей. В этих домах живут девочки. Я не имею обыкновения подглядывать за ними по ночам.

– Вы вполне могли бы войти, если б сочли это нужным. Никто не счел бы это неуместным.

– У меня есть дела поважнее, чем перепроверять заведующих пансионами. У них своя работа, у меня своя.

– А «Ион-хаус», где находится клуб шестого класса? Туда вы не заходили? Там собираются по пятницам ученики выпускного класса. Вы никогда не навещаете их?

– Ученики сами следят за порядком, им не требуется мой присмотр. Вы сами прекрасно это знаете. К тому же у нас есть префекты.

– Значит, вы вполне доверяете своим префектам?

– Безусловно. Полностью. У меня ни разу не к ним ни малейших претензий.

– Даже к Брайану Бирну? Локвуд нетерпеливо пожал плечами:

– Мы уже обсуждали этот вопрос, инспектор У меня нет причин сожалеть о том, что Брайан был назначен префектом.

– Элейн Роли полагает, что этот мальчик слишком эмоционально зависим, а потому не совсем подходит на эту должность.

– Зависим? Что за чушь?

– Он нуждается в дружбе и похвале, а потому не справляется с другими ребятами.

Локвуд усмехнулся:

– Кто б говорил. Если у нас в школе есть человек, отчаянно нуждающийся в дружбе и сочувствии, так это сама экономка Роли. Она тратит все свое свободное время, пытаясь завоевать внимание Фрэнка Ортена, а старый женоненавистник и не глядит на баб с тех пор, как его бросила жена. Что касается Брайана Бирна, его выбрали префектом по всем правилам. Его кандидатуру выдвинул один из учителей.

– Кто именно?

– Боюсь, я уже не припомню. – Локвуд рассеянно поправил лилию, выглядывавшую из принесенного женой букета, провел пальцами по ее длинному стеблю. Линли в который раз за свою профессиональную жизнь подивился, как предает человека его тело, как жест раскрывает то, что пытался скрыть язык.

– Ваша жена тоже входит в школьный совет? – поинтересовался он. – Она ведь играет в оркестре, преподает музыку, пусть и на общестрнных началах, но она, разумеется, числится в штате школы, может влиять на некоторые решения, например, когда речь идет о…

Одно резкое движение– и бедный цветок обезглавлен.

Будь по-вашему. Кандидатуру Брайана выдвинула Кэтлин. По моей просьбе. Джилс Бирн хотел, чтобы его сына выбрали префектом. Что вы зациклились на этом? Какое отношение это имеет к смерти Мэттью Уотли?

– Джилс Бирн хотел, чтобы его сын был префектом какого-то конкретного пансиона?

– Да, «Эреба». Что здесь такого? Бирн сам когда-то жил в «Эребе», естественно, он хотел, чтобы там же жил его сын.

– Похоже, мистера Бирна многое связывает с «Эреб-хаусом», – настаивал Линли. – В нем жил он сам, теперь там живут его сын и Мэттью Уотли, которого он выдвинул на стипендию. А раньше в «Эребе» жил Эдвард Хсу, Что вам известно об его отношениях с Бирном?

– Я знаю только, что он опекал мальчика и установил в часовне мемориальную доску. Он любил Эдварда. Но все это было задолго до меня.

– А что вы знаете о самоубийстве Эдварда Хсу?

Локвуд не мог более сдерживать раздражения.

– Неужели вы пытаетесь установить какую-то связь между этими событиями?! Эдвард умер в 1975 году.

– Это мне известно. Но как это произошло? Вы можете мне сказать?

– Это всем известно. Он поднялся на крыщу часовни и бросился вниз.

– Почему?

– Этого я не знаю.

– В архиве сохранилось его дело?

– Я не вижу связи…

– Покажите мне его дело, директор. Локвуд с силой оттолкнулся от стола и молча вышел из комнаты. Из приемной послышался его голос– он бросил короткий приказ секретарше. Через минуту Локвуд возвратился, держа в левой руке раскрытую папку. В ней виднелось несколько листков. Локвуд быстро просмотрел их, уделив особое внимание документу на тонкой, почти прозрачной бумаге.

– Эдвард приехал к нам из Гонконга, – сообщил он. – Согласно этому письму его родители еще оставались там в 1982 году. Они предполагали учредить стипендию в его память, но из этого ничего не вышло. – Локвуд продолжал читать и пересказывать: – Они отправили Эдварда учиться в Англию, потому что здесь учился его отец. Он хорошо сдал вступительные экзамены, был талантливым учеником. Вероятно, юноша достиг бы большого успеха, но до выпускных экзаменов он не дожил. Больше здесь никакой информации нет, но вы, разумеется, захотите убедиться в этом сами.

Локвуд протянул следователям папку. По диагонали большими красными буквами было написано: СКОНЧАЛСЯ. Линли в свою очередь просмотрел скудный материал, но не нашел ничего интересного, кроме фотографии Эдварда Хсу в возрасте тринадцати лет, когда он поступил в Бредгар Чэмберс. Локувуд наблюдал за ним. Линли поднял голову:

– Не было хоть каких-то предположений, почему юноша решил покончить с собой?

– Ни малейших, насколько мне известно.

– Я обратил внимание на фотографии, висящие на стене вашего кабинета. Даже в последние годы у вас было крайне мало учеников, принадлежащих к небелой расе.

Взгляд Локвуда скользнул к фотографиям и вернулся к Линли. Лицо директора оставалось непроницаемым. Он предпочел промолчать.

– Бы не задумывались о том, на какие мысли наводит это самоубийство?

– Меня лично самоубийство одного воспитанника-китайца за пятьсот лет истории школы не наводит ни на какие мысли, к тому нее я не вижу ни малейшей связи между этой историей и гибелью Мэттью Уотли. Если вы склонны проводить такого рода параллели, будьте любезны объяснить это мне. Или вы опять начнете рассуждать о Джилсе Бирне и его отношениях с обоими мальчиками? Почему бы вам не заняться заодно Элейн Роли? Она была экономкой еще тогда, когда Эдвард Хсу здесь учился. Обратите также внимание на Фрэнка Ортена и вообще на всех и каждого, кто работал здесь в 1975 году.

– Коуфри Питт уже был здесь?

– Да.

– И организация «Добровольцев Бредгара» Уже существовала?

– Да, да! Какого черта, наконец?!

Линли все тем же холодным голосом продолжал:

– Ваша жена много говорила о ваших усилиях увеличить набор учеников в школу и улучшить результаты экзаменов. Однако вы вынуждены тщательно отбирать студентов, как стипендиатов, так и тех, за кого платят родители, иначе вам не удастся удержать высокий уровень экзаменационных оценок.

Локвуд потер ладонью воспалившуюся после бритья кожу на шее.

– Что у вас за манера говорить намеками, инспектор? Я совершенно не ожидал подобного от представителей Скотленд-Ярда. Почему бы вам напрямую не спросить меня о том, что вас интересует? К чему эти экивоки?

– Я просто подумал, что Джилс Бирн стребовал с вас должок, – усмехнулся Линли, – и вам пришлось поступить вразрез с вашими планами. Если ваша задача– послать как можно больше воспитанников в Кембридж и Оксфорд, послать туда больше выпускников, чем поступало туда из Бредгар Чэмберс в послевоенный период, вы, вероятно, были весьма недовольны тем обстоятельством, что вам навязали не слишком перспективного ученика.

– Мэттью Уотли никто нам не навязывал. Он был выбран в результате обычной процедуры при участии всего совета попечитетелей.

– В особенности при участии Джилса Бирна? Локвуд впал в ярость.

– Слушайте, инспектор, – прошипел он. – Ведите свое расследование, а я буду руководить своей школой. Вам все ясно?

Линли поднялся на ноги. Хейверс последовала его примеру, на ходу запихивая блокнот в переброшенную через плечо сумку. На пороге кабинета Линли остановился.

– Скажите мне одну вещь, директор. Вы были в курсе того, что Джон Корнтел и Коуфри Питт поменялись дежурствами?

– Да. Вас это почему-либо не устраивает?

– Кто еще знал об этом?

– Все. Никто из этого тайны не делал. Имя дежурного учителя указывается на доске объявлений перед входом в столовую, а также в учительской.

– Ясно. Благодарю вас.

– Какое это имеет отношение к делу?

– Возможно, никакого, а может быть, имеет, и весьма существенное. – Кивнув на прощание, Линли вышел из комнаты. Хейверс последовала за ним.

Они заговорили, только когда вышли из здания школы и остановились на подъездной дорожке возле машины Линли. Мимо, быстро разрезая крылышками прохладный воздух, просвистело восемь скворцов. Они расположились на ветвях большей из двух берез, что стояли, точно часовые, по обе стороны дорожки, уводившей к спортивной площадке. Линли задумчиво следил взглядом за птицами.

– Что теперь? – поинтересовалась Барбара Хейверс.

Линли очнулся от задумчивости.

– Надо выяснить подлинное происхождение Мэттью. Мы должны узнать правду, прежде чем продолжим расследование.

– Итак, мы возвращаемся к версии расизма? – уточнила она и поглядела, прищурясь, на крышу часовни. – У вас есть предположения, почему Эдвард Хсу покончил с собой?

– Какое-то жестокое проявление расизма могло бы спровоцировать его, вы согласны? Юноша был здесь совершенно один, далеко от родных, в обстановке абсолютно ему чуждой.

– Эта формулировка как нельзя лучше подходит и к Мэттью Уотли.

– В том-то и дело, сержант.

– Вы же не думаете, будто Мэттью Уотли покончил с собой и ухитрился обставить дело так, словно его убили?

– Не знаю. Нужно получить из Слоу от инспектора Канерона заключение экспертизы. Даже предварительные результаты подскажут нам верное направление поисков.

– А что мы будем делать до тех пор? – полюбопытствовала Барбара.

– Сделаем, что в наших силах. Выясним, что Уотли могут поведать о своем сыне.



Гарри Морант, как всегда, последним вошел в помещение для сушки одежды. Он намеренно отставал от группы соучеников после завершения матча, чтобы не толпиться вместе с остальными в маленькой комнате. На нервы ему действовала не столько возня мальчишек, сколько всепроникающий запах пота и грязной одежды. Эта вонь усиливалась из-за жары– вдоль одной из стен небольшой комнаты тянулись трубы парового отопления. Гарри дожидался, пока остальные не выйдут из сушилки, набирал полную грудь воздуха, подбегал к трубе, второпях вешал на нее полотенце и одежду и вылетал наружу, ни разу не вдохнув тот аромат, который экономка – он сам как-то слышал – с нежностью называла «таким мальчишеским». Вот почему Гарри Морант всегда тянул время, мылся медленно, не спеша менял белье, потом нога за ногу плелся в юго-восточный угол здания, где, подальше от сторонних глаз, располагалась сушильня.

Вот и сейчас он брел в этом направлении, с руки его свисали, болтаясь, полотенце и хоккейная форма. Ноги не слушались, плечи болели. Гарри чувствовал, как в его груди с каждой минутой разрастается пустота. Что-то грызло его изнутри, выедая большую дыру. Гарри готов был поверить, что пытка будет продолжаться до тех пор, пока горе, страх и вина не проложат себе путь наружу, разорвут его плоть и он падет мертвым. Когда-то Гарри читал детектив, где американец, приговоренный за убийство к электрическому стулу, сказал судье: «Вы меня не убьете – я и так уже мертв». Вот так и он чувствовал себя теперь.

Сначала было по-другому, сначала он просто оцепенел от страха и был не способен ни на какие эмоции. Среди третьеклассников пронеслась весть, что перед смертью Мэттью Уотли пытали.

Гарри не отличался физической храбростью, и ужас перед подобной участью сразу же заткнул ему рот. Он никому ничего не скажет, это его единственная надежда уцелеть. Однако потом страх сменился скорбью, и Гарри стал думать о том, какую роль он сам сыграл в судьбе, постигшей его единственного друга, он стал вспоминать, как Мэттью решился помочь ему, спасти от кошмара, в который превратилась жизнь Гарри в Бредгар Чэмберс. Мысль о друге измучила Гарри, и теперь уже и сердце его, и совесть терзало чувство вины и ответственности. Страх, горе, чувство вины– все это стало непосильной ношей для тринадцатилетнего мальчика. Вот почему Морант обнаруживал все большее сходство между собой и тем обезумевшим американским убийцей. Сравнение даже отчасти успокаивало: он уже мертв, и больше ничего с ним не может случиться.

В конце коридора Гарри глубоко вздохнул, задержал дыхание и распахнул дверь в сушильню. От труб отопления стеной поднимался жар. Гарри заставил себя войти в комнату.

Размерами это помещение не намного превышало шкаф. На стенах покрытая пятнами штукатурка, на полу истертый линолеум. Потолка почти не видно: вместо него над головой нависает запертая на замок дверца люка. Кто-то из ребят не поленился вскарабкаться по ржавой металлической лестнице, поднимавшейся по стене, и выложить на дверце из жвачки буквы f-u-c. На к резинки не хватило.Голая лампочка светила тускло, и Гарри различал лишь небольшой свободный участок трубы, где он мог пристроить свое имущество. Многие мальчики просто швыряли одежду на пол, теперь эти пропитанные потом кучи валялись по всей комнате. Экономке это не понравится, и префекту тоже. Если комнату не прибрать, всех накажут.

Гарри вздохнул, впустил в легкие глоток вонючего горячего воздуха и, содрогаясь от отвращения, принялся разбирать ближайшую кучу вещей, развешивать их по трубам для просушки. Одежда липла к рукам, и эта потная влажность словно стронула что-то в его памяти. Ему вновь почудилось, будто он слепо бьет кулаками в пропитанный потом свитер, в нависшую над ним в темноте фигуру, в тяжелое тело, прижимающее его к полу.

«Вздуть тебя, красавчик? Вздуть тебя? Вздуть?» Из горла Гарри вырвался хриплый крик. Он как попало набрасывал свитера и брюки на трубы, мечтая о бегстве.

«Вздуть тебя, красавчик? Вздуть тебя? Вздуть?» Пальцы непроизвольно сжимались, стискивая чужую одежду. Ему не спастись, надежды больше нет. Донесет ли он, промолчит ли, исход один. Это неизбежно. Это его судьба.

Он опустил глаза на носок, который он, сам того не сознавая, мял и выкручивал в руках. Синий носок. Совершенно сухой, в отличие от всех остальных одежек, сваленных в комнате.

Пальцы Моранта пробежали по носку и наткнулись на маленькую метку, пришитую изнутри. Гарри уставился на нее: на белой метке была четко выведена цифра «4».

Гарри замер. В таком месте, как Бредгар Чэм-берс, мало что можно сохранить в тайне. Утром Морант, как и все остальные ученики, слышал, что школьную форму Мэттью нашли в куче мусора у домика привратника, она даже успела отчасти сгореть. Оказывается, нашли не всю его одежду. Кое-что не попало в этот костер.

Гарри попытался сглотнуть. Во рту у него пересохло. Он сможет что-то сделать, чем-то помочь. Его поступок не будет кляузой, не будет доносительством, он даже не повлечет за собой никакого риска. Гарри докажет самому себе, что он не забыл погибшего друга. Быть может, это заполнит страшную пустоту в груди, поможет справиться с горем и чувством вины.

Гарри пугливо оглянулся на открытую дверь. Коридор пуст. Мальчики сидят в комнате для домашних заданий. Долго возиться нельзя, скоро префект явится сюда за ним, проверить, почему Морант до сих не присоединился к другим. Гарри уселся на пол, расшнуровал ботинок, снял с себя носок и надел носок Мэттью. Он несколько отличался оттенком от носка на другой ноге, поэтому поверх него Гарри вновь натянул свой собственный. После этого обувь показалась ему немного тесноватой, но ничего страшного. Главное, теперь никто не отнимет у него носок Мэттью.

Вот только бы угадать, кому можно довериться.

15

Пэтси Уотли открыла дверь полицейским. Она так и не сменила желтый халат с драконами. Глядя на этот наряд, Линли вновь вспомнил версию Боннэми о китайском происхождении Мэттью. Халат и впрямь был восточного покроя, будто бы в подтверждение всему тому, что наговорили им Боннэми.

Пэтси Уотли уставилась на детективов бессмысленным, неузнавающим взглядом. День клонился к вечеру, стало сумрачно, а в доме были опущены занавески, но лампы никто не позаботился включить. Женщина стояла в тени, ее лица было почти не видно. Широко распахнув дверь, она осталась стоять в проеме, бессильно свесив руки. Халат сильно распахнулся у ворота, открывая одну грудь, дряблую, обвисшую, точно полупустой куль с мукой. Линли увидел, что Пэтси вышла к ним босиком.

Сержант Хейверс заговорила первой, проходя в коттедж и увлекая за собой хозяйку:

– Вы одна дома, миссис Уотли? А где же ваши тапочки? Давайте я помогу вам.

Линли вошел вслед за ними и захлопнул дверь В закрытом помещении особенно остро чувствовался затхлый, неприятный запах давно не мытого тела, Пэтси совсем перестала следить за собой. Пока сержант Хейверс поправляла на женщине одежду и разыскивала тапочки– ей удалось подобрать только одну, лежавшую возле стула, – Линли включил свет и распахнул окно, чтобы проветрить помещение.

Сержант Хейверс завязала пояс вокруг раздавшейся талии хозяйки и снова заговорила с ней:

– Может быть, мы могли бы кому-нибудь позвонить, миссис Уотли? Нет ли у вас родственников в Лондоне? А где ваш муж?

Пэтси не отвечала. Теперь, разглядывая ее при свете лампы, Линли видел и покрасневшую кожу под глазами, и бледное, бескровное лицо, и большие влажные пятна под мышками. Женщина двигалась медленно, неуверенно.

Линли прошел в кухню. Пэтси оставила ее не убранной со вчерашнего дня, когда пекла бисквиты. Бисквиты лежали на поверхности обоих кухонных шкафчиков, между ними стояли миски с застывшим тестом. Кухонная утварь– чашки и ложки, лопаточки, миски, противни, электрический миксер– валялась повсюду; на плите, на столе, на шкафчиках и в раковине, залитой мыльной водой.

Линли заметил чайник, стоявший, покосившись, на газовой горелке, и направился с ним к раковине. Сержант Хейверс перехватила его.

– Я займусь этим, сэр, – предложила она. – Заодно найду, чем ее покормить. Похоже, она не ела с воскресенья.

– Где ее муж? – гневно спросил Линли и сам удивился своему вопросу.

Сержант Хейверс пристально поглядела на него. – Каждый по-своему справляется с утратой – тихо ответила она.

– Но не в одиночку, – настаивал Линли. – Почему он бросил ее одну? Хейверс открыла кран.

– Все мы одиноки, инспектор. Мы только питаем иллюзии, будто это не так. А на самом деле… – Поставив чайник на огонь, она перешла к холодильнику. – Здесь есть кусочек сыра и несколько помидоров. Посмотрим, что из этого можно сделать.

Линли оставил кухню в распоряжении Хейверс и возвратился в гостиную. Пэтси Уотли неуклюже, мешком сидела на стуле. Проходя мимо электрического камина, Линли заметил возле него вторую тапочку. Опустившись на колени перед Пэтси, он надел обувь на ее немытую ногу. Когда жесткая, мозолистая пятка коснулась его руки, Линли ощутил прилив неразумной бессильной скорби.

Когда Линли поднялся, женщина наконец заговорила. Голос ее звучал хрипло, каждое слово давалось с усилием.

– Полиция Слоу не отдает мне Мэтти. Я звонила им сегодня, но они не хотят отдать его нам. Нам нельзя даже похоронить его.

Линли присел на диван. Чехол, покрывавший Диван накануне, теперь неопрятной грудой громоздился на полу.

– Как только завершится экспертиза, вам вернут тело Мэттью, – пообещал он. – Иногда это затягивается на несколько дней, если у экспертов много работы, к тому же некоторые тесты требуют времени.

Пэтси одернула рукав халата, стряхнув с него приставший кусочек теста в форме полумесяца.

– Но какой в этом смысл? Мэтти умер. Все остальное уже не важно.

– Миссис Уотли… – Линли никогда еще не чувствовал себя столь никчемным. Он искал хоть каких-нибудь слов утешения, и не находил. Есть, правда, одна вещь, которая может хоть отчасти успокоить Пэтси. – Бы были правы насчет Мэттью.

– В чем права? – Она облизала сухие, потрескавшиеся губы.

– Сегодня утром мы нашли его школьную форму. Теперь мы знаем, что он погиб там, в Бредгар Чэмберс. Вы были правы: Мэттью не собирался убегать.

Женщина и впрямь испытала какое-то облегчение при этой вести. Она кивнула и, поглядев на стоявшую на буфете фотографию своего мальчика, произнесла:

– Мэттью не такой, он бы никогда не сбежал. Я ведь с самого начала так и сказала, верно? Не так мы его воспитывали, чтобы он отступал перед трудностями. Всегда был готов к бою, такой уж он, Мэтт. И все-таки я не понимаю, как мог кто-то убить моего мальчика, зачем?

Именно эта проблема и привела следователей в Хэммерсмит. Линли подыскивал слова, чтобы задать вопрос. Он быстро обежал взглядом комнату, особое внимание уделив полке под окном, где стояли сувенирные чашки и мраморные статуэтки. Он отметил, что «Наутилус» куда-то исчез, но «Мать и дитя» оставались на месте, рядом с обнаженной женшиной, корчившейся в странной позе, задрав грудь к небу. Мать и дитя были соединены в камне изгибом материнской руки. Вечная, нерасторжимая связь. Этот образ может помочь ему. Не отводя глаз от статуэтки, Линли задал первый вопрос:

– Миссис Уотли, у вас есть братья или сестры?

– Четыре брата и сестра.

– Кто-нибудь из ваших братьев путает цвета, как Мэттью?

– Нет, – с удивлением ответила она. – А что?

Из кухни вернулась Хейверс, принесла поднос: два сэндвича с сыром и помидорами, чашка чая, три имбирных бисквита. Поставив еду перед Пэтси, она втиснула в ее ладонь кусок сэндвича. Линли примолк, давая Пэтси время поесть. Потом он продолжал:

– Неспособность различать цвета связана с полом, – пояснил он. – Она передается от матери к сыну. Если Мэттью родился дальтоником, значит, он унаследовал эту особенность от матери.

– Мэттью умел различать цвета. – Она все еще пыталась отрицать очевидное. – Он только некоторые путал.

– Синий и желтый, – согласился с ней Линли. – Как раз цвета Бредгар Чэмберс. – И продолжил, не позволяя ей уклониться от темы разговора:– Понимаете, чтобы вы передали этот ген Мэттью, тот самый ген, из-за которого он не мог отличить синий цвет от желтого, носителем этого гена должна была быть и ваша мать, а в таком случае весьма маловероятно, чтобы ни один из ваших братьев не унаследовал этот недуг. Генетические отклонения передаются ребенку вместе с хромосомами уже в момент зачатия.

– Какое отношение это имеет к смерти Мэттью?

– Это имеет отношение скорее к его жизни, чем к его смерти, – мягко уточнил Линли. – Оказывается, Мэттью не был вашим родным сыном.

Пэтси все еще держала сэндвич в руке, но при этих словах рука ее упала на колени, помидор выскользнул, красная струйка брызнула на желтую ткань халата.

– Он ничего не знал. Мэттью ничего не знал. – Женщина резко поднялась, уронив сэндвич на пол. Пройдя через комнату, Пэтси взяла фотографию Мэттью и вернулась с ней к стулу. Продолжая говорить, она судорожно цеплялась за фотографию. – Он был нашим мальчиком. Мэттью был нашим, только нашим. Какая разница, кто его родил. Какая разница! Нам было все равно. Он был нашим с тех пор, как ему исполнилось шесть лет. Такой милый малыш. Такой прелестный малыш. Наш Мэттью…

– Что вам известно о его происхождении? Кто его родители?

– Я почти ничего не знаю. Один из них был китайцем, но мы с Кевом не придавали этому ни малейшего значения. Он был нашим сыном. С самого начала, как только попал в наш дом.

– Вы не могли иметь своих детей?

– Кев не может стать отцом. Мы пытались, много лет. Я хотела… вы знаете, это можно сделать искусственно, но Кев воспротивился, сказал, не попустит, чтобы я носила дитя от чужого мужчины каким бы способом это ни делалось. Тогда мы решили усыновить ребенка. Много раз подавали заявление, но нам всегда отказывали. – Пэтси бережно уложила фотографию себе на колени и подняла глаза. – Тогда Кеву не удавалось найти постоянную работу, а если б даже он и сумел устроиться, власти считали, что барменша не годится в матери.

Теперь все кусочки мозаики встали на место. Следующий вопрос казался простой формальностью. Множество намеков, полученных за последние два дня, заранее подсказывали инспектору ответ:

– Как же вы усыновили Мэттью?

– Это устроил мистер Бирн, Джилс Бирн. Пэтси Уотли подробно рассказала историю своего знакомства с мистером Бирном: он регулярно наведывался в «Сизого голубя», поскольку жил, да и сейчас живет, поблизости, на Риверкорт-роуд; сидя вечер напролет в пабе, он частенько болтал с барменшей, сочувственно выслушивал повесть о том, как ее заявление отвергли инстанции, ведавшие делами усыновления, и однажды сообщил ей: она может взять ребенка, если ее не смущает, что мальчик – наполовину китаец.

– Мы встретились в конторе адвоката в Линкольнс-Инн. Мистер Бирн принес туда ребенка. Мы подписали все бумаги и забрали Мэттью.

– Так просто? – поинтересовался Линли. – Вы не платили ему?

Пэтси Уотли содрогнулась от возмущения:

– Неужели мы стали бы покупать нашего мальчика? Ни в коем случае! Мы подписали бумаги, вот и все, а потом, когда усыновление состоялось, подписали и другие документы. Мэттью стал нашим родным сыном с самого начала. Мы считали его родным.

– Он знал о своем происхождении?

– Ничего не знал. Мы не говорили ему, что он – усыновленный ребенок. Он был для нас родным. Он был нашим родным сыном, инспектор!

– Значит, вы сами не знаете его родителей?

– Мы с Кевом даже не хотели ничего о них знать. Зачем они нам? Мистер Джилс сказал: мы можем взять ребенка. Только это и было для нас важно. Он только потребовал с нас обещание; мы воспитаем ребенка так, чтобы предоставить ему шанс получше, чем наш Хэммерсмит. Мистер Джилс требовал от нас только этого, и больше ничего.

– Лучший шанс, чем Хэммерсмит? Что он имел в виду?

– Он имел в виду школу, инспектор. Чтобы усыновить Мэттью, мы должны были пообещать, что со временем отправим его учиться в Бредгар Чэмберс, в школу мистера Бирна.

– А что, если любовь Джилса Бирна к Востоку распространяется и на женщин? – съехидничала сержант Хейверс (их автомобиль как раз сворачивал с Аппер-Молл на Риверкорт-роуд). – Мы знаем как он был привязан к Эдварду Хсу. Может быть, имелась и какая-нибудь красивая китаяночка, весьма любезная его сердцу?

– Я не сбрасываю со счетов вероятность того, что он и есть отец Мэттью, – кивнул Линли.

– Не мог же он сознаться в этом в дружеской беседе с нами, инспектор. Как же, он столько лет умело таил свой секрет. В конце концов, Бирн широко известен общественности: ток-шоу на Би-би-си, политический комментарий, колонка в газете. Если бы на свет Божий выплыла история с незаконным сыном, это сильно подпортило бы ему карьеру, тем более когда речь идет о ребенке смешанной крови, о ребенке, от которого он отрекся. А мать, наверное, была намного моложе. Джилс соблазнил ее, погубил…

– Не стоит спешить с выводами, Хейверс. Мы еще не установили связь между происхождением Мэттью Уотли и его смертью.

Дом Бирна стоял недалеко от Аппер-Молл и реки. Трехэтажный викторианский особняк, без особых архитектурных достоинств, если не считать безупречной симметрии. Страсть к равновесию проявлялась и в просчитанном количестве окон– по два на каждом этаже, и в орнаменте над главным входом, и в расположении дверного Молотка, почтового ящика и ручки– строго друг под другом, каждая деталь отмечена параллельными углублениями в самой двери. Однако, как отметил Линли, дверь недавно выдержала чей-то натиск: дерево в нескольких местах было сильно оцарапано, белую краску покрывали грязные потеки.

Темнело, в доме на первом и втором этажах горел свет. Линли и Хейверс постучали, и дверь почти сразу же открылась, однако вместо Джилса Бирна их встретила на пороге красивая пакистанка лет тридцати, в длинном шелковом национальном платье цвета слоновой кости. Шею ее украшало ожерелье в виде золотого обруча с драгоценными камнями. Гребни удерживали длинные темные волосы в сложной прическе, золотые серьги искрились при свете лампы. Это, уж конечно, отнюдь не служанка.

– Чем могу служить? – осведомилась она низким мелодичным голосом.

Линли протянул ей полицейское удостоверение, и женщина внимательно прочла его.

– Мистер Бирн дома? – спросил инспектор.

– Да, прощу вас. – Женщина отступила в сторону и предложила детективам войти изящным взмахом руки. Широкий рукав скользнул вверх, обнажив гладкую, смуглую кожу. – Будьте любезны, подождите в гостиной, инспектор. Я позову его. Выпейте пока. – Она улыбнулась, сверкнули мелкие, ослепительно белые зубы. – Выпейте, даже если вы находитесь при исполнении, я никому не скажу. Я оставлю вас на минуту. Джилс работает в библиотеке. – С этими словами она покинула гостей и легко взбежала вверх по ступенькам.

– Наш мистер Бирн умеет обеспечить себе приятное общество, – констатировала Барбара, оставшись наедине с Линли. – А может быть, это очередная воспитанница? Джилс ведь активно участвует в делах образования. Наш Джилс – настоящий педагог.

Бросив на Барбару сердитый взгляд, Линли кивком пригласил ее в гостиную, примыкавшую слева к вестибюлю. Окна комнаты выходили на Риверкорт-роуд, обстановка казалась удобной, надежной и ненарочито элегантной. Комната была решена преимущественно в зеленых тонах: бледно-травянистые стены, два дивана и три стула цвета мха, ковер, в котором утопали ноги, напоминал окраской сочную летнюю листву. На стоявшем у окна пианино орехового дерева были выставлены фотографии. Дожидаясь Джилса Бирна, Линли подошел к снимкам и принялся внимательно изучать их.

Большинство фотографий свидетельствовало об успехах Джилса Бирна в качестве ведущего одного из политических ток-шоу на Би-би-си. На этих фотографиях он позировал рядом с известнейшими представителями правительства и различных партий, от Маргарет Тэтчер до Нейла Киннока, от престарелого Гарольда Макмиллана До преподобного Иэна Пейсли и хмурой Бернадетт Девлин. Здесь присутствовали три бывших госсекретаря США и один экс-президент. А Бирн на фоне этих знаменитостей выглядел всегда одинаково– насмешливый, слегка забавляющийся, никому и ни во что не верящий. Именно благодаря отсутствию собственного политического кредо Бирн Преуспел в качестве телеведущего. Он подавал любую проблему и каждого гостя программы с различных точек зрения, не принимая ничью сторону. Его острый ум и не менее острый язык могли подчистую разделать любого самонадеянного политикана.

– Эдвард Хсу, – задумчиво произнесла Барбара Хейверс.

Она подошла к камину, над которым висели два выполненных акварелью вида Темзы. Тонкая прорисовка деталей и таинственная дымка напоминали о традиционном искусстве Востока. Один пейзаж изображал выраставшие из рассветного тумана деревья, кустарник, высокий берег, они то ли парили, то ли плыли в воздухе над плывущей, скользящей по воде баржей. На второй картине три женщины в нарядах пастельных тонов прятались от дождя на крыльце прибрежного коттеджа, бросив на лужайке корзину для пикника и прочие взятые с собой припасы. Под обоими рисунками значилась подпись: Эдвард Хсу.

– Неплохая работа, – похвалила Хейверс. – А это, должно быть, сам Эдвард. – Она взяла в руки небольшую фотографию с камина. – Не такая напряженная поза, как на том школьном снимке. – Барбара еще несколько раз внимательно оглядела комнату, затем снова посмотрела на фотографию молодого китайца и осторожно проговорила: – Странно все это, инспектор.

Линли взял из ее рук снимок. На фотографии Эдвард Хсу сидел с маленьким Брайаном Вирном в лодке, скорее всего на озере Серпентайн в Гайд-парке. Брайан устроился между колен Эдварда, ухватившись ручонками за весла. Оба они улыбались.

– Что странно? – переспросил Линли.

Барбара поставила фотографию на место и перешла к шкафчику кедрового дерева на другом конце комнаты. Здесь стояла фотография Мэттью Уотли, точно та же, какую они видели в доме его родителей. Хейверс дотронулась до нее.

– Фотография Эдварда Хсу. Фотография Мэттью Уотли. С полдюжины всяких важных шишек. – Она жестом указала на коллекцию, собранную на пианино. – И только один снимок Брайана Вирна, в лодке вместе с Эдвардом Хсу, в возрасте трех или четырех лет.

– Пяти, – послышался голос от двери. Там, наблюдая за посетителями, стоял Джиле Бирн. За его спиной виднелась пакистанка, ее платье переливалось всеми цветами радуги на границе света и темноты.

– Ни для кого не тайна, что мы с Брайаном практически не поддерживаем отношения, – пояснил Бирн, входя в комнату. Он шел медленно, словно очень устал. – Это его решение, не мое. – Он повернулся на миг к своей спутнице. – Не стоит задерживаться здесь, Рена. Тебе еще надо подготовить бумаги к судебному заседанию.

– Я бы лучше осталась, дорогой, – ответила она и, бесшумно пройдя по комнате, устроилась на Диване. Сбросив тонкие сандалии, женщина подобрала под себя ноги, четыре узких золотых браслета скользнули вниз по ее руке. Она неотрывно смотрела на Бирна.

– Как хочешь. – Бирн направился к низеиь– сервировочному столику, где стояли бутылки, стаканы и лед.

– Выпьете? – через плечо бросил он Линли и Хейверс. Следователи отказались. Бирн неторопливо налил себе неразбавленного виски, смешал коктейль для своей подруги, затем включил газ в камине, поправил горелку, чтобы пламя горело ровно, отнес стакан с коктейлем пакистанке и сам уселся на диван рядом с ней.

Возможно, Бирн хотел потянуть время, собраться с мыслями, подготовить защиту или же продемонстрировать, что беседу будет направлять он сам, но все эти ухищрения предоставили Линли возможность пристально изучить этого человека. Ему давно миновало пятьдесят лет, и наружность телеведущего отнюдь нельзя было назвать красивой. Он выглядел как-то странно, утрированно, точно карикатура на самого себя: лысый, лишь узкая полоса волос обрамляет макушку да спереди на лоб падает густой локон. Нос чересчур велик, глаза и рот слишком малы, лицо резко сужается от лба к подбородку, превращаясь в перевернутый вершиной вниз треугольник. Высокий и тощий, одежда – весьма недешевая, из твида ручной работы, отметил Линли – висит мешком. Из рукавов торчат длинные руки, завершающиеся крупными кистями с узловатыми костяшками. Кисти желтые, пальцы и на правой, и на левой руке сплошь в пятнах никотина.

Линли и Хейверс сели, Бирн простуженно откашлялся и сплюнул в платок, после чего привычно закурил сигарету. Рена взяла со столика возле дивана пепельницу и правой рукой подставила ее Бирну. Левой рукой она ласково касалась его бедра

– Разумеется, вы понимаете, что мы пришли к вам в связи с Мэттью Уотли, – произнес Линли. – в расследовании постоянно всплывает ваше имя. Нам известно, что Мэттью был усыновлен, что усыновление организовали лично вы, мы знаем также, что один из родителей мальчика– китаец. Нам неизвестно, однако…

Бирн прервал Линли кашлем. Едва справившись с приступом, он заговорил, перебивая:

– Какое отношение все это имеет к нынешним событиям? Ребенок жестоко умерщвлен. На свободе разгуливает маньяк-педофил, а вы погрузились в родословную мальчика, словно там можно найти причину убийства. Какой в этом смысл?

Линли смотрел передачи Бирна и сразу же распознал этот прием. Бирн всегда вынуждал своего собеседника к обороне, обрушиваясь на него упреками или ехидным комментарием, на который тот пытался дать компетентный ответ; однако, если попытаться отразить нападение, Бирн, словно опытный фехтовальщик, отметет любые его возражения, подвергнув сомнению их логику и достоверность.

– Я не знаю, связано ли происхождение Мэттью с убийством, – признал он. – Это я и хочу выяснить с вашей помощью. Разумеется, вчера я насторожился, когда услышал, что вы покровительствовали студенту-китайцу, впоследствии покончившему с собой, и еще более заинтересовался, когда узнал, что через четырнадцать лет после смерти этого студента вы выдвинули друго мальчика, на этот раз наполовину китайца, на стипендию, которой он не вполне заслуживал. В итоге и этого вашего подопечного постигла внезапная смерть. Честно говоря, мистер Бирн, за последние два дня мы наткнулись на слишком много совпадений. Все это должно быть как-то увязано Надеюсь, вы готовы в этом поучаствовать.

Бирн укрылся на дымом, поднимавшимся от его сигареты.

– Обстоятельства рождения Мэттью не имеют никакого отношения к его смерти, инспектор, но я готов поведать их вам, если вам так уж хочется все знать. – Он выдержал паузу, стряхнул пепел с сигареты и вновь затянулся, прежде чем продолжить разговор. Голос его звучал хрипло. – Я знал Мэттью Уотли, потому что я знал и любил его отца, Эдварда Хсу. – Бирн усмехнулся, заметив растерянность Линли. – Вы, конечно, убедили себя, будто его отец я, будто я питаю необоримую страсть ко всему китайскому. Извините, если разочаровал вас. Мэттью Уотли не был моим сыном. У меня всего один ребенок, вы его знаете.

– А кто мать Мэттью? – настаивал Линли. Бирн полез в карман, вытащил пачку «Данхиллз» и прикурил новую сигарету от еще дымящегося окурка первой. Окурок он бросил в пепельницу и вновь глухо откашлялся.

– Это была крайне неприятная ситуация, инспектор. Матерью Мэттью стала отнюдь не какая-нибудь прелестная юная и неопытная девушка, в которую влюбился Эдвард. Мальчик был настолько погружен в свои занятия, что вряд ли мог увлечься девочкой шестнадцати-семнадцати лет. Нет, мать Мэттью была существенно старше Эдварда, она соблазнила его – ради удовольствия захватить еще один трофей или чтобы доказать себе, что она все еще привлекательна, или же потешила свое непомерное самомнение, оказавшись в объятиях молодого любовника. Выбирайте любую версию. Насколько мне известно, ее побудил к этой связи какой-то из перечисленных мною мотивов.

– Вы не были лично знакомы с этой женщиной?

– Я знал лишь то немногое, что мне удалось выжать из Эдварда.

– А именно?

Бирн отпил глоток виски. Рена сидела рядом с ним, не шелохнувшись, опустив глаза, глядя туда, где лежала ее рука – на бедро Бирна.

– Голые факты. Она несколько раз приглашала его на чашку чая. Расспрашивала о его жизни и учебе. Закончилось это все в спальне. Уверен, женщина получила извращенное удовольствие, заманив в ловушку невинного мальчика. И какая победа для нее– покорить юношу, еще даже не ставшего мужчиной. Разумеется, она не собиралась заводить ребенка от него, но, обнаружив свою беременность, использовала ее как предлог, чтобы выжать деньги из Эдварда и его родных. Вымогательство, шантаж – сами подберите имя для этого.

– Поэтому он и совершил самоубийство?

– Эдвард покончил с собой, потому что боялся исключения в случае, если все обнаружится. Школьный устав предусматривает весьма строгое наказание за половую распущенность. Но даже еели б ему удалось остаться в Бредгар Чэмберс, по мнению Эдди, он обесчестил свою семью. Его родители потратили много денег на его образование, им пришлось ради этого пойти на большие жертвы а он их опозорил.

– Откуда вам все это известно, мистер Бирн?

– Я готовил Эдди по английскому языку, учил его писать сочинения с тех пор, как он перешел в четвертый класс. Он проводил у меня дома почти все выходные. Я хорошо знал этого мальчика, я был к нему привязан. Я заметил, что в последние месяцы учебы в старшем шестом классе Эдди впал в депрессию, и я не отставал от него, пока не выудил все подробности.

– Но имя женщины он так вам и не открыл? Бирн покачал головой:

– Эдди считал делом чести сохранить ее имя в тайне.

– Не может быть, чтобы он сам не понимал, и неужели вы ему не объяснили: самоубийство в такой ситуации нелепо, постыдно. Тем более если не он был инициатором этого романа.

Бирна не задел этот плохо замаскированный упрек.

– Нет смысла обсуждать с вами особенности восточной культуры, инспектор, – ни с вами, ни с другими профанами. Я только излагаю факты. Эта женщина, – он выговорил слово «женщина» с горьким презрением, – могла сделать аборт, не ставя Эдди в известность, но нет, ей понадобились деньги, и она заявила мальчику: если он не обратится к родным, она сама известит их обо всем или же выдаст его директору школы, чтобы его «заставили исполнить свой долг». Эта угроза влекла за собой бесчестие.

– Даже в Бредгар Чэмберс к юноше отнеслись бы снисходительно в подобных обстоятельствах– возразил Линли.

– Я говорил ему это. Я старался показать, что он ни в чем не виноват: не он совершил насилие, а женщина, намного старше и опытнее, соблазнила его, и директор, несомненно, учтет все это. Но Эдди видел только свой позор, позор, который он навлек на себя, свою семью и свою школу. Он не мог заниматься, был совершенно выбит из колеи. Мои слова ничего не значили для него. Мне кажется, он решил покончить с собой, едва узнал о ее беременности, и только выжидал подходящего момента.

– Эдди не оставил предсмертной записки?

– Нет.

– Истина известна только вам?

– Мне известно то, что он мне рассказал. Я этим ни с кем не делился.

– Вы ничего не сказали даже родителям мальчика? Не известили их, что у них будет внук?

– Ни в коем случае, – сердито отвечал Бирн. – Если б я сказал им, это сделало бы гибель Эдди совсем уж бессмысленной. Он убил себя, лишь бы ничем не оскорбить родителей, не задеть их чувств. Он не хотел, чтобы они узнали о его позоре. Я промолчал, уважая его последнюю волю. Уж это-то я мог для него сделать.

– Но вы сделали гораздо больше, не так ли? Вы разыскали его ребенка. Как вам это удалось?

Бирн передал пустой стакан Рене, и она поставила его на стол.

– Он сказал мне об этой женщине только одно; она собиралась рожать в Эксетере. Я нанял детектива, чтобы выследить ее. Это было несложно: Эксетер – маленький городок.

– Кто же она?

– Я не спрашивал ее имя, меня это совершенно не интересовало. Она оставила ребенка на усыновление, вот и все, что я хотел знать. Мне наплевать, как дальше жила эта сука.

– Она имела какое-то отношение к школе?

– Не знаю, может быть, работала в школе или жила в деревне или еще где-нибудь поблизости. Не знаю. После гибели Эдди я желал только одного: хоть что-то исправить, позаботиться о его сыне. Я был давно знаком с Уотли и помог им взять этого ребенка.

Однако в рассказе Бирна зиял пробел, и Линли поспешил обратить на это его внимание:

– Несомненно, в очереди перед Уотли стояло еще немало людей, имевших преимущественное право на усыновление. Как вам удалось обойти их?

– Ребенок смешанной расы! – фыркнул Бирн. – Вы же понимаете, не так уме много людей мечтают усыновить ребенка смешанной расы.

– А если б такие и имелись в очереди, вы обладали достаточным влиянием, чтобы настоять на праве семьи Уотли.

Бирн прикурил третью сигарету от второй. Рена вынула из его пальцев окурок и бросила его в пепельницу.

– Не буду скрывать. Я сам их выбрал: хорошие работящие люди без особых претензий.

– Они согласились подчиниться вам, позволить вам распорядиться судьбой Мэттью?

– Если вы имеете в виду: позволить мне принимать жизненно важные решения относительно его образования, его карьеры – несомненно. Уотли хотели для Мэттью всего самого лучшего. Они были счастливы, обретя сына. Наше соглашение пошло всем на пользу. Я мог присматривать, как подрастает сын Эдди. Уотли наконец получили столь желанное для них дитя. Мэттью попал к любящим родителям, а я мог обеспечить ему лучшие перспективы в жизни, чем имелись у его родителей. Все выгадали.

– Все, кроме Мэттью. Кроме Пэтси и Кевина Уотли. Вот чем все закончилось.

Бирн агрессивно подался вперед:

– Вы думаете, я не горюю о смерти мальчика?