– До сегодняшнего дня не приходилось, но дай мне шанс доказать, что я на это способна, – ответила Ванда.
– Ты про Джека? – догадалась Хэдли.
Пегги сунула ей под нос левую руку, блеснув сапфиром в кольце. Она ожидала восторженного возгласа и услышала сразу два.
– Ты сказала ему «да»? – спросила Хэдли с завистью и улыбнулась счастливо и печально.
– М-м-м… – скромно потупилась Пегги. – Мы обручены с полудня.
– Обручены – лучше, чем женаты, – со знанием дела сказала Ванда. – Ты еще можешь сказать «нет», и как бы ни обернулось дело… кольцо останется у тебя.
«Платинум» сегодня был переполнен. Слух, что пожалует голливудская звезда, создал в зале высокое напряжение. Приосанились и мужчины в смокингах, и женщины в декольте. Много парочек танцевали, оркестр играл «Кариоку».
– Спички, сигары, сигареты…
Сидевшая в одиночестве дама средних лет сделала знак Хэдли, купила сигариллы и оставила четвертак
[66] на чай.
– И что это они делают головами? – спросила она, показывая на пары, которые в танце соприкасались лбами.
– Телепатия? – смеясь предположила Хэдли.
– О! Их мысли угадать нетрудно…
Ее сигарилла выпустила грустное облачко дыма. Хэдли, ощутив внезапную симпатию, подарила ей гардению.
– Это верно, что Ретт Батлер
[67] будет с нами сегодня вечером?
– Ходят такие слухи, – ответила Хэдли с таинственным видом.
– Отлично. Вот мы и узнаем наконец, носил ли он в «Унесенных ветром» вставную челюсть.
Через час начали подавать ужин. Поднос Хэдли почти опустел, но ремень больно натер ключицу. Она ушла в лобби, чтобы перевесить поднос на другое плечо и пополнить запасы товара.
За стойкой гардероба для клиентов Нелл пересчитывала корешки билетов. Нелл была бессменной гардеробщицей «Платинума».
– Какой-то тип порвал мне юбку, – пожаловалась она, приподняв подол.
– Ты ему, надеюсь, очень понравилась? – вмешалась выбежавшая из зала Ванда.
– Он меня даже не заметил. Ничего, симпатичный, но вид такой… как бы это сказать… будто оставил свою голову на соседнем стуле.
– Хо-хо-хо, – предостерегла их Ванда, которой был виден коридор. – Навстречу Харпо, Граучо и Чико
[68] идет Мумия!
Все молча засуетились, Нелл извернулась, чтобы скрыть порванный подол.
Мистер Тореска удостоил их взглядом, от которого всем немедленно захотелось убежать и поискать укрытие понадежнее, после чего скрылся за одной из дверей.
– Не спускает с нас глаз, – прошептала Ванда. – На самом деле он никуда не шел.
– Только что-то очень торопился.
– Ладно, пошли, за работу.
Хэдли обходила золотой квадрат, где стояли самые дорогие столики. Вдруг она замерла на месте.
Галстук-бабочка был сегодня не красный, а серый и повязан криво. Незнакомец смотрел в стакан, вертя его в пальцах. В остальном это был всё тот же влюбленный мужчина. Влюбленный, одинокий и поэтому несчастный.
Хэдли взяла с подноса гардению и с улыбкой протянула ему. Он заморгал, как будто она бросила ему в глаза горсть песка.
– Приколоть ее к вашему лацкану? – любезно спросила она.
Он был совсем молодой, лет двадцать – двадцать один, не больше, и выглядел так, будто плыл в лодке, а весла потерял. Пробормотав что-то невнятное, он взял цветок, потеребил в руках, не зная, что с ним делать, и наконец положил на сложенную белоснежную салфетку перед тарелкой с нетронутыми закусками. После этого он машинально порылся в карманах и, достав банкноту, разгладил ее на столе.
Сигарет-гёрл редко доводилось видеть банкноту в двести долларов, даже в «Платинуме».
– Извините, – пролепетала Хэдли. – У меня нет сдачи, мне придется…
– Оставьте себе.
На его лице промелькнула улыбка, словно проворный зверек, строптивый и немного усталый.
Гардения стоила доллар. Чаевые в сто девяносто девять долларов? Что это значит? Хэдли встретила мягкий взгляд карих глаз.
– Оставьте себе, – повторил молодой человек, – и выходите замуж.
Он достал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар. Она поднесла ему спички.
– Я сейчас.
В зале вдруг стало шумно. Все головы повернулись к входу, где образовалась толпа. Сдерживаемое возбуждение наэлектризовало гостей, танцующих, обслугу; даже оркестр сфальшивил. Под руку с красивой сияющей женщиной, в сопровождении друзей вошел мистер Гейбл, в безупречно сидящем фраке, улыбаясь весело и сердечно и как будто не замечая, что стал эпицентром всеобщего смятения.
Пегги протиснулась к Хэдли недалеко от эпицентра.
– Черт побери… Я, пожалуй, всё-таки порву с Джеком…
Она заметила двести долларов в руке Хэдли.
– Но на всём свете не найти мужчины столь привлекательного, как этот клочок бумаги. Куда ты с ним собралась?
– К Колли.
Колли, кассир, разменял деньги с равнодушным видом, как будто это было в порядке вещей.
– Надеюсь, чаевые будут жирные, – только и сказал он.
– Вы удивитесь! – ответила Хэдли, уходя.
Мистера Гейбла с друзьями усадили подальше от любопытных глаз, и оркестр грянул Puttin’ on the Ritz.
– Вот, – заявила Хэдли незнакомцу. – Ваши сто девяносто девять долларов.
– Я же сказал, оставьте себе.
– Спасибо. Но нет, спасибо.
Она повернулась, чтобы уйти.
Его пальцы крепко обхватили ее запястье. Он уставился на нее в упор. И взгляд его больше не был отсутствующим. Как будто он нашел одно из потерянных весел и знал теперь, куда плыть.
– Мисс, – сказал он тихо, – идеальная женщина вполне может быть похожа на вас.
– Что ж, удачи. Я штучный товар.
Он всего лишь смотрел на нее, но Хэдли казалось, что ее раздевают. Его лицо на глазах преобразилось, разгладилось, озарилось, словно он нашел решение какой-то таинственной задачи. Она чувствовала, что это связано с ней, но… каким образом?
Он взглянул на часы.
– О… Вы ошибаетесь. Речь не обо мне, то есть это не то, что вы подумали. Мисс… Хотите заработать эти двести долларов в обмен на одну услугу?
– Мама учила меня остерегаться нью-йоркских волков, – отпарировала она назидательно и дерзко.
Он привстал, словно вдруг заторопившись.
– Послушайте, прелестная Красная Шапочка, я правда думаю, что вы можете мне помочь. Позвольте, я вам объясню.
Отчеканив решительное «нет», Хэдли отошла от столика.
– Сигары, спички…
– Ты, конечно, знаешь, кто этот сумрачный красавец? – шепнула ей на ухо Ванда двадцать секунд спустя. Сделав вид, будто поправляет ремни подноса, она незаметно покосилась на упомянутого красавца.
– Кларк Гейбл?
– Тц-тц. Не строй из себя Скарлетт. Я про парня, которого ты сейчас отшила. Он здесь завсегдатай.
Хэдли равнодушно поджала губы: понятия не имею.
– Зеленые пузырьки с красным слоником! Которые продаются миллионами во всех аптеках Америки и планеты Марс.
– Ты про бикарбонакс?
– И еще уйму всего – аспирин, бром, слабительные, антисептики…
– Твоего сумрачного красавца зовут Бикарбонакс?
– Джей Джеймсон Тайлер Тейлор III, Объединенные химические лаборатории Тайлера. Денег у них всего на семь долларов сорок центов меньше, чем у Рокфеллеров.
– Он хочет подарить мне сто девяносто девять долларов…
– Вот повезло.
– …чтобы я оказала ему какую-то неведомую услугу.
– На твоем месте я бы внесла ясность, прежде чем посылать его.
– Мама давно просветила меня на этот счет.
– Любая девушка, если она не круглая дура, дала бы руку на отсечение, лишь бы такой парень ею заинтересовался.
– Не думаю, что его может заинтересовать моя рука.
Ванда сердито фыркнула.
– Иди попудрись. Когда нос блестит, как фонарь, это мешает соображать.
Насчет носа-фонаря она была права, Хэдли убедилась в этом, взглянув на свое отражение в золоченом абажуре настенного светильника. А в остальном…
Возможно, Джей Джеймсон Тайлер Тейлор действительно нуждается в помощи.
Но чем она, Хэдли Джонсон, сигарет-гёрл ночью, продавщица пончиков днем, может помочь наследнику Объединенных химических лабораторий? Немыслимо.
Не говоря уж о правиле № 1, принятом в «Платинуме»: никакой фамильярности между обслуживающим персоналом и клиентурой.
– Если ему хочется облегчения, пусть примет щепотку своего бикарбонакса, бедный богатый мальчик. Пойду скорее погашу мой нос.
Через две минуты она вышла с припудренным носом в коридор у дамской комнаты. Вдруг чья-то рука развернула ее на девяносто градусов.
– Мисс, – сказал Джей Джеймсон Тайлер Тейлор III, – вы – решение моей проблемы. Нет, пожалуйста, выслушайте меня. Вы потом ответите, да или нет… Здесь найдется место, где мы могли бы спокойно поговорить?
– Холодная комната при кухне? – сухо предложила она.
По какому праву этот богатенький сынок распоряжается ее временем? Он не понимает, что ей за это грозит увольнение? Его улыбка, неожиданная, виноватая, молящая, обезоружила ее окончательно.
– Решительно, да, вы-то мне и нужны. Выслушайте меня сначала, ради бога, потом решите, что вам делать. Идемте…
В просторном холле он протянул свой билетик гардеробщице Нелл, и та подала ему пальто, не скрывая удивления. Хэдли пожала плечами, давая понять, что она тут ни при чём. Ее бросало в дрожь при мысли, что может появиться мистер Тореска.
– Вы серьезно считаете, что я брошу работу и потеряю место только потому, что вы так решили?
Не отвечая, он перебросил через руку пальто, дал чаевые Нелл и потащил Хэдли за локоть. Отто придержал перед ними тяжелую дверь. Он тоже был очень удивлен. Под маркизой ей удалось высвободить руку.
– Вы правда думаете, что я покажусь в городе в наряде сигарет-гёрл?
– Наденьте это.
Хэдли утонула в его пальто. Вереница такси поджидала у тротуара. Джей Джеймсон Тайлер Тейлор открыл первое. Хэдли изо всех сил уцепилась за дверцу.
– Похищение карается электрическим стулом, – пригрозила она.
Он отпустил ее. И снова это опрокинутое лицо, потерянный, почти жалкий вид.
– Вы полагаете, что я вас похищаю, мисс? Мы едем к моему деду.
Она ошеломленно заморгала, а молодой человек добавил со слезами в голосе:
– Он умирает.
* * *
Первые минуты протекли в полном молчании. Джей Джеймсон Тайлер Тейлор молчал, потому что закурил новую сигарету, Хэдли пыталась мало-мальски собраться с мыслями. Наконец, голосом тоньше обычного, устало, но всё же твердо, она спросила:
– Куда мы едем, мистер Тейлор?
Если он и удивился, когда она назвала его фамилию, то никак не показал этого.
– К Нельсону Джулиусу Маколею, моему деду. На Максфилд-Пэрриш-сквер, между Парк-авеню и 87-й. Как вас зовут?
– Хэдли Джонсон.
– Теперь я должен рассказать вам всё, мисс Джонсон.
«Это уже ничего не изменит, мистер Тайлер Тейлор, – с горечью подумала Хэдли, – я только что потеряла работу».
Она проглотила вертевшиеся на языке слова, слишком напоминавшие ей слащавые мелодрамы, от которых были без ума миссис Мерл и Эчика. Только на черно-белом экране можно лить слезы, утратив достоинство.
Он заговорил очень тихо:
– В сущности, всё довольно просто. Я был… обручен. Почти обручен. Я… Эйлин порвала со мной, прежде чем я успел представить ее человеку, которого люблю и уважаю больше всех на свете, моему деду Нельсону. Он очень болен, много месяцев не встает с постели. Он во что бы то ни стало хотел с ней познакомиться, благословить нас, прежде чем… уйдет. В последнее время это стало одержимостью. Каждый день он просил привести ее к нему. А она всё время находила отговорки, потому что… о, это всё слишком сложно, я не могу объяснить вам сейчас. Два дня назад деду стало хуже. Сегодня утром я говорил с врачом, прогноз очень… Деду осталось немного, несколько дней, может быть, часов. Когда я навещал его сегодня, старый ловелас едва смог произнести только одну фразу: «Ты прячешь ее от меня, потому что она слишком хороша, а?» Это так на него похоже! Эйлин и правда очень хороша, таких просто не бывает… Я сразу позвонил ей, попытался уговорить. Я просил ее, умолял, пока не стал сам себе противен.
Он выбросил окурок в приоткрытое окно и провел рукой по глазам. Тяжело выдохнул.
– Вот.
Хэдли неотрывно смотрела на свои ботинки, как будто они были чужими, оставленными на хранение здесь, на полу такси. Она удивлялась, что может думать в эту минуту только о том, как неудобно сидеть на чертовом-банте-из-тафты. Удивлялась, что никогда не замечала этого раньше. Наверно, потому, что по правилам «Платинума» сигарет-гёрл запрещалось садиться.
Девушка пыталась понять, что Джей Джеймсон Тайлер Тейлор хотел до нее донести. Она видела, что он страдает, что его сердце ранено дважды, он любит своего деда и скоро его потеряет, он любит женщину и уже ее потерял.
Но чего он ждал от Хэдли Джонсон – об этом Хэдли Джонсон не хотела даже думать.
Он вдруг схватил ее за руки, страстно сжал их, лицо его исказилось, галстук-бабочка провис.
– Какой это будет для него удар, если он узнает, что Эйлин меня… что мы больше не… Я не хочу, чтобы он ушел с разбитым сердцем, понимаете? Ради него я прошу вас, я вас умоляю… Будьте моей невестой на этот вечер, Хэдли.
13
A Lovely Way to Spend an Evening[69]
Старый швейцар в расшитой золотом ливрее, фуражке с золотым околышем и желтых перчатках поклонился им и открыл стеклянные створки двери дома 779 на Максфилд-Пэрриш-сквер. Было слышно, как шуршат вдали на проспекте автомобильные шины по сухой листве, нанесенной ветром из Центрального парка. Хэдли спрятала руки в рукава пальто.
В отделанном мрамором лифте она стянула полы, прикрывая ноги, пока лифтер, тоже весь вызолоченный и прямой, как кол, возносил их к звездам.
Дверцы кабины бесшумно открылись перед лестничной площадкой, уже похожей на роскошную квартиру. Пурпурный ковер, зеркала, бархатная оттоманка, растение с острыми листьями в медном ведерке, далекий-далекий потолок. Хэдли вдруг почувствовала себя крошечной.
Перед тем как позвонить в единственную высоченную дверь, Джей Джеймсон Тайлер Тейлор шепнул:
– Называйте меня Джей Джей, так будет проще.
Хэдли кивнула, зная, что постарается не называть его никак. Она чувствовала себя мухой в кукольном доме великанов, последней из семи неточностей на картинке в субботнем приложении.
Женщина с серым шиньоном открыла им дверь и посторонилась.
– Как он, миссис Бауэр?
– Он очень слаб. Такой слабости еще не было. Я иду его проведать.
Глаза у нее были сухие и блестящие, как будто она не спала ночь или недавно плакала.
– Идемте, Хэдли, – сказал он.
Она последовала за ним, неловко ступая в ботинках по толстому ковру, путаясь в длинном пальто. Они пересекли большие, скудно освещенные комнаты, поднялись по гулкой лестнице, миновали пустые коридоры. Хозяин шел быстро. В какой-то момент он скрылся за поворотом галереи. Хэдли остановилась, растерянная, забытая среди гардин и колонн, борясь с искушением повернуть назад. Тут он появился.
– Всё в порядке?
– Д-да. Я только думаю, не придется ли нам пересечь Рио-Гранде, чтобы добраться до места.
Он вернулся и взял ее за руку.
– Я иду слишком быстро, простите. Конечно, вы же не знаете.
Нет, она действительно не знала и никогда не видела ничего подобного. В «Джибуле» вся ее комната измерялась двенадцатью шагами.
– Мы пойдем сначала в гардеробную, – сказал он. – Подберем для вас что-нибудь более… подходящее, и я вкратце расскажу всё, что вам надо знать.
Они миновали ванную комнату, сверкавшую, как зал аэропорта, и оказались в гардеробной, где у Хэдли голова пошла кругом от высоченных дверей, зеркал и сияющей меди. Джей Джей открыл одну створку, другую. Их отражения множились, дробясь в зеркалах. Казалось, будто их не двое, а сто, а нарядов в шкафах тысяча и обуви ненамного меньше – в парах.
– Что вы хотите надеть?
– От… откуда я знаю?
– Надо выбрать. Это одежда моих сестер. Они здесь больше не живут.
Неужели сестры теперь ходят голыми? У Хэдли не укладывалось в голове, что можно бросить такое количество платьев, не почувствовав себя осиротевшей. Он перебирал вешалки, чехлы, лихорадочно выбрасывал из шкафа всё вперемешку, tutti frutti – абрикосовое платье, лимонную блузку, вишневый ансамбль, миндальную юбку… Настоящий пир.
У нее закружилась голова, как на третьем этаже универмага «Бергдорф-Гудман» в сезон распродаж. С той разницей, что там она только читала ярлыки.
В конце концов она решилась взять костюм в мелкую клетку изысканного серого цвета, с прямой юбкой: он напомнил ей Лорен Бэколл в конце одного фильма с Богартом, название забылось. Хэдли помнила только, как шла Бэколл легкими танцевальными шажками в точно таком же костюме перед самым титром «конец». Хэдли выбрала к нему строгие замшевые лодочки цвета свежего масла (пир продолжался). Она вернула пальто и начала развязывать бант из тафты.
Заметив, что он смотрит на нее – одна рука повисла, другая держит пальто, – она бросила насмешливо:
– Обычно в этот момент мужчины свистят.
Он поспешно нырнул в шкаф в поисках неизвестно чего и сказал оттуда:
– Одевайтесь за ширмой. Мы сможем пока поговорить.
За ширмой, обтянутой бледно-розовым камчатным полотном, Хэдли нашла табурет с обивкой цвета слоновой кости и смогла присесть, чтобы расшнуровать ботинки.
– Я постараюсь, – говорил с другой стороны голос Джей Джея Тайлера Тейлора, – вкратце рассказать о той, кого вам предстоит… заменить.
Она услышала долгий вдох.
– Эйлин… Эйлин моя ровесница, ей двадцать два. Сколько вам лет, Хэдли?
– Двадцать.
– Боже мой, я должен перестать называть вас Хэдли. А это непросто. Так странно, так некомфортно говорить «Эйлин» человеку, которого зовут Хэдли, правда? Ну да ладно. Двадцать лет… Разница не должна быть заметна. Или?..
– Я могу состарить себя пучком.
– У дедушки уже есть один. Пучок миссис Бауэр.
Он ненадолго задумался.
– Эйлин работает в издательском доме «Хэмонд и Шуйлер». Она очень образованная, а сколько читает, с ума сойти. Это ее работа – читать рукописи, выискивать среди них будущие бестселлеры. Она открыла Курта Леннарда. Вы его, конечно, знаете? Его роман «Не стреляйте по солнцу» несколько месяцев продержался в первой строчке рейтинга журнала «Плейбилл». Мы с Эйлин специально ходили в «Готэм Букстор», просто ради удовольствия посмотреть, как его раскупают. После этого успеха Эйлин повысили до главного редактора. Исключительный случай в ее возрасте. Эйлин вообще исключительная, ее ждет исключительное будущее.
Голос умолк. Хэдли привстала на цыпочки. Молодой человек за ширмой стыдливо повернулся к ней спиной, хотя под защитой полотняных стен ей были видны только его волосы.
– Я должна всё это рассказать? – простодушно спросила она.
– Нет. Конечно нет. Если только дедушка вас спросит, но он не сможет, он слишком слаб. Просто будьте… такой, какая вы есть. Вы ему понравитесь, я уверен.
– Вы его очень любите, да?
Пауза была такой короткой, что она ее не заметила.
– Я люблю его больше, чем отца, – признался молодой человек.
– Он, наверно, тоже вас очень любит.
– Дедушка ужасно переживает за меня. Вот почему вы сегодня здесь. Я хочу его порадовать, чтобы его душа была спокойна, когда… если…
– Он живет один в этом большом доме? – задала она вопрос, чтобы ему не пришлось заканчивать фразу.
– С миссис Бауэр, сиделкой, и тремя слугами. Раньше нам принадлежало целое крыло, когда здесь жила вся семья. Мои сестры вышли замуж и уехали, старшая в Калифорнию, вторая в Саванну. Во время войны мои родители вдрызг поругались с дедушкой из-за… Короче, мы переехали. Они не видятся уже шесть лет, только я еще с ним общаюсь.
– Они не знают, что он болен?
Хэдли услышала вздох.
– О нет. Знают. Даже очень хорошо знают.
Она вышла из своего укрытия одетая, но еще босиком. Он повернулся и довольно долго ее рассматривал.
– Идеально. Оставьте волосы так, дедушка такой чудак, терпеть не может пучки. Чулки найдете, гм, наверху. В одном из тех ящиков, кажется.
Хэдли нашла и вернулась за ширму, чтобы их надеть. Это была пара призрачно-тонких шелковых чулок «Kayser» – довоенное качество, гласила надпись на черном пакетике. «Чулки, – говорила Шик, – дело такое, чем их меньше, тем они дороже». Эти стоили бы как минимум четыре доллара за унцию, если бы продавались, как золото, на вес.
Она была готова.
Коридоры. Залы. Новая лестница. И по-прежнему нигде ни души. Даже миссис Бауэр куда-то исчезла.
Наконец они добрались до холла на верхнем этаже, где было довольно темно. У двери стоял столик на колесах из дорогого дерева, где на серебряном подносе теснились пузырьки, баночки, вата, шприцы, порошки и пилюли.
– Одну минутку. Я боюсь, что… придется…
Он сунул руку в карман, достал коробочку из темного бархата и открыл ее.
– …надеть это. Оно так и не пригодилось. Нет-нет, вы не обязаны, – поспешно добавил он.
Хэдли уставилась на кольцо. Ее сердце запрыгало, как обезумевший теннисный мячик.
– Если вам это неприятно, я что-нибудь придумаю. Но с кольцом ведь будет правдоподобнее, верно?
Она молчала, и он встревожился:
– Что-то не так?
Хэдли с трудом сглотнула слюну.
– Но говорят, – произнесла она едва слышно, – что обручальное кольцо может принести несчастье, если ты не невеста…
– По-моему, это говорят о подвенечных платьях, нет? Но в таком случае на всех актрис кино и театра, которые играют невест и новобрачных, должны обрушиться казни египетские.
Хэдли не была суеверна и плевать хотела на дурные приметы. Просто в эту минуту знакомое лицо встало между ней и кольцом.
Она взяла коробочку и, еще немного поколебавшись, медленно надела кольцо на безымянный палец левой руки. Оно оказалось впору. Хэдли разгладила юбку на бедрах. Костюм тоже сидел идеально. Единственным чудом, в которое она теперь верила, были двести долларов, которые обещал ей Джей Джей Тайлер Тейлор.
Миссис Бауэр открыла им с книгой под мышкой – это была «Навеки твоя Эмбер»
[70]. Незаметно заложив страницу большим пальцем, она впустила их в прихожую с зелеными стенами.
– Мне кажется, он вас ждет.
Она скрылась. Хэдли приблизилась к Джей Джею, их пальцы встретились и инстинктивно переплелись.
Жених и невеста на один вечер бок о бок вошли в спальню.
* * *
В «Наливай покрепче» обнаружилось, что у Орвила Шунмейкера, кассира театра «Адмирал», розовые щеки, почти такие же розовые глаза и верхняя пуговка воротничка, так и норовившая убежать из петли. Плюшевый мишка бодро приступил к третьему мартини и спешил добраться до оливки, не дав льдинкам времени растаять.
Джослин завороженно смотрел на упомянутую пуговку упомянутого воротничка, заключая сам с собой пари, через сколько минут она упадет в мартини. Пейдж и Эчика сдерживали зевоту. Шик сняла под столом туфли и тайком разминала мышцы икр – и раз, и два, и три. Урсула же не сводила глаз с вишенки в своем бокале шерри-бренди с содовой, и на лице ее был написан экстаз фанатки певца на концерте своего кумира.
Одна Манхэттен слушала Орвила, посасывая ломтик лимона. И задавала вопросы, не совсем похожие на вопросы.
– Большой талант этот Ули Стайнер, но производит впечатление неприятного человека, правда?
– Ба, он, конечно, гений, – отозвался Орвил. – Это все на Бродвее говорят. Критики, не кто-нибудь. Гению всё можно простить, не так ли?
В баре было душно. Девушки сидели в пальто – не показываться же в пижамах – и завидовали Джослину, который свое давно снял. Еще пара-тройка девушек здесь, похоже, были в таком же положении; одна даже прятала бигуди под шарфиком от Hermès – разумеется, имитацией.
Джослин впервые попробовал рутбир – корневое пиво, вопреки названию, было вовсе не пивом, а экзотической и соблазнительной содовой на сарсапарилле. Он пил уже второй стакан.
– Поляк? – спросил его Орвил.
– Француз, – ответил Джослин.
– Пари-и, – прошелестела Урсула и послала воздушный поцелуй вишенке в бокале.
– Поляк никогда не пьет рутбир, – вставила Шик. – Он чистит им ботинки.
Джослин блаженствовал в окружении красивых девушек в спрятанных ночных одежках.
Он был Христофором Колумбом и Америго Веспуччи. Чувствовал, что попал в струю, поймал попутное течение и плывет к небывалому, а небывалое это, теперь он был уверен, могло произойти только здесь, в Нью-Йорке.
– Наверно, немало звезд проходят у вас перед глазами, – сказал он.
– Да не сосчитать! Вот хоть вчера знаете кто был? Фредрик Марч. Весь такой чистенький.
– Чистенький? – переспросила Пейдж, приоткрыв закрывшийся было глаз.
– Чистенький. Не то что этот коммунист, как бишь его, он еще убил Веронику Вуд в том вестерне… Запамятовал. Да, и Морис Шевалье, тоже чистенький очень. Для француза. Без обид, слушай, но ведь французы лопают этих, как их, слизняков, правда, Атика?
– Ули Стайнер наверняка тоже очень чистенький, – как бы про себя сказала Манхэттен, надкусив кружок лимона.
Кислота ударила в нос. Она зажала ноздри так сильно, что кожа потом не сразу обрела свой нормальный цвет.
– Не придерешься! – заверил Орвил. – Ботинки так начищены, что хоть смотрись в них, как в зеркало.
– Гм, чему тут радоваться? – буркнула Урсула, обращаясь к вишенке.
– Говорят, что он часто видится с этой артисткой, знаете, такой… экзотической… с этой, гм, Юдорой Как-ее-там, – продолжала Манхэттен, уронив на дно стакана скелетик лимонного кружка. – Что он с ней очень дружен.
– Кто?
– Ули Стайнер. С Юдорой Как-ее-там.
Орвил наклонился к ним – а заодно к двум сантиметрам мартини, еще плескавшимся на донышке его бокала, – с видом шпиона, передающего резиденту микропленку.
– Юдора Флейм, точно. Стриптизерша. Та еще стерва. Сложена что твой «кадиллак», а уж ревнивая! Вот прямо сегодня…
Он повращал розовыми глазами и поднял их к потолку, где кукольные ведьмы качались на подвешенных метлах, строя клиентам гримасы.
– …она сжила со свету младшую костюмершу. Ей-де не нравилось, как эта девушка смотрела на ее гения. Вылетела бедняжка пробкой из театра.
– Очень поздно, а? – подала голос Эчика.
Она помахала Фрэнки за стойкой: счет, пожалуйста.
– Вылетела? – повторила Манхэттен. – Младшая костюмерша?
– Выставили за дверь. Уволили. Главная костюмерша уехала на шоу в Атлантик-Сити, но, когда она вернется, будет жарко, это я вам говорю.
Фрэнки принес счет.
– А когда она вернется? – спросила Манхэттен, открывая сумочку.
– Кто?
– Главная костюмерша.
– Понятия не имею. Моя епархия – билеты.
Рука Орвила Шунмейкера нерешительно потянулась к карману.
– Оставьте, Орвил. Вы наш гость.
Они разделили счет. На улице Орвил рассыпался в благодарностях и простился с явной неохотой. Шагающую враскачку медвежью фигуру вскоре поглотили толпа и огни.
– Уф, – выдохнула Эчика. – Я всё ждала, когда ты кончишь расспрашивать его о Стайнере, Манхэттен. Думала, придется там и заночевать.
– И заплатить за мартини цену шести билетов по полному тарифу, – добавила Шик.
За квартал до Таймс-сквер они увидели впереди скопление народа. От вспышек фотоаппаратов девушки тотчас пришли в возбуждение. Сейчас выйдет звезда, из «Сардиз» или «Уайт Вэй»! Они побежали, смеясь, и Джослин пустился следом. В воздухе пахло карамелью.
Они протискивались между плечами, пальто, сумками виртуозно, как червячки в сыре.
Джослина кто-то толкнул. Он услышал, что перед ним извиняются, и обернулся, чтобы улыбнуться в ответ. Перед ним была пара в вечерних туалетах. Женщине на вид лет тридцать – породистое лицо, прямые волосы, длинная прядь скрывала один глаз. Мужчина – тонкие усики, острый взгляд – еще раз извинился с акцентом Новой Англии. При виде девушек он вежливо тронул шляпу, элегантный и давно вышедший из моды котелок. Потом повернулся, вытянул шею, высматривая такси поверх голов… Его взгляд вновь скользнул по Пейдж и остановился. Он узнал ее, и это было совсем некстати.
– Добрый вечер, Пейдж, – сказал он.
Она-то узнала его задолго до того, как он с ней поздоровался. Сунув руки глубоко в карманы, она стягивала полы плаща.
– Добрый вечер, Эддисон.
Пейдж была вся красная, одеревеневшая, явно в шоке. Шик пихнула локтем девушек рядом. Ни одна из них никогда не встречала знаменитого Эддисона Де Витта, но все знали его в лицо по портрету на заставке перед каждой его хроникой в «Бродвей спот».
У тротуара затормозило желтое такси. Эддисон снова приподнял шляпу, прощаясь со всеми, взял под руку свою спутницу, и оба сели в машину. Хлопнула дверца, и такси, влившись в поток движения, укатило в сторону проспекта.
– Тебе нехорошо? – спросила Манхэттен, заметив бледность Пейдж.
– Всё хорошо. Пора спать, поехали, ладно?
Пейдж трясло. Она шла за всеми, отстав на два шага. Вот невезение. Эддисон… Эддисон, от которого она столько дней ждала весточки, звонка, и… вот. Надо было им столкнуться нос к носу, она – сущее пугало, в ночной рубашке под старым плащом, почти не накрашенная, с заплетенными на ночь косами, с которыми выглядит лет на пятнадцать. А он под ручку с этой одноглазой красавицей. Полная гармония в плане возраста, подумала она злобно – и горько.
Закапал дождь. Они махнули рукой на Джильду, чтобы не застрять в пробках и потоке ночных гуляк, и поспешили укрыться в метро. Джослин заметил, что в нью-йоркском метро пахнет арахисом. Девушки стали, смеясь, принюхиваться и вынуждены были признать, что доля истины в этом есть. А в парижском? Какие там нотки? – спрашивала Урсула, как будто о духах. Он долго думал и наконец ответил, что не знает, потому что ездил в нем с малых лет и этот запах прочно осел у него в ноздрях и в генах.
Когда они вновь вышли на свежий воздух, дождь перестал. Пансион стоял на месте, чернея фасадом, точно открытым ртом.
Поблагодарив их за эту неожиданную и удивительную пижамную вечеринку, Джослин ушел к себе в подвал, а девушки разошлись по комнатам с теми же тщетными предосторожностями, с какими уходили. Эчика, делившая комнату «Зефир» с Пейдж, швырнула в угол шляпку и пальто, скинула туфли и сразу легла, благо переодеваться не требовалось. Она уснула, едва коснувшись головой подушки.
Пейдж заперлась в ванной. Слезы душили ее. Она села на табурет спиной к зеркалу, расплела косы и горько зарыдала.
* * *
В это время на севере города, в роскошном доме на Максфилд-Пэрриш-сквер, молодой человек, стоявший на коленях у постели любимого деда, тоже плакал, закрыв лицо руками и уткнувшись в одеяло.
Хэдли стояла за его спиной посреди огромной комнаты и слушала, затаив дыхание, этот плач, который ничто, казалось, не могло остановить.
Потом она тихонько отошла, пятясь, на цыпочках. Перед высокой закрытой дверью остановилась, сняла с пальца обручальное кольцо и положила его на книгу, лежавшую на столике, – это были «Рассказы о призраках» Амброза Бирса.
Она и сама чувствовала себя призраком, когда вышла из прихожей и всё кружила и кружила много долгих минут по бесчисленным комнатам и длинным пустым коридорам в поисках обратного пути… Миссис Бауэр скрылась где-то в недрах этой немыслимой квартиры, она звонила врачу, чтобы тот констатировал смерть Нельсона Джулиуса Маколея.
Наконец Хэдли узнала галерею большого холла и входную дверь. В лифте она была одна, рабочий день лифтера закончился, но швейцар в желтых перчатках открыл перед ней дверь с тем же поклоном, что и давеча, и пожелал доброй ночи.
– Вызвать вам такси, мисс?
– Спасибо. Я пройдусь.
Когда она повернула за угол и вышла на 5-ю авеню, ветер всё так же шелестел сухой листвой из Центрального парка, как будто замкнулся круг и она вернулась к исходной точке этого необычайного вечера.
Когда они вошли в спальню Нельсона Джулиуса Маколея, Хэдли бросило в пот, так было жарко в этих стенах, обитых толстой тканью с разводами. Ни малейшего дуновения воздуха, кроме дыхания, со свистом вырывавшегося из приоткрытых губ старика на кровати. Держась за руки, они подошли ближе.