— В Хай-Бентаме проходит железная дорога. Там станция.

Сент-Джеймс вылез из машины и захлопнул дверцу.

— Это может оказаться дымовой завесой, Томми

— В такую погоду? — спросил Линли. — Сомневаюсь. Ей потребовался бы соучастник. Еще одна машина.

— Доехать сюда, изобразить аварию и отправиться с кем-нибудь дальше, — сказал Сент-Джеймс. — Почти самоубийственная игра, верно?

— Кто мог ей помочь?

Все, не сговариваясь, посмотрели на Шеферда.

— Я видел ее в полдень, — произнес он. — Она сказала, что Мэгги больна. Вот и все. Господь свидетель, инспектор.

— Вы уже лгали.

— Сейчас не лгу. Она не ожидала, что такое случится. — Он ткнул большим пальцем в машину. — Не планировала аварию. Не планировала ничего, кроме бегства. Сами посудите. Она знала, куда вы поехали. Если Сейдж узнал правду в Лондоне, то вы тоже это сделаете. Она запаниковала. Решила бежать. И забыла об осторожности. Машина заскользила по льду и попала в канаву. Она попыталась выбраться. Не смогла. Она была здесь, на дороге. На этом самом месте. Она знала, что может выбраться к А65 через пустоши, но побоялась заблудится в такую погоду. И тут вспомнила про амбар и подумала, что они с Мэгги смогут туда дойти.

— Все это наши домыслы. Просто нам так удобней предполагать.

— Нет! Клянусь, Линли, все так и случилось. Это единственная причина, почему… — Он замолчал и посмотрел на пустоши.

— Почему?… — подтолкнул его Линли.

Ответ Шеферда подхватил и унес ветер.

— Почему она взяла с собой пистолет.



Он лежал в отделении для перчаток. Полотенечная ткань и бечевка на полу салона. Откуда он знает?

Он видел пистолет. Он видел, как она им пользуется. Однажды она достала его из ящика в гостиной. Развернула. Выстрелила в трубу на крыше Холла. Она…

— Проклятье, Шеферд, вы знали, что у нее пистолет? Что она с ним делала? Она их коллекционирует? У нее есть лицензия?

— Нет.

— Господи Иисусе!

Он не думал… В то время он не предполагал… Он понимал, что должен его забрать. Но не забрал. Вот и все.

Шеферд говорил еле слышно. Он признался в еще одном нарушении правил и инструкций ради Джульет Спенс, и понимал, чем это ему грозит.

Линли ударил ладонью по рулю и выругался. Они помчались вперед, на север. Выбора у них практически не было. Если она отыскала тропу, идущую от водохранилища, у нее есть преимущество — темнота и снег. Если она все еще бредет по пустоши и они попытаются идти за ней при свете фонарей, она сможет убрать их, когда они подойдут достаточно близко, просто целясь на луч. Надо во что бы то ни стало добраться до Хай-Бентама, а затем поехать на юг по дороге, ведущей к Дальнему Амбару. Если она еще не дошла до него, они могут рискнуть и ждать ее там, предположив, что она заблудилась. Тогда им придется вернуться к водохранилищу, через пустошь, и попытаться разыскать ее там.

Линли старался не думать о Мэгги, перепуганной и сбитой с толку, едва поспевающей за яростной Джульет Спенс. Он не знал, когда они уехали из коттеджа. Не представлял, как одеты. Когда Сент-Джеймс сказал что-то про гипотермию, Линли сел в «рейнджровер» и ударил кулаком по клаксону. Только не это, думал он. Проклятье! Только не это.

Они не защищены ни от ветра, ни от снега. К утру весь северо-запад будет завален снегом на пять футов. Местность изменилась до неузнаваемости. Вереск и утесник засыпаны. Поля и кусты в белом камуфляже. Местность напоминает пустыню.

Они с трудом заползали на подъемы, на всех тормозах спускались по обледенелым склонам.

— Они не дойдут, — сказал Шеферд, глядя на снег, обрушивающийся на машину. — Это невозможно. В такую непогоду.

Линли сбросил скорость. Мотор взревел.

— Она отчаянная, — заметил он. — Может, это ее и держит.

— Добавьте остальное, инспектор. — Он ссутулился. Его лицо казалось серо-зеленым от огней на приборной доске. — Я буду виноват, если они погибнут. — Он отвернулся к окну и протер очки.

— Это не единственное, в чем вам придется раскаиваться. Надеюсь, вы уже это поняли?

Дорога описала дугу. На знаке, показывавшем на запад, было единственное слово «Кисден». Шеферд сказал: «Поверните здесь». Они свернули влево на проселок, от которого остались две колеи. Он проходил через маленький хутор, состоявший, казалось, из телефонной будки, маленькой церквушки и полудюжины знаков, указывающих на маршрутные тропы. Они въехали в небольшую рощицу к западу от хутора, где дорога не была завалена снегом, но очередной поворот снова вывел их на открытую местность, и на машину тут же обрушился порыв ветра. Линли ощутил это по рулю и по тому, как заскользили шины. Он сбросил газ, но по тормозам не ударил. Автомобиль двинулся дальше.

— Что, если их нет в амбаре? — спросил Линли.

— Поищем на пустоши.

— Как? Вы не представляете, что это такое. Там можно умереть во время поисков. Вы готовы рисковать жизнью? Из-за убийцы?

— Я ищу не только убийцу.

Они приблизились к дороге, соединявшей Хай-Бентам и Уинсло. Расстояние от Кисдена до этой развилки составляло чуть более трех миль. Одолели они его почти за полчаса.

Они свернули влево — направились на юг в направлении Уинсло. Следующие полмили виднелись огни домов, почти все они стояли довольно далеко от дороги. Земля здесь была разгорожена стеной, но сама стена превратилась в еще один белый вал, из которого торчали отдельные камни, прорывая белый покров. Потом машины снова выехали на пустошь. Между ней и дорогой не было ни стены, ни живой изгороди. Дорогу обозначили лишь следы тяжелого трактора. Еще полчаса, и их тоже заметет снегом.

Ветер швырял снег маленькими хрустальными циклонами. Они рождались и на земле, и в воздухе. Кружились перед капотом подобно призрачным дервишам и снова уносились в темноту.

— Снегопад заканчивается, — произнес Шеферд. Линли быстро глянул на него. Вероятно, в его взгляде констебль прочел удивление, потому что он пояснил: — Сейчас остался только ветер.

— Достаточно и ветра.

Впрочем, приглядевшись, Линли понял, что Шеферд не старается выглядеть оптимистом. Большая часть снега на лобовом стекле, который расчищали дворники, наметалась ветром с обочин, а не падала с неба. Облегчение небольшое, зато появилась надежда, что хуже не станет.

Они ползли по дороге еще минут десять сквозь дикий вой ветра. Когда фары наткнулись на ворота, перегородившие дорогу, Шеферд снова нарушил молчание:

— Здесь. Амбар справа. Сразу за стеной.

Линли вгляделся в темноту, но ничего не смог различить, кроме снега.

— В тридцати ярдах от дороги, — сказал Шеферд. Он навалился плечом на дверь и открыл ее. — Пойду погляжу.

— Вы будете делать то, что я вам скажу, — заявил Линли. — Оставайтесь на месте.

У Шеферда на скулах заиграли желваки.

— Она вооружена, инспектор. Но в меня она вряд ли станет стрелять. Я могу с ней поговорить.

— Вы можете сделать многое, но не сейчас.

— Проявите здравый смысл! Позвольте мне…

— Вы много всего натворили.

Линли вышел из машины. Констебль Гаррити и Сент-Джеймс присоединились к ним. Они направили лучи фонарей сквозь снег и увидели каменную стену, поднимающуюся перпендикулярно дороге. Они провели лучами вдоль нее и нашли место, где ее массив был прерван красными железными прутьями ворот. За воротами стоял Дальний Амбар, каменный, с шиферной крышей, с большими дверями для транспорта и маленькими для водителей. Он был обращен к востоку, так что ветер швырял снег в его фасад. Перед большими дверями амбара намело сугроб. У меньшей двери сугроб был частично утоптан. По нему прошла V-образ-ная ложбинка.

— Клянусь Богом, это она ее сделала, — спокойно сказал Сент-Джеймс.

— Кто-то сделал, — ответил Линли. Он оглянулся через плечо и увидел — Шеферд вылез из «рейнджровера», хотя и занял позицию возле двери

Линли взвесил шансы. За ними оставался элемент неожиданности, но у нее был пистолет. Он почти не сомневался, что она выстрелит, как только он двинется к ней. Послать Шеферда — единственно разумное решение. Но он не хотел рисковать ничьей жизнью, если был шанс арестовать ее без стрельбы. В конце концов, у нее хватит ума не совершать такого безумия, не пускать в ход пистолет. Ведь она и сбежала, потому что знала, что правда вот-вот обнаружится. Сейчас она не могла рассчитывать убежать вместе с Мэгги, скрыться во второй раз в своей жизни. Погода, ее прошлое и все остальное были решительно против нее.

— Инспектор! Может, вам пригодится? — Констебль Гаррити протянула Линли рупор. — Всегда держу в машине, — с некоторым смущением добавила она. — Сержант Хокинс посоветовал. Сказал, мало ли что может понадобиться в чрезвычайной ситуации. Проявляйте инициативу, говорит. У меня и веревка найдется. И жилеты спасательные. — Ее глаза торжествующе блеснули за мокрыми стеклами очков.

— Вас сам Бог послал, констебль, — сказал Линли. — Спасибо. — Он поднял рупор. Взглянул на амбар. За дверью ни полоски света. Окон нет.

Что же ей сказать? Какая киношная банальность вытащит ее оттуда? Вы окружены, у вас нет шансов на бегство, бросайте оружие, выходите с поднятыми руками, мы знаем, что вы там…

— Миссис Спенс! — крикнул он. — У вас оружие. У меня его нет. Мы в безвыходном положении. Прошу вас, выйдите вместе с Мэгги! Не причиняйте никому вреда.

Он ждал. Из амбара не доносилось ни звука. Ветер шипел, скользя вдоль трех каменных уступов разной величины, которые шли по северной стене амбара.

— Вы находитесь в пяти милях от Хай-Бентама, миссис Спенс. Если даже вы переживете эту ночь, все равно не сможете идти дальше. Поймите это!

Молчание. Линли чувствовал, что она размышляет. Если она застрелит его, доберется до его машины и поедет дальше. Его не сразу хватятся. Если же она тяжело ранит его, у него не хватит сил доползти до Хай-Бентама и попросить помощи.

— Не ухудшайте свое положение, — сказал он. — Вы ведь не хотите вреда Мэгги Она замерзла, напугана, возможно, голодна. Я предлагаю отвезти ее назад в деревню.

Никакого ответа. Ее глаза, должно быть, привыкли к темноте. Если он бросится к ней и сумеет направить луч фонаря прямо в лицо, она промахнется, если даже она нажмет на спусковой крючок Возможно, это и сработает. Разумеется, если он найдет ее сразу, как только ворвется в амбар…

— Мэгги никогда не видела, как убивают людей. Не видела крови. Избавьте ее от этого!

Внезапно раздался пронзительный крик, от которого кровь стыла в жилах:

— Мамочка!

— Миссис Спенс!

И снова душераздирающий вопль. В нем звучала мольба.

— Мамочка! Я боюсь! Мамочка! Мамочка!

Линли сунул рупор в руки констебля Гаррити.

Толкнул ворота. И тут увидел тень. Она двигалась слева от него, вдоль стены, как и он сам.

— Шеферд! — крикнул он.

— Мамочка!

Констебль стремительно мчался по сугробам к амбару.

— Шеферд! — закричал Линли. — Черт побери! Назад!

— Мамочка! Пожалуйста! Я боюсь! Мамочка!

Шеферд находился у двери, когда грянул выстрел. Он ворвался внутрь, когда Джульет выстрелила еще раз.



Уже далеко за полночь Сент-Джеймс наконец-то поднялся в свой номер. Он думал, что Дебора уже спит, но она ждала его, как и обещала. Сидела на кровати, натянув до подбородка одеяло, и листала старый номер журнала «Еllе».

— Вы нашли ее, — сказала она и, всмотревшись в его лицо, спросила: — Саймон, что случилось?

Он кивнул, мол, нашли, и ничего не стал объяснять.

Он устал до обморока. Больная нога была словно стопудовая гиря. Он бросил на пол пальто и шарф, сверху швырнул перчатки.

— Саймон?

Он стал, наконец, рассказывать, начав с попытки Колина Шеферда обвинить в преступлении Полли Яркин, а закончил выстрелами в амбаре.

— Это была крыса, — сказал он. — Она выстрелила в крысу.

Они забились в угол, когда Линли их нашел: Джульет Спенс, Мэгги и рыжий кот по кличке Панкин, которого девочка отказалась бросить в машине. Когда на них упал луч фонарика, кот зашипел, фыркнул и умчался в темноту, Джульет и Мэгги не пошевелились. Девочка уткнулась в материнское плечо. Женщина склонилась над ней.

— Сначала мы решили, что они мертвы, — сказал Сент-Джеймс, — что это убийство и самоубийство, но крови не было.

Потом заговорила Джульет:

— Все хорошо, дочка. Я если и не убила, то здорово напугала их. Не бойся. — Она говорила так, будто в амбаре никого не было. Только они с Мэгги. Обе грязные, одежда насквозь промокла. Вряд ли они дожили бы до утра.

Дебора протянула к нему руку.

— Пожалуйста, — попросила она.

Он сел на кровать. Она погладила пальцами мешки у него под глазами, морщинки на лбу. Провела рукой по его волосам.

Джульет перестала сопротивляться, будто смирилась со случившимся, рассказывал Сент-Джеймс. Бросила на пол пистолет, обнимала, убаюкивала Мэгги и гладила по голове.

— Она укрыла девочку своим бушлатом, — продолжал Сент-Джеймс. — Не знаю, сознавала ли она вообще, что мы здесь.

Шеферд подошел к ней. Снял с себя куртку, закутал ее, потом обнял обеих, потому что Мэгги буквально вцепилась в мать. Он окликнул Джульет, в ответ она забормотала, что выстрелила в них.

— Дочка, я всегда метко стреляла, и они, возможно, убиты, так что бояться не нужно.

Констебль Гаррити побежала за одеялами. В машине у нее был термос, и она налила им кофе, приговаривая «миленькие, пейте, бедняжки» скорее по-матерински, чем как профессионал из полиции. Она уговаривала Шеферда надеть куртку, но он отказался, накинул на себя одеяло и смотрел на Джульет. В глазах у него было страдание.

Когда они поднялись на ноги, Мэгги заплакала и стала звать кота:

— Панкин! Мамочка, где же Панкин? Он убежал. Заблудится и замерзнет.

Перепуганного и взъерошенного кота нашли за дверью. Сент-Джеймс схватил его. Кот в панике вцепился в его плечо, но успокоился, когда вернулся к девочке.

— Панкин нас согревал, правда, мамочка? — сказала Мэгги. — Хорошо, что мы взяли с собой Панкина! Но он будет рад вернуться домой.

Джульет обняла девочку и прижалась щекой к ее лбу.

— Береги Панкина, милая, — сказала она. Тогда Мэгги, казалось, что-то поняла.

— Нет! Мамочка, пожалуйста, я боюсь, — сказала она. — Я не хочу возвращаться назад Я не хочу, чтобы они меня обидели. Мамочка! Пожалуйста!

— Томми принял решение разделить их сразу, — сказал Сент-Джеймс.

Констебль Гаррити взяла Мэгги.

— Ты держи кота, милая, — сказала она.

Линли забрал к себе мать. Он решил добраться, несмотря на снег, до Клитеро, сколько бы ни пришлось ехать, хоть до утра. Чтобы поскорее с этим покончить.

— Я не могу его осуждать, — сказал Сент-Джеймс. — Но не скоро забуду ее крики, когда она поняла, что их хотят разлучить.

— Миссис Спенс?

— Мэгги. Она звала мать. Машина тронулась, а она все еще кричала.

— А миссис Спенс?

Сначала Джульет Спенс словно оцепенела, безучастно глядя, как увозят Мэгги. Стояла, сунув руки в карманы куртки Шеферда. Волосы ее развевались на ветру. Затем ее усадили в машину, на заднее сиденье, рядом с Шефердом. Всю дорогу она не отрывала глаз от огней впереди идущей машины.

«Что еще я могла сделать? — сказала она. — Он ведь хотел вернуть ее в Лондон».

— Так что с этим убийством был настоящий кошмар, — сказал Сент-Джеймс.

Дебора непонимающе заморгала:

— Как это — кошмар? Что ты имеешь в виду?

Сент-Джеймс поднялся с кровати, подошел к платяному шкафу и стал раздеваться.

— Сейдж ведь не собирался выдавать свою жену властям за похищение ребенка, — сказал он.

В тот последний свой вечер он принес ей достаточно денег, чтобы она уехала из страны. Он скорее сел бы в тюрьму, чем передал девочку в Социальную службу, сообщил кому-либо в Лондоне, где нашел ее. Разумеется, полиция узнала бы все со временем, но его жена была бы уже далеко.

— Не может такого быть, — заявила Дебора. — Она, вероятно, все это выдумала.

Он возразил:

— Зачем? Ведь предложение денег лишь усугубляет ее вину.

Дебора нервно теребила одеяло. Потом стала рассуждать вслух, разложив все факты по полочкам:

— Он нашел ее, выяснил, кто такая Мэгги. Если он хотел вернуть ее родной матери, почему она не взяла деньги, чтобы избежать тюрьмы? Зачем убила его? Почему не убежала сразу? Ведь она знала, что игра закончена.

Сент-Джеймс неторопливо расстегивал рубашку, разглядывая каждую пуговицу.

— Потому, любовь моя, что Джульет ощущала себя родной матерью Мэгги. — Сказав это, Сент-Джеймс пошел в ванную. Неторопливо умылся, почистил зубы, провел щеткой по волосам. Снял с ноги протез, и тот со стуком упал на пол Когда ноги не работают так, как должны, нужно надеть протез, сесть в инвалидное кресло или ходить на костылях. Но непременно двигаться. Таково его жизненное кредо. Хорошо бы Дебора так же смотрела на жизнь, но ее не заставишь — она должна прийти к этому сама.

Дебора погасила свою лампу, но, когда он вышел из ванной, свет, упавший оттуда, слабо осветил комнату. Она по-прежнему сидела в кровати, только позу переменила: положила голову на колени и обхватила ноги. Ее лица он не видел.

Он выключил свет и стал осторожно пробираться к кровати. В эту ночь было особенно темно: потолочные фонари-окна засыпало снегом. Он сел на кровать, положил костыли на пол Погладил ее по спине.

— Ты замерзнешь, — сказал он. — Залезай под одеяло.

— Сейчас.

Он ждал, размышляя о том, что ожидание — это искусство, которым не каждый владеет. Сент-Джеймс овладел им давным-давно. Жизнь заставила.

Дебора пошевелилась под его пальцами.

— Конечно, — сказала она. — Ты был прав в ту ночь. Я хотела его для себя. Но и для тебя тоже. Пожалуй, даже больше для тебя, чем для себя. Не знаю. — Она повернула к нему лицо. Он не видел его в темноте, лишь контуры головы.

— В качестве ретрибуции? — спросил он. Она покачала головой.

— В последнее время мы отдалились друг от друга, заметил? Я любила тебя, но ты не позволял себе любить меня в ответ. Я и пыталась любить кого-то еще. И полюбила, понятно? Полюбила его.

— Да.

— Тебе не обидно думать об этом?

— Я и не думаю. А ты?

— Иногда это наползает на меня. И я никогда не оказываюсь готовой. Все так внезапно.

— И что же?

— Я разрываюсь изнутри. Думаю о том, как сильно тебя обижаю. Хочу, чтобы все было по-другому.

— В прошлом?

— Нет. Прошлое не изменишь, верно? Его можно только простить. Меня заботит настоящее.

Он догадывался, что она подводит его к чему-то, что она тщательно продумала, возможно, в эту ночь, а может, в предшествующие ей дни. Ему захотелось помочь ей выговориться, но он не улавливал направление ее мыслей. Видимо, она опасалась, что невысказанное каким-то образом ранит его. И хотя он не боялся дискуссии — наоборот, даже пытался спровоцировать ее несколько раз после их отъезда из Лондона, — в этот момент он понял, что дискуссия желательна для него лишь при условии, если он сможет держать ее под контролем. И сейчас он догадался, что она намерена довести ее до конца, какого — он плохо себе представлял и напрягся. Однако расслабиться до конца не смог.

— Ты все для меня, — тихо произнесла она. Я тоже хотела быть для тебя всем.

— Ты и есть.

— Нет.

— Эти дела с ребенком, Дебора. Усыновление, все такое… — Он не договорил, не найдя подходящих слов.

— Да, — подтвердила она. — Именно. Эти дела с ребенком. Целиком и полностью. И чтобы мы в них погрузились целиком. Вот чего я хотела для тебя. Таким был бы мой подарок.

Тут он понял истину. Это была для них единственная реальность, из-за которой они ссорились как две дворняжки из-за кости. Он схватил ее и грыз все те годы, когда они жили врозь. Дебора с тех пор потеряла покой и по сей день не нашла его — ярость вспыхивала в ней без всякой причины.

Он не произнес больше ни слова. Она зашла достаточно далеко и теперь скажет все остальное. Не в ее правилах отступать.

— Я хотела сделать это ради тебя, — сказала она.

Договаривай остальное, подумал он, мне это не причинит боль и тебе тоже.

— Я хотела дать тебе что-то особенное.

Все в порядке, подумал он. Это ничего не меняет.

Потому что ты инвалид.

Он схватил ее и прижал к себе. Сначала она сопротивлялась, но потом пришла к нему, когда он произнес ее имя. Тогда из нее выплеснулось и все остальное, шепталось ему на ухо. Многое из этого вообще оказалось бессмыслицей, странной мешаниной из воспоминаний прошлого и переживаний последних нескольких дней. Он просто обнимал ее и слушал.

Она вспоминала, как его привезли домой из Швейцарии после его выздоровления. Он отсутствовал четыре месяца, ей было тринадцать лет, и она запомнила тот дождливый день. Как она наблюдала за происходящим, видела, как ее мать и отец сопровождали его, когда он поднимался вверх по лестнице, как он хватался за перила, а их руки взлетали, чтобы поддержать его, если он потеряет равновесие, но не дотрагивались до него, никогда не дотрагивались, так как знали, даже не видя его лица — которое сама она видела сверху, — что к нему нельзя прикасаться, ни тогда, ни потом. И через неделю, когда они остались вдвоем — она в кабинете и этот сердитый незнакомец по имени мистер Сент-Джеймс на верхнем этаже в своей спальне, из которой он не появлялся несколько дней, — она услыхала треск, тяжелый удар и поняла, что он упал. Она взлетела наверх и остановилась возле его двери в мучительной нерешительности тринадцатилетней девочки И услыхала его рыдания. Услыхала, как он полз по полу. Тихонько отошла. Оставила его наедине со своими демонами, поскольку не знала, как ему помочь.

— Я дала себе слово, — прошептала она в темноте. — Я готова была сделать для тебя что угодно. Только бы тебе стало лучше.

Но Джульет Спенс не видела разницы между ребенком, которого родила, и тем, украденным, сказала Дебора. Она была матерью. Материнство заключалось для нее не в акте зачатия и девяти месяцах вынашивания. Робин Сейдж не понимал этого, верно? Он предложил ей деньги для бегства, но должен был понять, что она мать Мэгги и не бросит своего ребенка за все сокровища мира. Она любила ее, была ее матерью.

— Вот как это было для нее, верно? — прошептала Дебора.

Сент-Джеймс поцеловал ее в лоб и подоткнул вокруг нее одеяло.

— Да, — сказал он. — Вот как это было.

Глава 29

Брендан Пауэр шел по тропе, направляясь в деревню. Он мог бы проваливаться по колено в снег, но кто-то его уже опередил и протоптал след. Через каждые тридцать ярдов на снегу валялись кусочки обугленного табака. Человек, вышедший на прогулку, курил трубку, которая была не лучше его собственной, со слабой тягой

Сам он еще не курил в это утро. Но прихватил трубку с собой, на случай, если окажется в таком положении, что ему потребуется куда-то деть свои руки. Пока что он не доставал ее из кожаного кисета, хотя чувствовал, как она колотится о его бедро.

День после бури обычно бывает великолепным, и этот не исключение. Он настолько же хорош, насколько ужасной была прошедшая ночь. Ни ветерка. Под лучами утреннего солнца сугробы переливались хрустальным блеском. Мороз посеребрил верхние камни стены. Шиферные крыши скрылись под толстым слоем снега. Проходя мимо первых террасных домов, он увидел, что кто-то вспомнил про птиц. Три воробья клевали горстку хлебных крошек у края дороги, и хотя с опаской поглядывали на Брендана, голод не давал им разлететься по деревьям.

Он пожалел, что не захватил что-нибудь съедобное — тост, ломтик черствого хлеба, яблоко. Это стало бы оправданием того, почему он сейчас тут. А оправдание ему потребуется, когда он вернется домой. Пожалуй, следует сочинить его прямо сейчас, по дороге.

Он как-то не подумал об этом раньше. Стоя возле окна столовой, глядя через сад на обширное белое поле, тоже часть владений Таунли-Янга, он думал лишь о том, как бы ему выбраться, протоптать дорожку в снегу и идти, пока хватит сил, только бы не возвращаться в дом, ставший для него сущим адом.

Его тесть пришел к их спальне в восемь утра. Брендан услыхал его по-военному четкие шаги в коридоре и выскользнул из постели, освободившись от тяжелых, словно якоря, рук жены. Она лежала по диагонали, положив пальцы на его причинное место. При других обстоятельствах такая демонстрация интимности, возможно, показалась бы ему эротической. Как бы то ни было, он тихо лежал, испытывая легкое отвращение и в то же время благодарность, что она спит. Тогда ее лукавые пальцы не пройдут оставшийся дюйм влево в ожидании сеанса их близости, которую она считала уместной ввиду утреннего мужского возбуждения. Она не станет требовать то, чего он не сможет ей дать, яростно накачивать его и ждать соответствующей реакции его тела. Она не будет его упрекать своим визгливым голосом и захлебываться рыданиями, которые эхом разнесутся по коридору. Пока она спит, его тело принадлежит ему, а дух свободен. Поэтому, услышав шаги тестя, он проскользнул к двери и открыл ее раньше, чем Таунли-Янг, постучав, разбудил бы ее.

Как обычно, тесть был в полном порядке. Брендан никогда не видел его в неглиже. Твидовый костюм, рубашка, обувь и галстук свидетельствовали о хорошем происхождении, которое, как знал Брендан, он должен ценить. Все, что носил тесть, выглядело достаточно старым, чтобы свидетельствовать о полном отсутствии интереса к одежде, обязательном для провинциальной знати. Брендан удивлялся, как ухитряется тесть придавать даже новым вещам вид десятилетней давности.

Таунли-Янг окинул взглядом шерстяной халат Брендана и вытянул губы в безмолвном неодобрении при виде неряшливо завязанного пояса. Настоящие мужчины завязывают на халате квадратные узлы, говорило выражение его лица, и концы пояса должны быть одинаковой длины, ты, ничтожество.

Брендан шагнул в коридор и закрыл за собой дверь.

— Еще не проснулась, — объяснил он.

Таунли-Янг взглянул на дверные створки, словно мог сквозь них разглядеть, в каком настроении его дочка.

— Еще одна трудная ночь? — поинтересовался он.

Вот именно, подумал Брендан. Он явился домой после одиннадцати, в надежде, что она уже заснула, но все кончилось возней под одеялами и выполнением супружеских обязанностей. Слава богу, он сумел все сделать — в комнате было темно, а во время их ночных сеансов она взяла себе за моду шептать кое-какие англосаксонские комплименты, позволявшие ему фантазировать более свободно. В такие ночи он лежал в постели не с Бекки, воображение рисовало ему другую партнершу. Он стонал и извивался под ней, бормотал о-боже о-да-мне-нравится да-люблю, представляя себе Полли Яркин.

Однако прошлой ночью Бекки была агрессивней обычного. В ее эротических манипуляциях проскальзывал гнев. Она не упрекала его, не рыдала, когда он явился, пропахший джином, со страдающим от неразделенной любви видом. Вместо этого без слов потребовала того, чем он меньше всего хотел заниматься.

Так что ночь в самом деле получилась трудная, хотя не в том смысле, какой подразумевал его тесть.

— Небольшой дискомфорт, — ответил он, в надежде, что Таунли-Янг отнесет это замечание к дочери.

— Верно, — сказал Таунли-Янг. — Ну ладно, по крайней мере, скоро мы сможем наконец-то успокоить ее душу. Может, она и повеселеет.

Он принялся объяснять, что работы в Коутс-Холле наконец-то пойдут без перерывов. Назвал причины почему, но Брендан просто кивнул, изобразив счастливую улыбку, в то время как жизнь его утекала, словно море во время отлива.

И теперь, подходя по Ланкастерской дороге к Крофтерс-Инн, он вдруг удивился, почему для него так важно, чтобы Холл для них оставался недосягаемым. Ведь он уже женился на Бекки. Загубил свою жизнь. Почему же их собственный дом кажется ему катастрофой?

Он не мог этого сказать. Но как только Холл будет окончательно готов, дверь в его мечтах о будущем захлопнется, какими бы иллюзорными они ни казались. А вместе с захлопнувшейся дверью наступит клаустрофобия. Если уж он не мог сбежать от брака, то хотя бы сбежит от дома. Поэтому он и шел туда в морозное утро.

— Ты куда, Брен? — Джози Рэгг торчала наверху одного из двух каменных столбов, обрамлявших въезд на автостоянку отеля. Она очистила его от снега и теперь болтала ногами и выглядела такой же несчастной, каким чувствовал себя Брендан. Слово «нескладная» подходило к ней как нельзя лучше.

— Прогуляться, — ответил он. И добавил, поскольку она выглядела ужасно подавленной, а он хорошо понимал это состояние, когда на твою жизнь вдруг падает черная тень. — Не хочешь составить мне компанию?

— Не могу. Эти не ходят по снегу.

«Этими» были «веллингтоны», которыми она помахала для наглядности. Огромные, почти вдвое больше ее ноги. Над ними торчали как минимум три пары гольфов.

— У тебя что, нет нормальной обуви?

Она покачала головой и надвинула до бровей вязаную шапочку.

— Мои стали мне малы еще в ноябре, а если я скажу маме, что нужны новые, с ней случится припадок. «Когда ты перестанешь расти, Джозефина Юджиния?» Ну, ты понимаешь. А эти вот я беру у мистера Рэгга. Он шибко не возражает. — Она снова постучала пятками по морозным камням.

— Почему ты зовешь его «мистер Рэгг»?

Она возилась се свежей пачкой сигарет, пытаясь сорвать с нее целлофан, не снимая варежек. Брендан перешел через дорогу, взял пачку и поухаживал за Джози, поднеся ей зажигалку. Она курила, не отвечая, пыталась пустить колечко, но безуспешно. Пар изо рта валил пополам с дымом.

— Просто так, — сказала она. — Глупо, я понимаю. Можешь мне об этом не говорить. Мама краснеет от злости, а мистеру Рэггу все по барабану. Если он мне не родной, я могу фантазировать, что у моей мамы была страстная любовь, понимаешь, а я плод ее роковой страсти. Я представляю, как тот мужик появляется в Уинсло, случайно, проездом. Встречает маму. Они без ума друг от друга, но не могут, конечно, пожениться, потому что мама не хочет покидать Ланкашир. Но он был самой большой любовью в ее жизни, зажег в ней пламя страсти, как это делают мужчины. И теперь я — единственная память о нем-Джози стряхнула пепел. — Вот почему я называю его «мистер Рэгг». Глупо. Не знаю, зачем я тебе это рассказала. И вообще всем рассказываю. Я всегда остаюсь виноватой, и все это, наверное, понимают. Я слишком много болтаю. — Ее губы задрожали. Она вытерла пальцем под носом и выбросила сигарету, которая тихо зашипела в снегу.

— Болтать не преступление, Джози.

— Мэгги Спенс была моей лучшей подругой, понимаешь? А теперь она уехала. Мистер Рэгг говорит, что уже не вернется. А ведь она любила Ника. Ты знаешь об этом? Была верная любовь. Теперь они больше не увидятся. Я считаю, что это несправедливо.

Брендан кивнул:

— Жизнь такая штука, верно?

— А Пам теперь навсегда посадили под домашний арест, потому что прошлой ночью мать застукала ее в гостиной с Тоддом. Они этим занимались. Прямо там Ее мама зажгла свет и закричала. Прямо кино. Так что теперь у меня никого не осталось, ни одной близкой подруги. На душе пустота. Вот тут. — Она показала куда-то на желудок — Мама говорит, это потому, что мне нужно есть побольше, но ведь я не голодная. Понимаешь?

Он понимал. Он все знал про пустоту. Иногда ему казалось, что она у него внутри.

— А еще я не могу думать про викария, — сказала она. — Я вообще-то ни о чем не могу думать. — Она прищурилась и поглядела на дорогу. — Хорошо, что выпал снег. Хоть есть на что поглядеть.

— Верно. — Он кивнул, похлопал ее по колену и отправился дальше. Свернул на Клитероскую дорогу и сосредоточился на ходьбе, гоня прочь одолевавшие его мысли.

По этой дороге идти оказалось легче, чем по той. По снегу прошли уже несколько человек, прогуливаясь, по-видимому, до церкви. Он обогнал двоих из них — лондонцев — возле школы Они медленно шли, голова к голове, беседуя, и лишь мельком взглянули на него.

При виде их он почувствовал горький укол грусти. Мужчина и женщина вместе, разговаривают, касаются друг друга. А его ждет в будущем только горе. Любовь не для него. Он не знал, как справиться с такой бедой.

Вот почему он и вышел в такую рань из дому и упрямо пробирался по снегу, уговаривая себя, что просто решил посмотреть на Холл. Солнце взошло, подышать воздухом никогда не мешает. Но за церковью снег стал глубоким, и когда он наконец добрался до дома Полли, минут пять никак не мог отдышаться.

— Небольшой отдых, — говорил он себе и осматривал одно за другим окна — нет ли движения за занавесками.

В последние два вечера она не приходила в паб. Он сидел и ждал до последнего момента, когда Бен Рэгг объявлял, что они закрывают, а Дора ходила между столиками, собирая кружки и стаканы. Он понимал — раз уже половина десятого, маловероятно, что она придет. Но все ждал и мечтал.

Он мечтал и теперь, когда отворилась дверь и на пороге появилась Полли. Увидев его, она вздрогнула от неожиданности. На ее руке висела корзинка, а сама она была закутана с головы до ног.

— Идешь в деревню? — спросил он. — А я как раз возвращаюсь из Холла. Можно пойти с тобой, Полли?

Она подошла к нему и оглянулась на дорогу, ведущую в Холл, где лежал снег, чистый и девственный.

— Эй, ты что, прилетел оттуда? — спросила она. Он вытащил из кармана кожаный кисет.

— Вообще-то я шел туда, а не обратно. Просто решил прогуляться. День больно хорош.

Немного табаку просыпалось на снег. Она смотрела, как он падает, и не могла отвести взгляда. Он заметил на ее лице синяки. На ее сливочной коже виднелся лиловый полумесяц; по краям он уже пожелтел, начиная заживать.

— Ты не приходила в паб. Занята?

Она кивнула, все еще разглядывая табак на снегу.

— Я скучал без тебя. Хотелось поболтать и все такое. Но конечно, у тебя были дела. Я понимаю. Такая девушка, как ты… И все-таки я все время думал, когда же ты придешь. Глупо, конечно…

Она поправила на руке корзинку.

— Я слышал, все разрешилось. С Коутс-Холлом. Что случилось с викарием. Ты знаешь? С тебя сняты все обвинения. И это уже хорошая новость. Учитывая все…

Она не ответила. На ней были черные перчатки с дырой на запястье. Ему захотелось, чтобы она их сняла и он мог взглянуть на ее руки Согреть их. И ее тоже согреть.

Он пылко произнес:

— Я думаю о тебе, Полли. Все время. День и ночь. Я прихожу сюда ради тебя. И ты это знаешь, верно? Я ничего не умею скрывать. Ты понимаешь, что я чувствую. Понимаешь, да? Ты поняла это с самого первого дня.

Она поправила красный шарф на голове, натянула его края на щеки и не поднимала глаз, напомнив ему молящуюся фигуру.

— Мы ведь оба одиноки, правда? — говорил он. — И тебе, и мне нужен друг. Ты нужна мне, Полли. Я знаю, у меня вое так сложилось, что наши отношения не могут быть безоблачными. Но они будут незабываемыми. Я клянусь тебе, ты не пожалеешь об этом Только доверься мне.

Она подняла голову и с любопытством посмотрела на него. У него даже вспотело под мышками.

— Я что-то не так сказал, да? Вот почему получается чепуха. Лучше я скажу тебе прямо. Я люблю тебя, Полли.

— Это не чепуха, — сказала она. — И говоришь ты все так

Его сердце затрепетало от радости.

— Значит…

— Лучше вообще ничего не говори.

— Я люблю тебя. Я хочу тебя. Ты не пожалеешь, если только…

— Забуду о том, что ты женат. — Она покачала головой. — Ступай домой, Брендан. Заботься о миссис Бекки. Спи в собственной постели. Нечего бегать за мной.

Она резко кивнула — отпуская его, прощаясь, это уж понимай как хочешь — и зашагала к деревне.

— Полли!

Она оглянулась. Ее лицо было каменным. Вот недотрога. Но он все равно доберется до нее. Он найдет ключ к ее сердцу. Будет просить, умолять, чего бы это ему ни стоило.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Полли, ты мне нужна.

— Нам всем что-нибудь нужно. — Она пошла прочь.



Колин видел, как она шла мимо. Словно яркое пятно на фоне белого снега. Красный шарф, синее пальто, красные брюки, коричневые ботинки. Она несла корзинку и упорно шла по дальней обочине дороги. В его сторону даже не глянула. Когда-нибудь посмотрит. Бросит украдкой взгляд на его дом — не работает ли возле дома, не возится ли с машиной. Перейдет через дорогу, придумывая повод для разговора. Слыхал ли он про собачий процесс в Ланкастере? Как поживает ее отец? Что говорит ветеринар про глаза Лео?

Но сейчас она смотрела прямо перед собой. На другую сторону дороги, на стоящие там дома, а его дома будто не существовало. Что ж, так лучше для них обоих. Если бы она повернула голову и посмотрела на него, может, он и почувствовал бы что-то. Но этого не случилось, и он не испытал никаких эмоций.

Утром он сделал все, что полагается: сварил кофе, побрился, покормил собаку, насыпал в тарелку кукурузы, нарезал бананов, посыпал сахаром и старательно перемешал все с молоком. Даже сел к столу, чтобы позавтракать. Даже зачерпнул ложкой молоко. Даже поднес ложку к губам. Дважды. Но есть так и не смог.

Он хотел протянуть ей руку, но она была налита свинцом. Хотел назвать ее по имени. Но не знал, как назвать — Джульет-Сьюзен, как утверждал лондонский сыщик, — но ему нужно было как-то ее назвать, чтобы вернуть ее.

Он обнаружил, что она находилась не с ними. Только оболочка, тело, которое он так любил, но все ее нутро ехало впереди, в другом «рейнджровере», пыталось успокоить испуганную дочь и собрало все силы, чтобы проститься с ней

Он крепче обнял ее. Она произнесла каким-то бесцветным голосом:

— Слон.

Он пытался понять. Слон. Почему? Что такого он должен знать про слонов? Что они никогда не забывают? Что она никогда не забудет? Что она еще протянет к нему руку, чтобы он спас ее из зыбучих песков отчаяния? Слон.

Ей ответил инспектор Линли:

— Он в «опеле»?

— Я сказала ей — Панкин или слон. Ты должна решить, дочка.

— Я прослежу, чтобы она его получила, миссис Спенс.

Вот и все. Колин мечтал, чтобы она ответила на пожатие его пальцев. Но она не ответила. Даже не пошевелила рукой. Она просто перенесла себя в царство мертвых.

Теперь он это понял. Он и сам пребывал там. Смерть подступила, когда Линли изложил ему все факты, и уже не оставляла его всю ночь. Он перестал слышать голоса. И, словно покинув телесную оболочку, взмыл в небо и оттуда наблюдал, как говорил с ней Линли, желая утешить ее и успокоить, как помог ей сесть в машину, как поддерживал ее, обняв рукой за плечи, как прижал ее голову к своей груди в последний раз, когда они услыхали крик Мэгги. Странно, но сыщик совсем не радовался тому, что его предположения подтвердились. Наоборот, он был подавлен. Тот второй, инвалид, что-то говорил насчет правосудия. Линли горько засмеялся. Как все это ненавижу, сказал он, жизнь, смерть, всю эту проклятую суету. И хотя Колин слышал его словно издалека, он понял, что не испытывает ненависти. Нельзя умирать и ненавидеть.

Позже он понял, что стал умирать в тот момент, когда поднял руку на Полли. И вот теперь, стоя у окна и глядя, как она проходит мимо, он подумал, а не умирал ли он уже несколько лет.

За его спиной тикали часы, глаза кошки двигались вместе с движением ее хвоста. Как она смеялась, когда их увидела. Она сказала — Кол, это чудесно, мне они нужны, купи их. И он купил их ей на день рождения, завернул в газету, потому что забыл купить красивую оберточную бумагу с ленточкой, оставил их на крыльце и нажал на звонок. Как она засмеялась, захлопала в ладоши, сказала — повесь их скорей, прямо сейчас, скорей.

Он снял их со стены и положил на кухонный стол. Стрелками вниз. Хвост еще шевелился. Глаза тоже. Он слышал, как они тикают.

Он трижды пытался открыть механизм, но не смог. Выдвинул ящик стола. Поискал нож.

Часы тикали и тикали. Хвост шевелился.

Он засунул нож между передней стенкой и механизмом и резко дернул. Потом еще. Пластмасса подалась и отскочила, упав на пол. Он поднял часы и ударил их об стол. Посыпались шестеренки. Хвост и глаза остановились. Тиканье прекратилось.

Он отломил хвост. Деревянным черенком ножа раздавил глаза. Швырнул часы в мусор.

— Как мы назовем его, Кол? — спросила она, беря его под руку. — Ему нужно имя. По-моему, Тигр. Послушай, как звучит: Тигр нам скажет время. Прямо как стихи, правда?

— Пожалуй, — ответил он.

Он надел куртку. Лео радостно бросился к нему из гостиной. В ответ на его нетерпеливое повизгиванье Колин погладил пса по голове кончиками пальцев. Но из дому вышел один.

Пар от его дыхания говорил ему, что воздух холодный. Но сам он ничего не ощущал, ни тепла, ни холода.

Он пересек дорогу и вошел в ворота-часовню. Он обратил внимание, что до него на кладбище кто-то уже побывал, потому что на одной из могил лежала веточка можжевельника. Остальные могилы были голые, промороженные под снегом, а их камни торчали словно дымовые трубы из облаков.

Он прошел к стене, к каштану, под которым вот уже шесть лет лежала Энни. Он нарочно проложил свежий след, раздвигая ногами сугробы.

Небо было голубым как лен, посаженный ею когда-то возле их дома. На его фоне сверкали покрытые льдом и снегом ветви, образуя алмазную паутину. Они бросали сетчатую тень на землю, на могилу Энни.

Нужно было что-нибудь принести, спохватился он. Веточку плюща или можжевельника, сосновый венок Или хотя бы захватить веник и смести снег с камня, очистить его от лишайников, которые могли вырасти за эти недели. Ему нужно было сохранить ее имя, чтобы оно не поблекло. А сейчас ему нужно было его прочесть.