Жан Эшеноз

Предисловие

Жан Эшеноз родился 26 декабря 1947 года в Оранже, департамент Воклюз, в семье врача. Изучал социологию в Экс-ан-Провансе. В детстве прочел «Короля Юбю» Жарри и решил стать писателем.

Первый роман, «Гринвичский меридиан», вышел в 1979 году; было продано 600 экземпляров. Второй — «Чероки» (1983) — был отмечен премией Медичи, которая считается во Франции премией литературного авангарда; пресса провозгласила Эшеноза «прозаиком восьмидесятых».

О себе Эшеноз сообщает, что в литературе не терпит, чтобы им командовали, предпочитает бросаться очертя голову навстречу стилистическим приключениям. Любит джаз — отсюда ритмическая острота и раскачка его фразы, легкость и отрешенность тона.

«Один Год» (1997) — восьмой роман Эшеноза. Его действие закручено вокруг молодой женщины с победоносным именем Виктория. Год — это год жизненного странствия, время, за которое жизнь Виктории совершает полный цикл.

Все книги Эшеноза выходят в одном и том же издательстве Editions de Minuit. В 1999 году Жан Эшеноз получил самую знаменитую и почетную во Франции литературную премию, Гонкуровскую, за свой девятый роман «Я ухожу».

Один Год

Однажды февральским утром Виктория, проснувшись и ничего из вчерашнего вечера не помня, обнаружила, что Феликс лежит рядом с ней в постели мертвый, сложила чемодан, зашла в банк, потом подхватила такси до вокзала Монпарнас.

Было холодно, воздух чист, весь мусор попрятался по углам, — до того холодно, что перекрестки расширились, а статуи оцепенели, и такси высадило Викторию в конце улицы Прибытия.

На вокзале Монпарнас три градации серого, как термостат, поэтому стужа еще сильней, чем на улице: лаковый антрацит перронов, стальной бетон перекрытий и перламутровый металл курьерских поездов погружают потрясенного пассажира в атмосферу морга. Словно выскакивая с биркой на пальце ноги из выдвижных ящиков холодильника, составы скользят к туннелям с грохотом, от которого у вас лопаются барабанные перепонки. Виктория поискала на табло, какой поезд способен увезти ее как можно скорее и как можно дальше: первый из них отправлялся в Бордо через восемь минут.

В начале нашей истории меньше всего на свете Виктория знает Бордо и вообще юго-запад Франции, но она хорошо знает февраль, который наряду с мартом — один из худших месяцев в Париже. Так что оно и неплохо исчезнуть из города на это время, но лучше бы это случилось при других обстоятельствах. Она совершенно не помнила часов, предшествовавших смерти Феликса, и боялась, что на нее падет подозрение в том, что она имела к этому отношение. Но главное, не хотелось давать объяснения, да она и не в состоянии была ничего объяснить, и, в сущности, даже не была уверена, что она тут, в самом деле, ни при чем.

Когда поезд вырвался из туннеля, Виктория, полуоглохшая, заперлась в туалете и пересчитала деньги, которые взяла в банке, сняв с текущего счета большую часть всего, что было. Сумма в крупных купюрах достигала почти сорока пяти тысяч франков, достаточно, чтобы какое-то время продержаться. Потом Виктория посмотрелась в зеркало: двадцатишестилетняя молодая женщина, тоненькая, нервная, выражение лица решительное, зеленые глаза смотрят вызывающе и настороженно, черные волосы лежат волнистым шлемом. Она без труда стерла всякое выражение с лица, отмахнулась от каких бы то ни было чувств, но все же, ей было не по себе, и она вернулась на свое место.

Сидя у окна, лицом по ходу поезда, в отделении для курящих, Виктория пыталась упорядочить и разложить по полочкам воспоминания о вчерашнем, и по-прежнему ей не удавалось восстановить события вечера. Она знала, что утро провела одна, — Феликс ушел в мастерскую, потом пообедала с Луизой, а ближе к вечеру случайно встретила в «Центральном» Луи-Филиппа. Виктория всегда встречала Луи-Филиппа случайно в «Центральном», и частенько это бывало под вечер, а он сам, стоило ему захотеть, всегда умел отыскать ее, где бы она ни оказалась и в любое время суток. Она помнила, что пропустила с ним несколько рюмок, потом вернулась домой, возможно, чуть позже обычного, — а после этого решительно ничего. Любой на месте Виктории в подобном случае посоветовался бы с близкими, но только не она: родных нет, все связи оборваны.

Наверное, рано или поздно память о случившемся к ней вернется, так что лучше не напрягаться, лучше смотреть из окна на сельский, чуть тронутый индустриальностью и не слишком своеобразный, без единой зацепки для глаза, а то и вовсе отгороженный насыпью пейзаж. Решетчатые башни, провода, стыки с пересекающими железнодорожное полотно автострадами, поля, засеянные кормовыми травами, земельные участки, котлованы. Посреди целины, одиноко, среди полного отсутствия живности, высились промышленные здания, неизвестно к чему относящиеся, какие-то заводы, производящие непонятно что. И деревья, хотя, впрочем, их формы и виды и вообще-то не слишком разнообразны, были похожи одно на другое не меньше, чем машины на скоростном шоссе, на краткий миг вытянувшемся параллельно рельсам.

В общем, ничего такого, чем можно было бы заниматься долго и неустанно, — но и поезд, в это время года полупустой, тоже почти не давал пищи для наблюдений. Пожилая супружеская пара, трое одиноких мужчин, в том числе один массажист, причем спящий, две одинокие женщины, одна из них беременная, потом команда подростков с конскими хвостами, ортодонтическими шинами и спортивными сумками, едущих на никому не нужные соревнования. Погруженный в анатомический атлас указательный палец массажиста, устав упираться все время в одну и ту же страницу, время от времени начинал дрожать. Виктория встала и, для равновесия хватаясь за спинки кресел, пошла в вагон-бар.

Там, наедине с бутылочкой «виттеля», она смотрела сквозь стекла на эту панораму, не прикрепленную к определенному месту жительства, не отвергавшую ровным счетом ничего, кроме себя самой: пейзаж, как и паспорт, — ничто, особый знак пустоты. Казалось, что окружающее пространство раскинулось там за неимением лучшего, просто чтобы заполнить пустоту, пока не придумали чего-нибудь поудачнее. Небо состояло из одного равномерного облака, в нем низкооплачиваемыми статистками вяло кружили анонимные черные птицы, и солнце снисходительно лило свой безмолвный свет, какой бывает в залах ожидания, но без тени от газетки, помогающей его стерпеть. Вернувшись на свое место, Виктория впала в забытье, как все, до самого бордосского вокзала.

Она заранее решила, что в Бордо будет действовать так же, как на вокзале Монпарнас, и прыгнет в первый отходящий поезд, но несколько поездов отправлялись одновременно, один в Сен-Жан-де-Люс, другой в Ош, третий в Баньер-де-Бигор. Заметая следы, хотя сама толком не понимала зачем, Виктория трижды бросала монетку, колеблясь между этими тремя пунктами назначения, а потом, поскольку каждый раз выпадал Ош, выбрала Сен-Жан-де-Люс, чтобы окончательно, как ей казалось, сбить их с толку.

С вокзала в Сен-Жан-де-Люс сразу же попадаешь в центр города, в район порта. Доверив чемодан автоматической камере хранения, Виктория купила в магазине прессы план города и пошла кружить по улицам. Время перевалило за полдень, открывались после перерыва магазины, агентства по продаже недвижимости, она останавливалась перед ними и смотрела, какое жилье предлагают. Каждое объявление, с непременной фотографией, выставляло напоказ декорации к телефильму, предлагало начало сценария, но Виктория не хотела обращаться в агентство — раздутые расходы, удостоверение личности, бланки, которые надо заполнять, а значит, письменные свидетельства, которые с нынешнего утра ей ни к чему было за собой оставлять: она только хотела получить представление о ценах. Затем, выручив свой багаж, Виктория нашла гостиницу на улице, которая не вела в порт.

Она собиралась провести там только одну ночь. Наутро она присмотрелась к частным объявлениям, приклеенным липкой лентой к застекленным дверям магазинов. На исходе утра, в общем-то быстро, она обнаружила предложение, которое могло бы ее устроить. Хозяйка по телефону показалась сговорчивой, и условились, что Виктория придет через час. Квартплата равнялась трем тысячам шестистам франкам, которые Виктория предложила уплатить наличными, сразу же, если квартира подойдет. И квартира подойдет. Она проживет там три месяца.

Виктория отправилась по указанному адресу: куцый неприглядный флигель, почти уже на окраине города, в зеленой зоне, населенной пенсионерами. Запущенный сад окружал это бесцветное строение, выходившее окнами заднего фасада на поле для гольфа, а переднего — на океан; дверь и ставни выглядели так, словно их давненько не отпирали. Сидя на чемодане, Виктория дождалась прихода владелицы флигелька, которую она представляла себе похожей на дом.

И ошибка, хозяйка оказалась полной противоположностью дому. Светлое лицо, светлая одежда; улыбчивые губы того же кораллового цвета, что и открытый автомобильчик; эта хозяйка, по имени Ноэль Валлад, словно парила в нескольких сантиметрах от земли, вопреки своему внушительному бюсту, но с внушительными бюстами так бывает: одни вас придавливают, а другие возносят, мешки с песком или шары с гелием, а ее прозрачная светящаяся кожа свидетельствовала о неуклонном вегетерианстве. Волосы, преждевременно поседевшие, были просто сколоты черепаховой заколкой и не внушали ни малейшей мысли о парикмахере. Ноэль Баллад не желала переселяться в этот флигель, доставшийся ей после смерти родственницы, так она объяснила, пытаясь отпереть дверь, но она не желала и оставлять его заброшенным. Замок заело.

Весь флигель — безропотная гостиная, уклончивая кухня и две спальни на втором этаже, разделенные узкой ванной комнатой — был какой-то заброшенный, захламленный, сырой, темный, источающий запах плесени, в котором было, пожалуй, даже что-то приятное. Здесь явно долго никто не жил, но жить было можно, имелось все необходимое, и даже наоборот, слишком много было всяких шкафов, в которых впритык одна к другой лежало слишком много вещей. Предметы главным образом декоративные, поскольку имущество родственницы передали католической организации взаимопомощи. Словно жизнь внезапно, одним стремительным движением, покинула это место, в мгновение ока побросала все вещи, и они так и остались пылиться, навсегда застыли где попало за поспешно закрытыми ставнями. Видно было, что в последний момент какая-то книжка, кружка, подушка были временно передвинуты с места на место, на сервировочный столик, на полку, на подлокотник дивана, якобы на несколько минут, а на самом деле навечно.

Кончиками пальцев, стараясь ни до чего особенно не дотрагиваться, Ноэль Валлад показывала отставшие обои, покрытую налетом ванну, латунные ручки в пятнах окиси, и отдергивала руку, избегая прикосновения, так что Виктория сперва не поняла, что это — особое отвращение именно к этому месту или общая политика по отношению к вещам. Однако Ноэль Валлад, казалось, испытывала симпатию к своей квартирантке, не проявляла ни малейшего недоверия и свела к минимуму связанные со сделкой формальности: ни документов, ни поручительства, только аванс, наличные за три месяца, зеленые и голубые стрекозы, мягко перепорхнувшие из сумочки Виктории в ее сумочку.

Эти три месяца, оговоренные Ноэлью Валлад, не требуя от Виктории обдумывания, определили для нее ближайшее будущее, избавили от необходимости принимать решение, возможно, пришпоренное колебаниями. Она была благодарна за это хозяйке квартиры, которая — зовите меня Ноэль — в общих чертах рассказала ей о себе. Работает в банке, но чуть-чуть, для формы, всего-то на треть рабочего времени, а живет в основном на алименты, подумывала о том, чтобы вновь выйти замуж, но нет, мой лучший друг, сказала она, это я сама. Ей хорошо только наедине с собой, уточнила она, идя к машине, подаренной последним мужем (я его не поблагодарила, сказала ему, ты же знаешь, я благодарить не умею) и в которой, едва она завелась, невесть откуда зазвучала неземная музыка органа и «волн Мартено». Потом она опустила окно со своей стороны. В общем, я рада, что попала на вас, улыбнулась она Виктории, ненавижу некрасивых женщин, им вечно приходится что-то доказывать. И пока она включала заднюю скорость, Виктория убедилась, что это вот именно общая политика, распространяющаяся на все материальные предметы, до которых Ноэль дотрагивалась как можно меньше, кончиками пальцев, ведя свой автомобиль магнитными флюидами.

Пока Ноэль Валлад говорила, Виктория в паузах выдавала как можно меньше информации о себе. Не из какого-то особого недоверия, во всяком случае, не только, а просто по привычке, за которую Луи-Филипп часто ее пилил. Но Виктория так устроена: поскольку с людьми надо разговаривать, она отделывается тем, что задает вопросы. Пока человек отвечает, она отдыхает и готовит следующий вопрос. Она всегда так делает, она считает, что люди этого не замечают.

Картер Браун

После отъезда квартирной хозяйки, оставшись во флигеле одна, Виктория стала к нему присматриваться, как к живому существу, не без недоверия, готовая защищаться, — она часто, даже когда ничто не предвещало угрозы, вела себя так с мужчинами, намекая, что угроза возможна, хотя никто ни о чем таком и не думал. Этот взгляд, возможно, сыграл свою роль в том, что до сих пор Виктория не задерживалась подолгу ни на одной работе, и в том, что заключенные на определенный срок контракты не возобновлялись. На самом деле в последние месяцы Виктория рассматривала объявления о приеме на работу весьма уклончиво, и не столько искала подходящего случая, сколько поджидала его, а в смысле средств к существованию рассчитывала скорее не на свои сбережения, лежащие теперь у нее в сумочке, а на Феликса, который до вчерашнего дня обо всем заботился.

Мэвис, моя чикита!

Глава 1

Позже она успела подробно осмотреть флигель, открыла пустые шкафы, где стукались друг о друга вешалки, и выдвинула ящики, полные разрозненных вещей: заброшенных альбомов с фотографиями, ключей без ярлычков, висячих замков без ключей, запасных рукояток и дверных ручек, огарков, перекладин от кроватных спинок, часов с отломанной большой стрелкой. На полках громоздились подсвечники без свечей и лампы без шнуров, какие-то не то абажуры, не то шампуры, вазочки под один цветок, расставленные на ажурных кружевных рваных салфеточках. Две экзотические статуэтки свидетельствовали о колониальном прошлом.

Мужской голос застал меня врасплох:

В одном из стенных шкафов, среди залежей пыли, Виктория наткнулась на две коробки драже, старые, с выцветшими розовыми и голубыми шнурами, с помпонами и кисточками на концах; в них еще оставались маленькие сахарные шарики, с которых осыпалась серебряная пудра. На стене Виктория поправила покосившийся портрет неизвестного. В ванной оказались облысевшие зубные щетки и мыльные сухари, там гнили старые гигиенические принадлежности, раскисшие и липкие, отвратительные образчики пластмасс первого поколения. Если распахнуть все окна, придется несколько дней ждать, пока все это не то что как следует просохнет, но хотя бы немного выветрится.

— О-ля-ля! Виват, Мэвис Зейдлиц!

Виктория обосновалась быстро: на первом этаже ничего не стала менять, на втором облюбовала себе только одну комнату, выбрала там комод и разложила в нем одежду. Личные вещи — две книжки, плейер, оловянного слоника — пристроила на ночном столике возле кровати. Но деньги припрятала в шкафу в другой комнате, на дне широкого ящика, где лежали сложенные простыни. Жесткие, отсыревшие, как все здесь, эти простыни лежали без употребления уже давно, и по сгибам тянулись желтоватые, серовато-коричневатые полосы.

Я одернула юбку, но поздно: этот тип увидел то, что видеть ему не полагалось.

Я сказала:

Из своей комнаты она вынесла всю мебель и прочее; кроме комода и кровати, которую установила напротив окна, сняв с него шторы, оставила только большое зеркало, висевшее на боковой стене. Теперь, когда Виктория приляжет днем, она будет видеть перед собой только прямоугольник неба, похожий на белую, серую, синюю, смотря по погоде, страницу, прочерченную пополам прямой линией, треть которой отделялась от остальных двух третей точечкой шпингалета. Первые дни она будет часто лежать вот так на кровати, иной раз пытаясь, но напрасно, думать о своей жизни, а иногда столь же напрасно силясь о ней не думать. Полновластно царившая вокруг флигеля всеобщая тишина не благоприятствовала этим попыткам.

— Послушайте, вы! — ледяной тон был здесь уместен. — Если у девушки отстегнулась подвязка, то это не значит, что вы можете позволять себе...

Внезапно я поняла, кто передо мной. Ноги стали ватными, я присела, стараясь унять предательскую дрожь в коленках.

С одной стороны, площадка для гольфа была довольно многолюдна: там маячили силуэты, застывшие или двигавшиеся рывками, отрабатывавшие приемы. С другой, хоть и виднелся океан, но все же он был слишком далеко, и его не было слышно. Кроме того, из окрестных домов не доносилось ни малейшего звука, хотя, спустя некоторое время, Виктория изредка начала различать легкие шорохи вокруг флигеля. Это были слабые, едва различимые шумы падения или шлепка, разной природы и разного диапазона, приглушенные или полузадушенные, иногда потом повторявшиеся с новой силой: однажды это был звон разбившегося стекла, другой раз — падение большого ящика, короткий скрип, долго взрывавшаяся петарда, один-единственный раз — приглушенный крик. Звуки возникали неожиданно, раз или два на дню, хотя в иные дни — ни разу. В конце концов, это начало настораживать Викторию, поскольку природу звуков ей было не определить. Иногда по два дня кряду ничего не происходило, и она уже совсем было начинала о них забывать, как вдруг один из них внезапно вызывал у нее в памяти всю серию. Хорошо хоть, этого никогда не бывало ночью, и ничто не тревожило ее сна.

— Это вы? — произнесла я полушепотом.

Я мгновенно вспомнила, как зовут этого мужчину: Рафаэль Вега. Забыть такое имя невозможно.

Мужчина улыбался, как на рекламе зубной пасты. Он был доволен произведенным эффектом.

В первые дни она ходила по утрам к океану читать местные и центральные газеты, всегда в одно и то же место, если позволяла погода. Погода позволяла часто, а место, отделенное от воды узкой прибрежной аллеей, представляло собой наклонную эспланаду в процессе переустройства, недавно обсаженную чахлыми, обутыми в полиэтилен кустами, и обставленную новенькими скамьями. Первые дни она искала, и безуспешно, во всех газетах, среди происшествий или некрологов, какую-нибудь информацию о смерти Феликса. Когда стало очевидно, что теперь об этом уже ничего не расскажут, Виктория стала меньше покупать газет, а потом уже едва пробегала их глазами, держа развернутыми на коленях и вглядываясь в океан.

— Да, это я. Рафаэль Вега-Черная смерть. И я здесь. И я вовремя. Ваши ноги восхитительны, как бы вы меня ни ругали. Я счастлив, что когда-то эти ноги ступали по земле моей родины. И наш ветерок развевал эти золотые локоны и заглядывал в эти голубые глаза, ласкал эти пухленькие губы и шею фламинго...

— Конечная остановка, все выходят, — остановила я водопад красноречия. — Здесь говорят только о делах. Агентство Рио к вашим услугам.

— Я и пришел говорить о делах, — ответил Рафаэль. — Но когда я вижу изумительную линию стройной женской ноги, переходящую в волнующе извилистый контур груди, и взмывающий ввысь стебель шеи, я сразу забываю про труп в багажнике.

И что бы ни творилось в небе, в океане все равно, в любой час, подобно клочьям пены или брошенным шарам, виднелись головы серфингистов, караулящих волну. И волна возникала, и каждый, спеша ее поймать, залезал на свою доску и под углом бросался с нее, как с обрыва, несколько секунд удерживаясь наверху, а потом обрушиваясь вниз по светящейся параболе и погружаясь в пену, — а потом все сначала. Подруги серфингистов терпеливо поджидали их в специально оборудованных микроавтобусах на аллее, тянувшейся вдоль берега; проходя мимо них по дороге домой, Виктория слышала, как потрескивают автомобильные радиоприемники.

— Вы можете хоть на минуту оставить в покое мои линии и... Что вы сказали? Труп в багажнике?!

Я замерла, мой голос сломался. Я посмотрела на свое отражение в черных очках Рафаэля.

— Вы только что сказали, что в багажнике вашей машины лежит труп, да?

Скоро она начала выходить днем, во второй половине дня, а потом даже по вечерам, но осторожно, как выздоравливающая, и с оглядкой. В это время года было мало туристов, мало ничем не занятой молодежи, только немолодые пары, иногда иностранцы, они фотографировали пейзажи, фотографировали друг друга в пейзаже или просили кого-то сфотографировать их на этом фоне вместе. Тогда они улыбались своему аппарату, присматривая за ним, и их улыбки слегка искажала мысль о том, как бы этот кто-то не пустился вместе с этим аппаратом наутек. Бывало, что о такой услуге просили Викторию, и она охотно соглашалась, но обычно держалась в стороне, избегая поля объектива, как зон радиации. Должно быть, несколько раз ее все же случайно сфотографировали незаметно для нее, на заднем плане сдержанно улыбающейся семейной пары, и эти негативы, вероятно, целы и поныне.

Рафаэль улыбнулся, и я поняла, что зря надела сегодня свою любимую прозрачную нейлоновую блузку: этот человек думал только о том, что находится под нейлоном. Черные очки маскировали раздевающий взгляд.

— Мне нужно как раз детективное агентство, — мягко произнес Рафаэль. — У меня есть для него одна пустяковая проблема. Вы решите ее сами, мисс Зейдлиц, или подождем мистера Рио?

— Джонни Рио придет к вечеру. А сейчас — без четверти два. Я сама могу заняться вами, если вы того пожелаете, — деловые нотки в моем голосе должны были отвратить посетителя от грешных мыслей. — Как вы знаете, я равноправный партнер в агентстве «Рио инвестигейшн».

В дни, когда ярко светило солнце, ей случалось также провести несколько минут на пляже, который, как все пляжи зимой, представлял собой обширное заброшенное пространство, бесполезное, глубоко исчерченное уборочными тракторами, назло которым тут и там еще торчало, наполовину зарывшись в песок, множество отбросов, как органических, так и фабричного производства, забытых купальщиками в жаркие дни или принесенных приливом. Немного народу здесь проходило: тесно переплетенные юные парочки или степенные пенсионеры, рядом с которыми выступали огромные псы с палкой в зубах или собачки поменьше, затянутые в трико. Виктория пристраивалась в тени, подальше от ледяной воды, разворачивала полотенце, потом газету, и сидя на первом, листала вторую, слушая плейер. Так она некоторое время продолжала следить за прессой, а потом перестала — на следующий день после того, как в дверь к ней позвонили.

— Труп не может ждать до вечера. Хорошо, вы поможете мне! — Рафаэль принял решение. — Но как вы ориентируетесь в Лос-Анджелесе? Сносно?

Было раннее утро, около десяти, недели через три после приезда, и Виктория, разумеется, никого не ждала. Из кровати переместившись прямо в ванну, она додремывала в воде той же температуры, что и постель; заржавленный колокольчик, висевший у входа, не заставил ее приоткрыть хотя бы один глаз. Звон продолжался — два коротких звонка, — потом как будто унялся. Когда звяканье растаяло в воздухе, не оставив по себе ни малейшего отзвука, погруженная в воду Виктория была даже не вполне убеждена, что она вообще что-то слышала, и через двадцать секунд забыла о нем думать.

— Четыре года назад я приехала сюда попытать счастья — хотела стать актрисой. Пришлось чуть ли не весь город обойти пешком. Но... Впрочем, к делу это не относится. Лос-Анджелес я знаю хорошо.

Рафаэль удовлетворенно хлопнул в ладоши.

В тот же день пополудни, когда она хлопотала на кухне, потому что пора было пить чай, поднялся сквозняк, от которого громко хлопнуло окно в спальне. Она поднялась по лестнице закрыть окно, но, облокотившись на подоконник, засмотрелась на пустое море.

— Вот то, что нужно! Где мы можем спокойно все обсудить? — и он огляделся.

— Кабинет Джонни пустует, — я рукой указала на боковую дверь.

Пустое, но ненадолго, потому что в правом углу кадра, вдали, показался нос красно-черного грузового судна. Бездействующий в этот миг радиотелеграфист, приписанный к судну, облокотясь на леер, в подзорную трубу рассматривал испещренный домиками берег, вялые флаги, поднятые над пляжами, и швертботы с полощущимися парусами, осевшими, как старые занавески. Затем радиотелеграфист заметил прямо посреди неба двухмоторный пинтовой самолет, за которым тащился рекламный вымпел, окруженный морскими птицами, чертящими вензеля на фоне облаков, перетекающих из одной формы в другую, точно такую же, и обратно. Потом, в мгновение ока, внезапно поднявшийся ветер сухо захлопал флагами, паруса надулись, как пузыри, швертбот опрокинулся, вензеля рассыпались, вымпел заволнился в конвульсиях, и окно чуть снова не стукнуло, а в дверь тем временем опять зазвонили. Удерживая створку окна, Виктория безмолвно высунулась наружу и не сразу узнала непрошеного посетителя, который, заранее откинув голову назад, смотрел в ее сторону. А ты что тут делаешь? сказала она. Открой, ответил Луи-Филипп.

Как быстро я клюнула! Этот голос и эти движения крупного хищника загипнотизируют кого угодно! А ведь я должна была помнить, кто такой Рафаэль Вега-Черная смерть! Ему хватит пятнадцати минут в автомобиле, чтобы из невинной девушки сделать бандершу с потрясающей биографией, опытом и глубоким знанием жизни.

Рафаэль Вега — высокий, плотный, крепко сбитый мужчина. Светлые волосы в сочетании с темной загорелой кожей делают его неотразимым. Глаза... Какие у него глаза? Рафаэль очень редко снимает свои черные очки, поэтому люди обычно не могут даже сказать, какого они цвета. Из-за этих очков его и прозвали Черной смертью. Из-за очков и того твердого убеждения, что расстояние между двумя точками в пространстве лучше и быстрее всего преодолевает пуля. Рафаэль-Черная смерть — глава Тайной полиции. В его государстве о таких людях принято говорить полушепотом. Это Джекил-Хайд в современном варианте. Если ваша мама предостерегала вас относительно мужчин с пухлыми губами, то она была совершенно права.

Озадаченная Виктория задумчиво посмотрела на него, не задаваясь вопросом, каким образом он ее выследил, спустилась по лестнице, потом отворила дверь. Луи-Филипп с прошлого раза слегка изменился. Разумеется, он по-прежнему оставался невысоким и щуплым, — упущенные из виду плечи, глаза, утонувшие в заботах за толстыми стеклами очков, лоб изборожден сожалениями, — но вид у него был не такой голодный, как раньше, и более ухоженный. Его одежки, строго по мерке, чистые и выглаженные, как японские денежные купюры, были тщательно подобраны в тон, и ясно, что не он сам этим занимался. Ты в роскошной форме, преувеличила Виктория. Просто я лучше питаюсь, заметался Луи-Филипп, стал немного лучше питаться.

— Ну как? Пройдем в кабинет Джонни? — повторила я. — Дело срочное?

— Очень срочное, Мэвис.

— Прошу.

Как-то вечером в «Центральном» Луи-Филиппу сообщили, что Виктория исчезла, и он принялся за поиски, и вот, сама понимаешь, почему я здесь. В сущности, растолковал он, насколько ему удалось разузнать, на самом деле Викторию не подозревают в смерти Феликса, но раз уж есть сомнения, лучше оставаться начеку. Держаться на расстоянии, поменьше отсвечивать. Ответственности с нее, очевидно, пока не снимают. Луи-Филипп будет держать ее в курсе дальнейших событий. Будет по-прежнему собирать сведения. Сегодня вечером он возвращается в Париж. Даст о себе знать через неделю: ничего не предпринимай, пока я не скажу. Когда он ушел, Виктория вернулась к себе в комнату, и как только растянулась на кровати и попыталась собраться с мыслями, до нее долетел один из тех негромких стуков, которые она слыхала и раньше, а за ним еще два. На этот раз стукнуло сперва вроде гонга, потом как бы захлюпало, потом зашуршало листьями. Но, как и в прошлые разы, природа звуков оставалась для нее неясной.

Я открыла дверь. У Джонни, кстати, стоит небольшой диванчик, и мой гость уставился на него весьма недвусмысленно.

— Рафаэль, вы помните, что я владею несколькими приемами по защите без оружия?

В следующие дни, чтобы не сидеть без дела, Виктория несколько раз думала, что надо бы навести в доме порядок, но на том и останавливалась, устрашенная необъятностью проекта. Потом она попробовала заняться садом, разровнять гравий, подстричь то, что считалось газоном, или собрать в корзинку сухие стебли пришедших в упадок гераней — но, во-первых, она не знала, с какого конца за это взяться, а потом, ей вечно не хватало инструментов.

— Помню, чикита! — он в качестве оружия предпочел широкую улыбку. — Вы случайно не йиппи? И не хиппи? И не битница?

— С чего вы взяли?

Прошел еще месяц, и ей стало недоставать мужского общества. Пренебрегая советами Луи-Филиппа, который так и не появился, Виктория стала чаще выходить из дому и бывать на людях. Террасы кафе, гостиничные бары, рыбные рестораны, где чаны с устрицами распространяли запах кожи. Но все напрасно: правда, каждый раз находились желающие познакомиться, но никто из них никогда ее не устраивал. И, наконец, далеко не сразу, погожим вечером, неподалеку от порта ей попался кое-кто получше.

— Я кое-что знаю про вашу страну, — Рафаэль причмокнул губами. — Все эти ваши молодежные движения возникают оттого, что вы не доверяете своим инстинктам. Происходит застой крови. Вашей нации следует раскрепоститься. Половой инстинкт — это...

— Довольно! Садитесь вот сюда, — я еле-еле угомонила темпераментного противника застоя крови. — Ну, и с какой пустяковой проблемой вы пришли?

Жерар, двадцати двух лет, поджарый красавчик, направо и налево посылающий улыбки разнообразных геометрических очертаний, одетый в поношенное тонкое кожаное пальто цвета мокрого асфальта, черные вельветовые брюки и свитер-гольф, обутый в ботинки на резинках, болтался в компании других молодых людей, которых звали Фред или Карло, Бен и Жильбер с неизменной борзой, и девиц, которых звали Крис, Гаэль и Биль, и с этой Биль Жерар был связан тесней всего. Встречались каждый день в тринадцать ноль-ноль на террасе одного и того же бара. Жерар познакомил их с Викторией, и она провела с ними несколько вечеров, но, видя, что Биль дуется, вскорости стала оставаться дома и ждать, когда молодой человек придет к ней, что бывало уже довольно поздно ночью.

— Видите ли, Мэвис, с тех пор, как вы у нас отдыхали, в стране кое-что изменилось, — неспешно начал Рафаэль. — Например, появился новый президент.

— И что, кончилось время заговоров и революций? Вы остались без работы? Хорошо, я поговорю с Джонни, и, может быть, он...

— Чикита, я больше люблю вас рассматривать, чем слушать! — гость повысил голос. — Я ведь еще ничего не сказал, а вы меня перебили!

Виктория оставляла дверь открытой и, пока Жерар поднимался по лестнице, вельветовые рубчики терлись друг о друга и звучали, как приглушенная рассыпающаяся горохом жалоба, напоминавшая воркование голубя, когда он задерживает дыхание, и звук становился все тоньше и тоньше по мере того, как Жерар все быстрее взбирался по ступенькам. Она не спала, он входил и заставал ее в темноте, а потом, спустя час или два, они засыпали. Наутро, когда Жерар вставал первый, Виктория от неожиданности поскорей зарывалась лицом поглубже в подушку, пытаясь догнать сон, как на перроне, когда бежишь за набирающим ход поездом. Но пока Жерар одевался перед окном и его темный силуэт был вписан в светлый параллелограмм, Виктория приоткрывала один глаз, и на миг у нее на сетчатке отпечатывался его профиль, белый негатив на черном фоне, а потом она засыпала, видя эту фотографию Жерара прямо перед собой, перед опущенными веками.

— Что за тон?! — я возмутилась. — В моем агентстве мне еще ни разу не грубили!

— Я — клиент, и буду говорить так, как считаю нужным. Ведь я плачу наличными.

Я вспомнила страсть Джонни к наличным и вздохнула:

Молодой человек, несмотря ни на что, по-прежнему называл ее на вы, ему неловко было ей «тыкать». Даже ночью, в постели, когда они сладострастно скатывались на второе лицо единственного числа, достаточно было любого пустяка, — помолчать или отвлечься — и Жерар снова переходил ко множественному. Среди всех радостей, которые он ей дарил, большим удовольствием были и прогулки в машине. Одаренный механик, тщательно ухаживавший за своей старенькой «Симкой-Горизонт» цвета беж, лишенной и антикварного очарования, и современного комфорта, Жерар свозил Викторию в несколько поездок по округе, на пляжи, и в Пиренеи, в Испанию и обратно, с обедами в горных ресторанчиках, пунктиром рассыпанных вдоль границы. Во время одного из таких путешествий машину как-то раз остановила дорожная полиция: обычная проверка документов на машину. Пока Жерар рылся в карманах, Виктория слегка съежилась на сидении, глядя прямо перед собой, вцепившись пальцами в ручку дверцы. Потом, когда их уже пропустили, Жерар, обернувшись, увидел, что на Виктории лица нет, с вами все в порядке? Нет-нет, сказана Виктория, все хорошо. Вы нахмурились, настаивал Жерар, это из-за полиции? Нет, повторила Виктория, все в порядке. Он улыбнулся одной из своих улыбок, и они замолчали, а спустя два километра заговорили о другом.

— Извините, мистер Вега, я не знала...

— У нас в стране новый президент, но я остался на своем посту и по-прежнему возглавляю Тайную полицию, — продолжил Рафаэль как ни в чем не бывало. — В Лос-Анджелесе я нахожусь по весьма щекотливому делу. Это такая тема... Можно сказать, особая, интимная...

— Ну уж нет! — я решительно встала. — Ищите себе блондинок, где хотите, но не здесь! Я сделана из другого теста и не гожусь для гарема.

Луи-Филипп возник в апреле, но задержался всего на несколько минут. Он даже не рискнул зайти во флигель, а предпочел поговорить с Викторией возле своей машины, невзрачного маленького белого «фиата», у которого была распахнута дверца и даже не выключено зажигание. Луи-Филипп с отсутствующим видом попросил прощения, что не проявился раньше, и сказал, вот, мол, воспользовался тем, что проезжал тут рядом, и завернул поделиться новостями. Новостей было — кот наплакал. Судя по всему, дело застопорилось, смерть Феликса остается в числе нераскрытых дел, а Виктории следует занять выжидательную позицию, жить спокойно и незаметно. Когда все это было сказано, за неимением лучшего они чуть было не заговорили о погоде, но тут позади машины послышался короткий сухой взрыв, а за ним позвякивание стекольных брызг. Обернулись и обнаружили, что заднее стекло автомобиля украсилось круглой дырой, диаметром в пять сантиметров, от краев которой разбегались трещинки. На полке перед задним стеклом, среди осколков стекла «Секурит», красовался мяч для гольфа марки «Титлейст № 3» Изрыгнув короткое ругательство, Луи-Филипп запихнул мяч в карман и с ворчанием включил передачу.

Рафаэль состроил гримасу неудовольствия.

— Мой президент проводит досуг не в гареме, а в камере пыток. Для гарема он стар. Но острые ощущения любит и развлекается тем, что подвешивает неугодных генералов за ноги... Он вами не заинтересуется, Мэвис, увы!

В следующие недели Виктория, разобравшись, наконец, в происхождении непостижимых звуков, которые занимали ее с самого переезда, обнаружила в саду другие мячи, перелетевшие со своей территории через преграды и препоны кустов, которыми было обсажено поле для гольфа. Теперь, когда ее глаз приучился распознавать маленькие белые сферы, покрытые цитрусовой шкуркой, мячи словно плодились, производя на свет себе подобные, похоже, что достаточно было однажды установить для себя их форму, и теперь уже они попадались на глаза до бесконечности: позже она еще поднимет с земли множество этих мячей. Они валялись где попало на ближних улицах, в соседских садах, как невесть откуда взявшиеся пасхальные яйца, закатившиеся в ячейки решетки, поджидающие на дне водостока, изнывающие в канавах.

— Вы сказали, что тема нашего разговора — интимная, поэтому я решила...

— Вы неверно решили, — Рафаэль вздохнул. — А все дело в том, что у президента есть сын. Его имя Артуро, но в нашей стране за ним закрепилось прозвище Ненасытный.

Эти потерянные мячи время от времени попадали и в машины, оставляя на них вмятины, а иногда даже в соседей, убивая их на месте. У Виктории вошло в привычку подбирать мячи, совать в карман, а потом копить в шкафу незанятой комнаты, поверх простыней, под которыми были припрятаны ее сбережения. Сперва она собирала те, что находила во время прогулок, случайно, потом собирательство превратилось в самоцель, возможно, несколько навязчивую: теперь, куда бы она ни шла, она систематически высматривала их, закатившиеся то туда, то сюда, более или менее перепачканные в траве и в пыли, испещренные клеймами Хогана и Максфли, Пиннакла и Слазенгера, и пронумерованные от одного до четырех, и взгляд ее был вечно прикован к земле. Миновали еще две недели, — дни, заполненные мячами для гольфа, ночи с Жераром, который потом исчез, о чем ниже.

— Ненасытный?

Виктория, в первую ночь, когда он не пришел, не проснулась к обычному часу, словно предвидела, что его не будет. Она просто удивилась и ощутила какую-то пустоту в мыслях, когда открыла глаза, увидела серо-стальной в то утро прямоугольник окна и поняла, что она одна. Немного удивляясь, но и чувствуя облегчение, и еще больше удивляясь этому облегчению, Виктория сварила кофе, в одиночестве выпила его, сидя на забытом в саду плетеном стуле, укутанная шалью, полуприкрытыми глазами глядя в пространство под набухшим тучами небом. Небо не советовало выходить из дому, и она провела день дома, разогрела себе консервы и легла спать в двадцать два тридцать с книгой.

— Есть две вещи, которых ему всегда мало: это женщины и деньги. Ему мало одной женщины, двух, трех, десяти... И мало денег, даже если бы их валялись груды. Он берет и то, и другое без меры. Он только потребляет и ничего больше... Он — Ненасытный. Но, как ни странно, народ боготворит Ненасытного. В моей стране фигура Артуро окружена романтическим ореолом. А для меня сын президента — обыкновенный богатый сопляк, каких много.

— Нет, не говорите так! В этом Артуро есть какая-то пружинка... Познакомьте меня с ним! Я уже представляю: прогулки при луне, румба, самба, пляски до утра... Может быть, я открою в себе южноамериканский темперамент!

Рафаэль пропустил эту болтовню мимо ушей. Он опять вздохнул:

На сей раз она проснется среди ночи, в темноте попытается разобрать, который час на часах, потом зажжет лампу, двадцать пять минут четвертого. Она выключила свет и тут же опять включила, зная, что больше не заснет и не возьмется ни за книгу, ни за плейер, ни за что. Вскочив на ноги, Виктория проворно обежала все комнаты флигеля, что было недолго, обежала два раза, заодно передвинув два стула на место, сложив брошенную на спинку стула одежду, отодвинув горшок с цветами, сунув три тарелки в раковину. В это ночное время каждый звук спускает с поводка эхо, малейший стук переходит в пиццикато, когда Виктория взялась за посуду, грянула симфония, пылесос взвыл оперой, а потом, совсем распсиховавшись, Виктория принялась чистить предмет за предметом со всех сторон: генеральная уборка.

— Артуро плох для меня уже тем, что приходится заниматься им вплотную...

— Тайная полиция занимается Ненасытным? — я округлила глаза. — Вы собираетесь его... прихлопнуть?

Двумя часами позже за окном было по-прежнему темно, но каждая вещь в электрическом свете заблестела, как новенькая; Виктория не упустила ничего, кроме окон, которые хорошо моются только при солнечном свете. Но, по-прежнему слишком возбужденная, чтобы вернуться в постель, она принялась за систематическую инвентаризацию дома. Она сама чувствовала, как лихорадочно это у нее выходит, и издевалась над этой своей лихорадочностью, время от времени разражаясь коротким смехом. Один за другим она открывала шкафы, ящики, протирала их тряпкой, предварительно вытряхнув содержимое, а потом, перетерев каждую вещь, раскладывала все по местам. Сперва первый этаж, потом второй: свою спальню, потом вторую спальню, и так дошла до шкафа, в котором, в нижнем ящике, там же, где мячи для гольфа, хранились у нее под простынями наличные. Было около шести утра.

— Идиотка! — сквозь зубы процедил Рафаэль. — Наоборот, я вынужден охранять этого слюнтяя! Да так, чтобы ни единый волос не упал с его головы. Артуро находится сейчас здесь...

Но, сняв простыни, она замерла на добрых полминуты, пытаясь осознать увиденное. Потом сунула руку в глубину шкафа, пошарила несколько раз, словно все никак не могла убедиться в том, что мячи-то все до одного на месте, а вот из денег не осталось ни единой купюры. Все деньги исчезли.

— В Лос-Анджелесе? Почему? Женщины?..

— Нет, деньги. Бывший президент, когда драпал в Бразилию, прихватил с собой и казну. Нашему президенту приходится туго. Вот он и послал Артуро к вам. Это тайная миссия, и, не дай бог, о ней пронюхают журналисты... Артуро должен взять частную ссуду у кого-нибудь из заправил финансового мира.

Вымытая, накрашенная, надушенная, незадолго до полудня Виктория присела на террасе одного припортового кафе. Небо, как и накануне, было в тучах, воздух сырой и свежий, столы усеяны мельчайшими каплями, и никого, кроме нее, не было на этой террасе. Виктория выглядела спокойной, хотя мысленно вновь и вновь переживала сцену с пустым ящиком шкафа. В этот миг обычный шум и гам сменялся куда более грозной тишиной. Виктория, внаклонку стоявшая перед шкафом, медленно выпрямлялась, потом сразу опять нагибалась, чтобы выдернуть пустой ящик из ячейки и заглянуть еще, в самую глубину, как будто бумажные деньги могли провалиться сквозь дубовые доски. Она даже потрясла опрокинутый ящик, но оттуда медленно вылетели только какие-то крошки. Затем, держа его за ручку, как чемодан, она пошла к себе в комнату, за окном которой, не спеша, занимался день. Проходя мимо зеркала, она остановилась, потом, поймав в нем отражение своего лица, уронила ящик к ногам.

— Одно могу сказать абсолютно точно: у Джонни Рио таких денег не найдется.

— Дорогая чикита, я думаю, что десяти миллионов долларов не найдется даже в ближайшей забегаловке под названием «банк». Но это не мои проблемы. Мои проблемы — охрана Артуро. Дошли слухи, что на него готовится покушение. Заговорщики могут чикнуть президентского сынка даже здесь, в чужой стране.

Но теперь Виктория взяла себя в руки и терпеливо ждет, однако Жерар не появляется к тринадцати часам, как обычно. Беспорядочно прибывают другие, более или менее довольные тем, что видят Викторию, и она дает им время попить кофе, а уж потом спрашивает, спокойно так спрашивает, где можно найти Жерара. Но ни Фред, ни Крис, ни Гаэль не могут ей ответить, они сами его три дня не видели; кстати, Карло тоже исчез одновременно с ним. Биль ведет себя уклончивее, в глазах мстительные огоньки, но остальные держатся искренне, впечатлительный Бен даже беспокоится. Немного погодя Жильбер, к которому не так легко подступиться, отвечает на вопрос Виктории, так же как остальные, но при этом улыбается нехорошей улыбкой и гладит свою борзую.

У него испортилось настроение. Я не могла видеть, как прокисает такой красавчик, и ободряюще улыбнулась:

Вернувшись во флигель, тот, где гольф, Виктория поспешно прикинула, что происходит, и подвела баланс. Сперва — что происходит: ничто не доказывало, что Жерар причастен к исчезновению денег, откровенно говоря, с тем же успехом можно было бы утверждать, что Виктория причастна к смерти Феликса, но все равно нельзя было просто отмахнуться от подозрений, пренебречь серьезными аргументами. Разумеется, ей нечего было и думать о том, чтобы прибегнуть к услугам полиции, и Жерар, судя по всему, это понял. Значит, оставалось единственное решение — податься из этих мест в другие, менее разорительные. Впрочем, три месяца, на которые было снято жилье, истекали вместе с зимой. Она позвонила Ноэли Валлад — ключи отдать, и та как будто не оценила чистоты во флигеле, просто провела пальчиком по каминной плите, но как всегда, не касаясь поверхности, и Виктория чуть было не рассказала ей, что произошло.

— Вы пришли по адресу, мистер Вега! Мы с Джонни будем охранять вашего Артуро денно и нощно. Лично я готова прилипнуть к нему, как смола. Ради вас я пойду на все, и если Артуро забросает меня бриллиантами, роскошными мехами, машинами и прочим барахлом, то я...

Рафаэль подскочил, как будто я его боднула. Он метнулся к столу и забарабанил в него своим железным кулаком так, что я с испугу глотнула воздуха больше, чем надо, и, о боже, крючок моего бюстгальтера отлетел напрочь.

— К черту помощь! — рычал начальник Тайной полиции. — К черту охрану! Я сам справлюсь с заговорщиками, будь у них весь натовский арсенал! Я стреляю без промаха, бью наповал. Моя физическая сила соизмерима только с моей силой ума!

Затем был подведен баланс: насчитав у себя в бумажнике две тысячи сто двадцать франков, Виктория отправилась в местное отделение своего банка и там из осторожности не обратилась ни к кому из служащих. Банковский автомат самообслуживания выдал ей плохо пропечатанный итог: сумма у нее на счету достигала семи тысяч девятисот тридцати девяти франков. Набрав свой код на клавиатуре автомата, она почувствовала страх, а вдруг ее ищут и по коду мигом вычислят, где она. Но ничья рука не опустилась ей на плечо, никакая автомобильная дверца, когда она вышла на улицу, не распахнулась, преграждая ей путь. Итак, на этот день ее достояние достигало десяти с хвостиком тысяч, больше, чем ничего, но, если кроме этого рассчитывать не на что, то о чем говорить.

— Но почему же вы пришли сюда? — я посмотрела на Рафаэля в полном недоумении.

Мой гость успокоился, попытался вновь устроиться в кресле, закурил.

Однако, вместо того чтобы растянуть эту сумму на подольше, Виктория не пожелала слишком круто менять образ жизни. Предпочитая верить, что все как-нибудь образуется, Виктория пустилась на поиски приличной гостиницы, — пожить пока, а там будет видно. Позже она подумает. На худой конец, всегда устроится продавщицей или кассиршей, найдет не такого бесцеремонного любовника, как Жерар, в самом крайнем случае, временно выйдет на панель, еще посмотрим. Спешить некуда. Эту последнюю возможность мы действительно рассмотрим в самых уже крайних обстоятельствах. Пока суть да дело, был снят номер в гостинице «Альбицциа».

— Для Артуро снят дом на Беверли-Хиллз. Под утро Артуро разбудил меня и сказал, что слышит какие-то подозрительные шаги и скрипы. Действительно, на первом этаже что-то происходило. Я оставил Артуро, а сам осторожно спустился на первый этаж.

— И там никого не было, ветер дергал жалюзи...

Триста двадцать франков, включая завтрак, — на первый взгляд, номер был идеальный, не слишком просторный, потолок довольно низкий, шелковистый свет проникал внутрь через два стрельчатых окна, уставленных горшками с цветами. Натертый паркет, сидячая ванна, телевизор на стенке, дополнительная перина и вид на окаймленный бахромой доморощенных платанов садик, где носились славки и на относительном приволье рос питтоспорум. Конечно, при таком тарифе деньги растают меньше чем в три недели, но дама в регистрации выглядела обнадеживающе — добрая улыбка, благожелательный шиньон — и, после того как Виктория, проникнувшись доверием, описала ей свое положение, хотя кое-какие подробности опустила, эта дама вроде бы дала понять, что потом все как-нибудь уладится. И вот, в первое утро, разбуженная конгрессом дроздов, Виктория, придя на завтрак, замерла на пороге ресторана: она заметила сидевшего возле застекленной двери Луи-Филиппа, который, уйдя в чтение сложенной перед ним газеты и водрузив на нос очки, макал в чашку рогалик.

— Нет, моя догадливая чикита. Там был заговорщик!

— Вы поймали его?

Рафаэль загадочно поднял глаза к потолку и стал любоваться кольцами сигаретного дыма.

Присутствие Луи-Филиппа в «Альбицциа» не только было необъяснимо, но и не могло не вызывать тревогу. Когда он несколько недель тому назад заезжал во флигель, то пробурчал, собирая осколки стекла в бумажную салфетку, что этим же вечером возвращается в Париж, не уточняя, приедет еще или нет. Очевидно, он в городе, по меньшей мере со вчерашнего дня, и то, что он не навестил Викторию, ни на что не похоже. Конечно, не исключено, что он здесь просто проездом, по другому поводу, и тогда он, конечно, просто отложил визит на попозже. А может быть, явился во флигель уже после того, как девушка съехала, уткнулся в запертую дверь и теперь завопил бы от радости, вздумай Виктория, пройдя через зал ресторана, оторвать его от газеты, кто знает, все может быть. Однако Виктория потихоньку дала задний ход, поднялась к себе в номер, сложила чемодан, который только успела разобрать, вышла из гостиницы и села в автобус, идущий вдоль атлантического побережья на север.

— Ну не томите!

— Как вы думаете, почему меня прозвали Черной смертью? Заговорщик не ушел от меня.

— Опять ничего не понимаю!

Эта дорога идет в стороне от пляжей, моря не видно, а жаль. Приятней было бы смотреть, как рождаются и набухают волны, а потом обрушиваются, видеть, как каждая из них до бесконечности ведет к концу свою версию, свое истолкование идеальной волны; можно было бы сравнивать их повадки, их замысел, их чередование, их звучание, но нет, к пятнадцати часам Виктория вышла из автобуса в Мимизане. Почему в Мимизане. Почему бы и нет. Но в итоге нет: спустя два часа она села в другой автобус, идущий в Мимизан-Пляж.

— Ваша страна напичкана демократией сверх меры. Мне приходилось сотрудничать с вашей полицией, они добросовестны, но... всяческие формальности, протоколы, журналистские расследования... Совершенно лишнее!

Мы никого не хотим обидеть, но Мимизан-Пляж скорее всего не так хорош, как Сен-Жан-де-Люс. Во всяком случае, гостиница там была куда хуже. Комната ненамного дешевле и вид на автостоянку, администратор с экземой, персонал рассеянный, трубы громогласные: канализацию то и дело сотрясали мощные удары. Поскольку задний фасад здания как раз заново красили, строительные леса загораживали свет, а два отрезка мостков, наискось соединенные стремянкой, перечерчивали окно зигзагом. На нижних мостках никого, но на верхних суетился человек, от которого видны и слышны были только нижние конечности до ляжек и транзистор. Таким образом, хотя стоянка была и не очень видна, но Виктория очень скоро поняла, что предпочитает как можно больше времени — весна уже вступала в свои права — проводить на улице.

— При чем здесь протоколы и расследования?

— При том, что мне требуется человек, который хорошо знает город и укажет безопасное и уединенное местечко. А я ему плачу двойной гонорар. Денежки, Мэвис, и немалые!

Прежде всего, на ногах. Кроме того, Ланды — такой равнинный край, что сама собой напрашивается мысль о велосипеде. Заново оценив свои финансовые возможности, Виктория позволила себе покупку велосипеда за тысячу франков без малого у торговца-ремонтника, который по случаю мертвого сезона принял ее как избавительницу. Чтобы можно было перевозить свои вещи, Виктория попросила поставить на велосипед багажник больше стандартного, и на гребне энтузиазма продавец пошел ей навстречу. Это был классный английский велосипед с семью скоростями, с рубиновыми катафотами, с блестящими спицами: бархатистая цепь, руль как бычьи рога, «олимпийская» рама, ручной и ножной тормоз, гайки-«барашки». И складной насос. И большое туристское седло, — его форма идеально подходила к ягодицам седока. И солнце сияло.

— А мне нужен переводчик, чтобы я хоть что-нибудь уразумела из того, что вы наговорили.

Виктория принялась что ни день крутить педали. Хотя она обзавелась этой машиной, имея в виду прежде всего прогулки, но, вероятно, не упускала из виду и то, что вскоре велосипеду предстоит более тряское применение. Туристское снаряжение преобразится в утилитарное транспортное средство. Так что потренироваться было кстати. После того как она попрактиковалась в переключении с одной скорости на другую, покрутила виражи по гравию и ее позаносило в сторону, она, в конце концов, неплохо сладила со своим велосипедом, который поселила в гостиничном гараже, откуда и выехала уже на другое утро, несмотря на ломоту во всем теле.

— Не зря я все-таки обозвал вас идиоткой, — Рафаэль опять начал закипать. — Разве не понятно, что я не хочу иметь дел с полицией?! Поэтому я пришел сюда. Я не могу бросить все, как есть. Не могу даже плюнуть на него!

— На кого?! — я тоже закипела.

Однако она еще проведет в Мимизан-Пляж дней десять — время, нужное для того, чтобы привыкнуть к велотуризму. Она не будет общаться ни с единой живой душой, ни с продавцами, ни с другими постояльцами гостиницы, впрочем, редкими и мимолетными в это время года. В Мимизан-Пляж, в межсезонье, в иные дни бледное небо и тишина создавали отвратительную атмосферу старого авангардистского фильма, если смотришь его, когда срок годности пленки уже истек. Виктория ежедневно колесила по всей округе, пока для нее не осталось неразведанных мест, и, поскольку ресурсы таяли на глазах, в конце концов, решила, что пора сменить обстановку.

— На тело! — заорал Рафаэль.

— Какое тело, обалдуй?!

— Кретинка!

Подготовка к отъезду заняла целый день. Первым делом Виктория приобрела прочный рюкзак среднего размера, с боковыми карманами, на молниях, и сложила туда свое снаряжение. Чтобы отобрать необходимое, пришлось все рассортировать, скрепя сердце пожертвовать некоторыми вещами, и как раз это отняло больше всего времени. Пришлось отделаться от платья, двух юбок, трех блузок, двух пар обуви и других второстепенных обстоятельств, а оставить только необходимое, крепкое, практичное и непромокаемое. Произведя этот суровый раздел, она, не глядя больше на красивую одежду, сложила ее в чемодан, чемодан заперла на ключ и оставила в шкафу у себя в номере. Потом на велосипеде свернула с побережья и покатила по дороге на Мон-де-Марсан, которая примерно через тридцать километров пересекала двойное скоростное шоссе, связывающее Байонну и Бордо.

Мы зло смотрели друг на друга, и вдруг я все поняла: тело — это и есть труп в багажнике.

— Рафаэль, вы... убили человека?

— Я сразил его таким великолепным выстрелом с дальнего расстояния, что этот выстрел можно занести в книгу рекордов!

Как всегда бывает по обочинам скоростных дорог, там торчали две-три безликих недорогих гостиницы окнами на транспортные развязки, на пункты уплаты дорожной пошлины, на объездные дороги. Все операции в таких гостиницах, за неимением людских ресурсов, производятся с помощью автоматов и пластиковых карт. Простыни и синтетические полотенца одноразового использования царапают кожу. Виктория остановила выбор на самой анонимной из всех гостиниц: глухонемое здание, принадлежащее цепи «Формулы один».

Рафаэль лучился от гордости за свое умение уговаривать самых несговорчивых и успокаивать самых суетливых.

Мест для велосипедов там не предусматривалось, и, чтобы легче было втаскивать свой, она выбрала номер на втором этаже. Потом она очень быстро поняла, что в этом номере будет еще трудней, чем в Мимизан-Пляж, существовать в обществе исключительно одного велосипеда, дышать велосипедным запахом. Все предметы, краски и аксессуары, вмурованные в стены, как в тюремной камере, побуждали, наоборот, бежать отсюда со всех ног, как только время позволит. Но это было неприемлемо, в следующие дни зарядил дождь, и Виктории часто приходилось оставаться в четырех стенах. Запертая в гостинице, за неимением лучшего она, по крайней мере, смогла составить себе представление о типах постояльцев.

— Еще не рассвело, в полумраке я, скорее, угадал фигуру, чем увидел ее, и выстрелил почти наудачу. Результат — блестящий.

Я закрыла лицо руками. Так вот с какой «пустяковой проблемой» пришел Рафаэль Вега.

Типов было три, если принять за точку отсчета срок пребывания в номере. Если на один-два часа — значит, это были незаконные парочки, которых рано или поздно разоблачат в глазах законных супругов отчеты по кредитным картам. Если на один-два дня — значит, командировочные, которым их функции не мешали при случае тоже завести короткую интрижку. А те, кто оставался дольше всех, на неделю-другую, были, возможно, безденежные бродяги-одиночки, вроде самой Виктории, причем иногда в один «семейный» номер набивалось таких безденежных бродяг чуть не по пять человек. Как и они, Виктория каждый вечер подводила баланс, округляя до франка, и дожидалась, пока у нее в распоряжении останется только три тысячи, чтобы тогда уж решиться на более экономный образ жизни. И вот на исходе недели, перед сном, вышло «Альбицциа»: 320; Мимизан (280 х 11 дн.: 3080; велосипед: 940; рюкзак: 230; «Формула 1» (165 х 7 дн.): 1155; питание (50 х 19 дн.): 950; разное (гигиена, аспирин, сигареты, резиновые заплатки для велосипедных камер): 370; итого: 7045; остаток: 3014 франков, следовательно, пора было действовать. На другой день ровно в полдень Виктория уехала из гостиницы, до последней минуты использовав свое последнее пристанище.

— Вы убили человека...

— Заговорщика!

— ...и теперь хотите, чтобы я помогла вам избавиться от трупа. Правильно, вы не хотите посвящать в такое дело полицию. Вы приходите ко мне, «кретинке», как вы выразились. И я буду ею, если возьмусь вам помогать.

В дальнейшие дни ее повседневная жизнь приняла такой оборот, какой ей до сих пор и не снился. Она медленно бороздила на велосипеде второстепенные дороги, не рискуя забираться за пределы края, не покидая Ланд, оставаясь внутри треугольника, ограниченного Аркашоном, Нераком и Даксом. Днем останавливалась на деревенских площадях, у фонтанов, покупала в забегаловках сыр и колбасу в вакуумной упаковке, а заодно фрукты и хлеб, тоже в целлофане, потом, вечером, искала ночлег подешевле. Но гостиницы, дешевле ста франков, под ногами не валяются, ей пришлось совершить еще одну-две дополнительных покупки, одеяло и спальник: 360; карты «Мишлен» во Франции популярная серия карт и путеводителей номер 78 и 79: 32.

— Не сомневаюсь в этом!

— Хотите, расскажу одну забавную историю. Вдали от Лос-Анджелеса есть одно...

Когда Виктории в первый раз пришлось ночевать под открытым небом, она была к этому как-то не вполне готова: стемнело неожиданно быстро, и пришлось решиться на ночевку прямо в придорожном леске, под деревьями, и спала она мало и плохо. Назавтра весь день прошел в поисках возможного прибежища, каковое она обнаружила на краю поселка под названием Онесс-и-Лаари. На задворках выставленной на продажу старой гостиницы плохо запертая дверь вела в сарай с провалившимся полом, на котором были набросаны рваные матрасы; от спинок высоких железных кроватей по стенам тянулись решетчатые тени. Виктории удалось провести там две ночи подряд, но в этих деревнях новый человек всем мозолит глаза, так что лучше не задерживаться.

— Уединенное местечко?

— Да, что-то в этом роде. А в нем есть одно весьма приятное заведение для женщин. Я проведу в нем весь остаток жизни, если поддамся на ваши посулы и уговоры. А жизнь в этом заведении такова, что придется позавидовать бродячей собаке, шныряющей по помойкам Лос-Анджелеса!

— Значит, вы отказываетесь? — Рафаэль надул губы, как ребенок, которому не дали конфету.

Она катила, блуждала по прямолинейным плоским дорогам, безукоризненно перпендикулярным по отношению к деревьям. Лес, искусственный, как и озеро, состоит из параллельных рядов хвойных деревьев, каждое из которых похоже на своих соседей по защитной зоне, расположенных в геометрическом порядке по обе стороны дороги. И по мере того как Виктория перемещается, ряды перемещаются тоже, ее взгляд врезается в вечное движение уходящих вдаль перспектив, в этот веер, разворачивающийся вновь и вновь, каждое дерево занимает свое место в бесконечности линий, одновременно убегающих прочь, и внезапно запущенный вращением педалей лес несется назад. Однако подобные своим ближним и опустившиеся до прислужничества собратья не вполне лишились своей независимости, хоть и отвергли ее сами вплоть до полного взаимоуподобления, и даже то, что они из себя извергли, пригодилось бы дипломированному декоратору: палевый ковер с узорами, шелковистое ложе, отделанное тут сухой веточкой, там шишкой, — остается только обработать его пятновыводителем и принять меры противопожарной безопасности. Минимальный штат нутрий, диких голубей, белок создает дополнительные диагонали и испускает крики для оживления картины, ветер перебирает деревья, как струны арфы, вдали рыдают механические пилы.

— Бесповоротно и окончательно. Мое решение твердо. И вы его не измените. Ай!

Как он оказался возле меня и каким движением опрокинул навзничь — разгадывать не мне, очутившейся в объятиях самого темпераментного латиноамериканца.

Пока те три тысячи франков позволяли Виктории получать все необходимое, она постоянно держалась в стороне от больших городов. Поскольку ночи становились теплей, она быстрей, чем ожидала, привыкла спать вне дома, выискивать спокойные местечки. В первые дни ей случалось ради пропитания заходить в самые недорогие ресторанчики, она быстро это бросила, не столько по экономическим причинам, сколько по пространственным: выйдя из ресторана, полагается идти домой, а выйти оттуда в никуда — все равно, что двойная бездомность. Итак, заодно она привыкла есть в одиночестве, ото всех отвернувшись.

Поцелуй Рафаэля прозвучал для меня ударом гонга. Я не знаю, с чем это сравнить. Может, со спортивным состязанием в высшей лиге, с бейсбольным матчем: вот я прохожу один круг, второй, третий... Когда Рафаэль оторвался от меня, я едва не потеряла сознание. Перед глазами все плыло, в голове звучала божественная музыка...

— Чикита, что ты слышишь? — Рафаэль подул на мои горящие губы.

Настал день, когда Виктория, видя, как ее ресурсы угрожающе тают, осознала, что скоро ее переездам по лесу из деревни в деревню придет конец. Она понимала, что не сегодня-завтра ей, хочешь не хочешь, надо будет приблизиться к городам, где и места больше, и народу больше, куда сходятся люди без определенного местожительства, потому что там им с меньшим напряжением удается выживать. Но это позже. Пока можно, она останется за городом. Потом случилось еще и то, в зеркале аптеки, о чем она никогда бы не подумала, что такое может случиться: поскольку у нее больше почти не осталось ни запасной одежды, ни косметики, ни чего бы то ни было для мытья, ни денег, чтобы все это докупить, она стала выглядеть значительно хуже. Она подошла к зеркалу: хотя она еще ничего и не пыталась предпринять в подобном духе, откладывая эту идею на потом, ясно было, что в таком виде уже поздновато искать работу или что-нибудь еще, а на другой день у нее, конечно, украли велосипед.

— Небесные скрипки... Пение ангелов...

— Помоги мне, чикита. Не покидай в трудную минуту... Ты же видишь, я — твой, — он шептал мне прямо в ухо и обжигал своим дыханием. — Ты мне поможешь?

Поселок под названием Трансак внушает доверие и поначалу не сулил ничего такого. Виктория поставила свой транспорт перед единственной бакалеей, отлучилась купить пакет молока. Но когда она вышла, на улице никого не было, а велосипед исчез. В предыдущей жизни Виктория подняла бы шум, например, вернулась бы в бакалею, размахивая руками. Даже и теперь, хотя она была грязновата и уже не так хороша собой, обычно продавцы встречали ее скорее приветливо; хотя сама она почти не раскрывала рта, с ней поддерживали разговор. Но в такой одежде, с такой прической, не решаясь пригласить кого бы то ни было в свидетели, Виктория пошла дальше пешком.

Я хотела сказать «не знаю», но вместо этого произнесла «да». Очевидно, мой разум уже отправили по этапу.

Как безумная, я встала и кивнула головой.

Отныне багаж надо было нести в руках, так что пришлось снова избавляться от лишнего. Поскольку из слишком грязных и местами рваных вещей все равно денег не извлечь, потому что кому нужно старье, Виктория оставила все возле бака для стеклотары. Теперь у нее осталась только пара спортивных тапочек, плотные полотняные брюки и вязаные фуфайки, одна на другой, под стеганой курткой с капюшоном, но не было больше никакого сменного белья, а то, которое было на ней, она стирала, когда удавалось, но в укромном месте найти водопровод удается нечасто.

— Отлично! — Рафаэль поправил свои черные очки и щелкнул пальцами. — Выезжаем немедленно! Стоит такая жаркая погода.

— Погода? Что это такое? Зачем?

— Мэвис, ты уже пришла в себя? Учти, лопата у меня есть. Осталось найти место для захоронения. Иначе человек в багажнике протухнет. А я не переношу тухлятины.

Первый человек, пустивший ее в свою машину, был весельчак в огромном «рено», с черными густыми волосами, гладко зачесанными назад, и усами в тон волосам, в синем с зеленым отливом костюме, небесно-синей полосатой рубашке и трикотажном бордовом галстуке. Поверх галстука болтался на цепочке стилизованный знак зодиака, а перед ветровым стеклом висела огромная светящаяся соска. Всеобщее страхование, представился он, страхую все что угодно, страхую вещи, которыми дорожат люди, сигареты в перчаточном ящике, что, похоже, дела не очень-то. Все в порядке, сказала Виктория, все хорошо. Ну и ладно, разочарованно отозвался человек, и далеко вы вот так путешествуете? Девушка махнула рукой куда-то вбок.

Закрывая дверь агентства, я поняла, почему, увидев Черную смерть, я разволновалась так, что ноги стали ватными. Отныне моя жизнь вошла в непредсказуемое русло.

Вам повезло, я как раз туда и еду, сказал через час второй водитель, сидевший за рулем черного фургона, перед ветровым стеклом которого раскачивалась плоская елочка-деодорант. Не возражаете сесть рядом со мной, предложил он, я бы вас конечно пустил назад, но там, знаете ли, гроб. Да вы не волнуйтесь, внезапно хохотнул он, я сегодня порожняком. Вообще сейчас у нас затишье, медицина настолько ушла вперед. Люди больше не умирают. А вы потом куда?

Глава 2

Но Виктория как раз не знала куда. Все еще не решаясь сунуться в большой город, она по-прежнему выбирала по карте наугад, часто просто за красивое название, небольшие населенные пункты где, как раньше, пыталась прокормиться и найти приют на ночь-другую. Получаются блуждания по ломаной линии, не очень-то управляемые: с одной стороны, ничто не мешает сделать крюк, а потом наверстать, а с другой, — надо все-таки не терять из виду места назначения, и выходит так на так. Маршрут, таким образом, получается несколько бессистемный, напоминая скорее замысловатую траекторию полета запертой в комнате мухи.

Если бы не этот тип в багажнике, прогулка по Лос-Анджелесу была бы восхитительной. Погода стояла отличная, я любовалась городскими пейзажами, наслаждалась скоростью и чувствовала рядом крепкое плечо мужчины.

Рафаэль Вега был другого мнения и мрачнел с каждой минутой.

Итак, она без особого труда, по крайней мере, поначалу, находила водителей. В общем, как правило, мужчины, которые чаще, чем женщины, брали ее на борт машины, вели себя приветливо, охотно с ней разговаривали. Поддерживая разговор, Виктория присматривалась, помимо индивидуальности водителей, к марке, цвету и оборудованию машин, приближающих ее к смутно известной цели. Первое время она обращала внимание на эти подробности, а потом уже начала ими принебрегать.

— Вот уже два часа мы носимся по городу без всякого результата, — проскрипел он металлическим голосом. — Труп по-прежнему с нами.

— Мы давно избавились бы от него, если бы ты реализовал хотя бы одну из моих остроумных идей! — парировала я.

— Ну да! Бросить труп на Голливудском мосту и несколько раз проехать по нему, чтобы полицейские подумали: человек попал в автокатастрофу!

— Так и надо было сделать. Вот только эти машины бегают туда-сюда...

Встретился ей священник за рулем машины «Р5» без дополнительного оборудования, ни радио, ничего, транспортное средство в чистом виде — сиденья жесткие и сильно пахло псиной, хотя самой псины не было. Водитель был в негнущемся костюме антрацитового цвета поверх мышино-серого свитера с круглым воротником под подбородок; на отвороте воротника красовался металлический крестик. Изъясняясь с военной благожелательностью, он вел машину, как перебирают клавиатуру большого органа, а ногами, обутыми в грубые башмаки, крепко жал на педали; под зеркалом заднего вида трепалась ветка. Встретилась ей мать с тремя детьми, мать семейства, лихо управляющая «Сеатом». На ветровом стекле, и так уже усеянном ярлычками техосмотров за последние шесть лет, хронологически наложившимися один на другой, были наляпаны разные наклейки, экологические и страховочные, окончательно мешавшие что бы то ни было разглядеть, даже если не обращать внимания на непрерывно работающие дворники. Викторию прижали к дверце два существа четырех и шести лет, которые на ходу изощрялись в неуклюжих гимнастических упражнениях. Стоя на коленях задом наперед на переднем сидении и выложив локти на спинку, их старшенький буравил девушку взглядом. Сядь нормально, Жужу, накинь ремень, сказала мать, а после, оценив Викторию в зеркале заднего вида, предложила ей работу: несколько часов в день помощи по хозяйству и сидения с детьми. Недобрым взором окинув мелюзгу, Виктория еле ответила. Попались трое насмешливых стеснительных мальчишек, в «жеваных» куртках, стиснутые на переднем сидении «Форда Эскорт» старого выпуска. Виктория, сидя сзади, смотрела на бритые затылки юнцов, прижавшихся друг к другу и не смевших обернуться, кроме одного, что был посредине и хотел завести двусмысленный разговор, но остальные его заткнули. Царили удушливые запахи бензина и псины, но на этот раз псина была, она спокойно пристроилась рядом с Викторией и поглядывала на нее вежливым и печальным взором, словно показывая, что не имеет ничего общего с хозяевами и молит о снисхождении к их дурным манерам. На зеркале заднего вида на сей раз болтался белый плюшевый шарик с небесно-голубым вымпелом.

— А полицейские такие тупые, что пулю во лбу примут за доказательство дорожного происшествия!

— Если тебе не понравилась эта моя идея, то почему ты не осуществил вторую?

— Китайский театр Громана?

Были и другие, а потом деньги уже и вправду кончились, жизнь делалась все горше и горше, теперь уже Виктория в самом деле выглядела не блестяще. Из-за ее чересчур запущенного вида все труднее было ловить машины, а когда она пыталась остановить на улице своих современников, они сразу понимали, что речь о деньгах. Некоторые давали, большинство не давало, и никто, казалось, не удивлялся, что в нищету впала такая красивая молодая женщина, хотя обычно бедняки безобразны.

— Да. Там, где знаменитости оставляют в мокром гипсе отпечатки своих ног. Тебе надо было всего лишь подобрать парочку подходящих следов и вставить ноги этого типа из багажника. Разве не остроумно?

— Кретинка, — Рафаэль от злости шипел, как змея. — Ты считаешь, что все решили бы: вот кинозвезда, которая так старалась оставить свой след в искусстве, что померла, передав потомству не только отпечаток, но и все тело! О, Санта Мария, с кем я связался!

Набрав мелочи, Виктория питалась уцененной ветчиной, крошками сыра грюйер, мятыми фруктами, которые остаются на рынках после полудня, когда непроданный товар уже упакован. Ела что попало, причем сырое, холодное и запивая водой из водоразборных колонок. А ночи, которые становились все теплее, она теперь проводила всегда под открытым небом. Находила укромное, заброшенное место, иногда в развалинах, и перед сном веревочкой привязывала лямку мешка к запястью. Ее потревожили только два раза, — один раз местный пьяница, от которого ей быстро удалось отделаться, другой — бродяга вроде нее, этот сначала хотел прогнать ее с территории, которую считал своей, а потом, спохватившись, пожелал, чтобы она осталась, имея в виду ею попользоваться. Человек был слаб от истощения, Виктория от него удрала.

Он свернул на бульвар Сансет.

Я молчала. Я терпеливая женщина и могу подождать, пока у мужчины не пройдет приступ бешенства.

Но этот инцидент больше, чем все предыдущие, убедил ее, наконец, что пора все же перебраться в какой-нибудь большой город: на другой день мир под цинковым небом предстал ей в еще более суровом облике, чем обычно, и Виктория, обнаружив стрелку, указывавшую в сторону Тулузы, остановилась рядом и подняла руку. Несмотря на ее унылый вид, возле нее остановилась первая же машина, начинался дождь.

Наконец, я осторожно произнесла:

— Эта дорога ведет к нашему агентству. Мы что, возвращаемся? Вместе с трупом?

— Я выброшу тебя у порога агентства, а сам закопаю мертвеца, — голос Рафаэля все еще дрожал.

За рулем этой машины, старой 605-й в хорошем состоянии, оказался старый молчаливый крестьянин, одетый в выходной костюм, он провез ее не больше двадцати километров и высадил перед конторой нотариуса, к которому ехал продавать свое хозяйство. В 605-й витал запах крупы и золы, но не псины, хотя псина имелась, лежала сзади на пледе. Она спала и ничто не выдавало бы ее присутствия, если бы она не напоминала о себе частыми вздохами во сне. Дом нотариуса был построен в чистом поле на обочине дороги, по которой мало кто ездил, только трактора да мопеды сельскохозяйственных рабочих, которые, следуя мимо, бросали на Викторию взгляды. Потом ей пришлось прождать несколько часов, пока не появился неожиданный для этого места «Сааб», металлически-аспидного цвета с рыжими кожаными сидениями, его ветровое стекло было украшено прошлогодним кадуцеем. Машину вел одинокий мужчина, неразговорчивый и прячущийся за своей неразговорчивостью, но за его молчанием стояло, возможно, и легкое опьянение, и даже отчаяние. Стереофоническая установка с четырьмя колонками, безукоризненно отрегулированная, выдавала аранжировки Джимми Джьюфри, пахло слегка леденцами и виргинским табаком с примесью далекого аромата духов исчезнувшей женщины. Он подбросил ее до Ажана, Виктория вышла из машины под вечер.

Я мигом сообразила, как мне достанется от Джонни, когда он узнает, что из-за меня агентство потеряло кучу денег. Впрочем, откуда ему знать про Рафаэля?

И все же я решила побороться за честь Мэвис Зейдлиц.

— Стоп! — сказала я. — Мы связаны контрактом. Ты не можешь его нарушить.

Потом вокруг нее сгустились темнота и дождь, причем первая с особенной беспощадностью, и долгие часы не было ни одного автомобиля, скоро Виктория совершенно вымокла и ничего уже не видела, пока перед ней, наконец, не притормозила маленькая белая машинка. Виктория даже не сразу ее заметила, потом машинально села в темную кабину. Вы в сторону Тулузы? спросил мужской голос. Виктория выразила свое согласие, не повернув головы. Она одичала, насквозь пропиталась водой, она выглядела нелюдимой и бессловесной, и, возможно, умственно отсталой. На самом деле она сейчас слишком устала, слишком обалдела, чтобы рассматривать этого человека так же как предыдущих водителей. Не интересуясь маркой автомобиля, она не обратила внимания ни на его оборудование, ни на то, что, возможно, красовалось на ветровом стекле или висело на зеркале заднего вида. Она заснула на сидении прежде, чем у нее высохли волосы.

— Ага, ты придумала новый рецепт соуса для моего блюда в багажнике. Выкладывай очередную остроумную идею! — Рафаэль издевался, как мог.

— Поезжай прямо, до самых тихоокеанских пляжей. Там мы решим все проблемы.

— Как? — простонал Рафаэль. — Опять какой-нибудь финт со знаменитостями?

Спустя час она проснулась от ощущения, что машина останавливается. Виктория открыла один глаз и сквозь запотевшее залитое водой стекло увидела тяжеловесное неприятное здание, похожее на вокзал. Мы в Тулузе, в самом деле произнес мужской голос, вот вокзал. Годится? Спасибо, дрожа, сказала Виктория, открыла дверцу, вытащила свой рюкзак, по-прежнему не глядя на водителя. Потом хлопнула дверцей, еще раз поблагодарив, еле-еле, заученным голосом, и пошла в сторону вокзала. Между тем она была совершенно уверена, что узнала голос Луи-Филиппа, остававшегося за рулем своего «Фиата», он не сразу тронулся с места и, вероятно, смотрел сквозь недавно поставленное новое заднее стекло, как Виктория уходит прочь по направлению к витрине буфета, залитого грязным желтым светом и открытого всю ночь. В баре какие-то личности пили пиво; в закутке возле бара были установлены видеоигры; рядом с этими играми висело предупреждение о том, что слишком длительное пользование ими может вызвать у пользователя эпилептический припадок.

— На этот раз все будет без затей.

— Я сыт твоими идеями по горло!

— Ах, ты сыт! Или собираешься перекусить? Твое блюдо в багажнике ароматно пахнет? Или ты решил привезти труп домой в качестве сувенира из Лос-Анджелеса?

На вокзале Тулуза-Матабьо Виктория, в конце концов, найдет себе друзей. Но не сразу. До сих пор, при случае, ей доводилось соседствовать с людьми вроде нее, бездомными, так уж получалось, но она блюла дистанцию, не смея вступать с ними в переговоры. Впрочем, немногие из таких людей бродили по деревням, они предпочитали города, где, толклись в общественных местах и на рынках, перед вокзалами и на просторных площадях. Они поговаривали о солидарности, о том, что надо держаться заодно и планировать совместные выступления, но Виктории больше было по душе хранить независимость. Бывало, они заказывали выпивку, начинали задираться, бывало и так, что казались выпивши, хотя ничего не пили. Часто они вспыхивали, говорили с жаром, вставали на дыбы, но в драку лезли редко. Непосредственные и общительные, они явно не любили, чтобы кто-то из их роду-племени противопоставлял себя остальным.

Рафаэль сделал такой вираж, что я чуть не вылетела из машины. Он, наверное, придушил бы меня, если бы у него была еще пара рук.

— Тихий океан там? — прорычал он низким голосом и кивнул головой на дорогу.

Однако Виктории, пока она оставалась одна, все больших мучений стоило прокормиться. В один прекрасный день она решила заняться проституцией, несколько недель тому назад она это планировала, но теперь оказалось поздно: она была слишком плохо одета и слишком грязна, словом, недостаточно представительна, чтобы в ком бы то ни было возбудить желание. Скорее всего, на нее не клюнул бы ни один прохожий, подобная сделка могла заинтересовать разве что такого же бродягу, которому, разумеется, нечем было платить.

— Там, разумеется, — я оставалась спокойной.

Через полчаса мы были на месте. Я указала на самый пустынный пляж, и машина остановилась.

— Ну? — Рафаэль повернул ко мне гневное лицо.

Бродяги большую часть времени держались все вместе, обменивались планами или просто жаловались и ворчали. Это были сбитые с толку люди, у которых, в общем-то, не было тем для разговоров. Пока Виктория держалась вне коллектива, кое-кто косился на нее с недоверием, подозревая ее неизвестно в чем. Пускай она была на улице, как они, пускай тоже отверженная, некоторые ее особенности, по-видимому, не вписывались в привычный облик бродяги. Поскольку ей не раз ставили это на вид, выстраивая относительно нее всякие гипотезы и задавая вопросы, она решила положить этому предел, войти в союз и тем оградить себя от подозрений. Изучив группы, уже сложившиеся вокруг вокзала, Виктория, в конце концов, выбрала одну пару: мужчина откликался на имя Гор-Текс, а его подруга — на имя Лампуль. Гор-Текс, казалось, пользовался среди других некоторым влиянием, правда, скромным, так что примкнуть к этим двоим было бы, возможно, и неплохо.

— Как видишь, здесь никого нет.

Рафаэль убедился, что я права, и немного успокоился.

— Теперь что? Говори!

Лампупь была хлипкая девица с водянистыми глазами, с губчатыми зубами, с прозрачной кожей, сквозь которую отчетливо просвечивали вены, сухожилия, кости. Ее ногтям не хватало кальция, зато и улыбалась она нечасто. Гор-Текс был вдвое старше Лампуль и именем был, вероятно, обязан своему единственному богатству, теплой и прочной куртке на подкладке из этого материала. Обходительный крепкий мужчина, пожалуй, высокого роста, пожалуй, недурен собой, но его несколько портил кроткий нрав: поскольку плохо отозваться о ком бы то ни было, он был неспособен, разговор с ним получался какой-то пресный, и у Виктории установилось большее взаимопонимание с Лампуль. У Гор-Текса была еще безымянная собака, которую он водил на веревке, и из-за этой собаки сам себя называл папой: иди, посмотри, где там папа, ищи папу, папа там, попроси у папы попить, ну-ка вот покушай вкусненького у папы из банки. Ох, сейчас папа рассердится.

— Мы положим труп на песок...

— ...чтобы все подумали: человек перегрелся на солнце? Ну уж нет! Бери лопату! Мы его закопаем и песочком сверху присыплем!

Он еще раз огляделся. Нигде ни души.

Отныне Гор-Текс, Лампуль и Виктория спали вместе, не раздеваясь, слипшись друг с другом, в случайных пристанищах, на стройках, где возводили дома или разрушали, а то и под брезентом, или укрывшись обоями, или полиэтиленом, и практически между ними никогда не возникало ни малейшей физической близости. Каким-то образом Гор-Текс всякий раз, когда они начинали испытывать голод, находил на дне кармана всегда одни и те же тридцать пять франков, с которыми Виктория и Лампуль отправлялись в дешевую бакалею.

— Наконец-то ты привезла меня туда, куда надо, — подобрел Рафаэль. — Пойдем, поторопись!

— При чем тут я? — мне не хотелось покидать машину. — Труп твой. Сам его и закапывай.

— Ошибаешься, чикита, — Рафаэль улыбался своей змеиной улыбкой. — Я вытащу труп на пляж, а потом за той вон дюной окажется компания полицейских, которые приехали сюда на пикник. Нет, моя дорогая. Идея твоя, исполнение тоже твое. Отвечать перед вашими законами будем, в случае чего, вместе.

Так они прожили в Тулузе две или три недели, попутешествовали по другим городам в округе, потом настало лето. Потом оказалось, что в кое-каких муниципалитетах гражданам, а особенно депутатам, надоело смотреть, как подзаборники, часто таскающие за собой домашних животных, осаждают их прилизанные городки, шляются по их паркам, коммерческим центрам, пешеходным зонам, продают свои убогие журнальчики на террасах их очаровательных кафе-ресторанов. И вот многие мэры сочинили замысловатые постановления, запрещающие попрошайничество, продолжительное пребывание в публичных местах, скопление собак без намордников или торговлю журналами вразнос, под страхом штрафа или заключения в камеру для бесхозных животных с последующей оплатой пребывания в этой камере. Короче, бродягам после такого постановления оставалось только болтаться в петле или попросту болтаться где-нибудь в другом месте. Поэтому Виктория и ее друзья с каждым днем все сильнее ощущали, как их выдавливают из больших городов в сторону городков поменьше или вообще на деревенские дороги.

Он перегнулся через меня и открыл дверцу машины. Что мне оставалось делать? Ну не спорить же из-за такого пустяка!

Мы подошли к багажнику. Мистер Вега посмотрел по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, открыл его.

Пока я не видела трупа, он казался чем-то нематериальным. Теперь я содрогнулась. Зрелище поразило, хотя мне пришлось всякого повидать.

Поскольку пес Гор-Текса дважды серьезно рисковал угодить в камеру, и непонятно было, каким образом оплачивать расходы, они посовещались и решили, что из города необходимо убираться. Они двинулись по дорогам, ведущим на восток, по настоянию Лампуль, которую соблазнили услышанные от Виктории описания песчаных равнин. К тому же Гор-Текс говорил, что многого ждет от сельской местности, где, по его мнению, всегда может подвернуться сельскохозяйственная поденная работа. У Лампуль эта мысль вызвала улыбку, но ни в одной захолустной дыре им ни разу ничего такого не предложили. Они брели дальше. Несмотря на опыт Виктории и на то, что эти места уже были ей знакомы, теперь оказалось труднее находить прокорм и ночлег: втроем в деревне незамеченным не останешься, у людей пробуждаются подозрения, но не возникает симпатии, которую может вызвать одинокая девушка. Дошло до того, что, никому не желая зла, они от безвыходности совершили все-таки несколько мелких краж.

Неестественно вывернув руки и скорчив ноги, в багажнике лежал мужчина лет пятидесяти. Безупречно белая сорочка и серый костюм от первоклассного портного дополнял великолепный галстук. При жизни этот человек носил парик. Теперь парик сполз на ухо, открыв голый, как бильярдный шар, череп. Так часто за внешней развязностью скрывается добродетель невинной девушки, вынужденной прикидываться потаскушкой.

— Ты знаешь, Рафаэль, этот человек больше похож на джентльмена, чем на заговорщика, — в задумчивости произнесла я.

Первая произошла случайно, как-то ночью, когда Лампуль и Виктория в поисках пристанища пошли на разведку в поселок с населением в тысячу душ, ложившихся спать рано. Они избегали жилых домов, ища скорее доступа в сараи и амбары, и дверь, в которую они толкнулись, сама открылась, когда на нее нажали. Это оказалась задняя дверь бакалеи, входящей в региональную сеть «Гиень и Гасконь», и вела эта дверь на склад продуктов. Не сговариваясь, не обменявшись ни единым словом, даже не подумав ни о чем таком, они преспокойно изъяли четыре банки сардин и паштета, две бутылки красного вина, фабричный сыр и четыре пакета стерилизованного молока. Потом они как можно скорее покинули населенный пункт и, отойдя на приличное расстояние, в темноте, на краю какого-то поля уплели еду. Никогда еще ни Гор-Текс, ни Лампуль, ни Виктория не доходили до такой крайности, но простота поступка вдохновляла на продолжение. Поэтому на другой же день случился рецидив.

— Черт побери, ты видела заговорщиков? Как они, по-твоему, выглядят? — взорвался мой спутник.

— Почему он так скрючился? — полюбопытствовала я.

Но с осторожностью, не впадая в крайности, каждый раз по одной и той же простой схеме: пока Виктория заговаривала зубы бакалейщику, Лампуль захватывала один-два продукта первой необходимости, всегда понемногу, и всегда получалось. Все получалось до того бурного вечера, когда Лампуль, недостаточно крепко зажав под своим балахоном две коробки равиоли, уронила одну из них на выходе из магазина. Черт, побери, завопил бакалейщик, рванувшись из-за кассы. Ну, сволочи поганые, чтоб вам треснуть, развил он свою мысль, бросаясь вдогонку за девушками, которые, предусмотрев подобный исход, побежали, как заранее договаривались, в разные стороны. Среди соседей и покупателей, пришедших на помощь коммерсанту, Виктория через минуту-другую услышала у себя за спиной двоих, самых толстых, которые, ругаясь и пыхтя, топотали позади нее на расстоянии пятидесяти-ста метров. На бегу, приметив справа по курсу прислоненный к стенке велосипед, она, не останавливаясь, ухватила его за руль, вскочила верхом и исступленно налегла на педали. Она хорошо натренировалась за несколько недель до этого, значительно усовершенствовалась в управлении этим видом транспорта. Но проклятый велосипед оказался жалкой ржавой железякой с разболтанным барабаном, с изъеденными коррозией ободами, с судорожно дергающимися брызговиками: динамо с норовом, педали разномастные, звездочка обеззубевшая, а шины спущены. И насоса нет. И потрескавшееся седло буквально впивается в зад. И дождь.

— Потому что багажник — не трюм лайнера. Этот мертвец и так еле-еле влез. Ладно, чего смотреть, бери лопату!

Несмотря на эти помехи, Виктории удалось развить достаточную скорость, и скоро она услышала, что проклятия и вопли у нее за спиной становятся все слабее. Под темным небом, под бледными фонарями, зажигавшимися с каким-то покашливанием, она искала, как бы ей выехать из поселка в какую угодно сторону. Скоро она миновала последний фонарь и погрузилась в темноту. Ехать было неудобно: маленький желтоватый фонарик ничего не освещал, скоро она вообще ничего не увидит. Вдобавок волосы падали ей на глаза, дождь ручьями струился по лицу, совсем уже мешая что-либо разглядеть, но она по-прежнему крутила педали, придерживаясь, насколько могла, прежнего курса, сосредоточив все свое внимание на обочине дороги, которую с грехом пополам обозначала прерывистая белая черта, наполовину стертая.

Рафаэль, пыхтя и отдуваясь, вытащил тело из багажника и поволок к пляжу. Я с лопатой побрела за ним. Пока я копала яму, Рафаэль прислонил труп к откосу дюны. Покойник сидел в позе то ли молящегося, то ли умоляющего о спасении. Его руки были сложены на груди, а голова опущена. Он разжалобил меня, я даже перестала копать, но мистер Вега прикрикнул, чтобы я поторапливалась. Я понимала, что в данный момент интересую его не как женщина, а как рабочий инструмент.

Моего крепкого здоровья хватило на то, чтобы выкопать яму быстро и достаточно глубоко. Рафаэль улыбнулся и ухватился за труп, чтобы тащить его в могилу.

Она катила, несколько машин ослепили ее, перегоняя, но ни одна из них, похоже, не везла преследователей. Вероятно, они махнули рукой, пробежав стометровку-другую, однако Виктория не снижала скорости. Промокшая до одежных швов, дрожащая от холода, она продолжала старательно крутить педали и от усердия не заметила треугольного дорожного знака слева, предупреждавшего о крутом повороте. Внезапно белая линия растаяла в темноте, Виктория не успела опомниться, как переднее колесо уже заскользило по краю неглубокой канавы, потом велосипед перевернулся, а Виктория перелетела через канаву в колючий кустарник, отделенный от дороги изгородью, о которую она больно стукнулась головой. Но все равно когда-нибудь умирать, почему бы и не теперь, пока все к чертовой бабушке в этой темноте, дождь, колючки, холод, почему бы и не потерять сознание, как с улыбкой получают наркоз в преддверии безнадежной операции. И все ощущения, все окружающие звуки — застрявшая цепь, шуршание брызговика, последний вздох звонка и невнятное дребезжание свободного колеса — все произошло в какой-то миг.

И вдруг кто-то позади нас сказал:

— Эй!

Виктория очнулась гораздо позже, но глаза открыла не сразу и не помнила ничего из прошлого, как в тот раз, когда проснулась возле мертвого Феликса.

Я чуть не упала в могилу вместо покойника.

Возле дюны стоял человек в ластах. Кроме ласт на нем были плавки, большие, «совиные» очки и немного загара. Я отдышалась и рассмотрела его получше. Высокий, худой, бородатый. И очень любознательный. Он опустился на корточки, уставился на покойника, поворачивая голову то так, то эдак и пытаясь заглянуть убитому в лицо.

Надо ли говорить, что Рафаэль Вега метнул в меня взгляд-гранату, потом сунул руку под мышку, где, я не сомневалась, у него находился пистолет. «Придется рыть еще одну яму, — уныло подумала я. — Для второго мертвеца».

Она лежала, вытянувшись под жестким негнущимся одеялом, укрытая до подбородка. Сперва Виктория поднесла руку ко лбу, покрытому влажной сложенной салфеткой, вроде компресса, потом одно за другим стали просыпаться ощущения, вызвали к жизни сперва отдельные воспоминания о том, откуда они взялись, потом, связавшись, и совпав друг с другом, оживили общую картину. Глухая боль в голове напомнила ей об ограде, а длинные царапины на руках, ляжках и щеке навели на мысли о колючем кустарнике, потом она приоткрыла один глаз. Вокруг нее был слабый свет, желтого, слегка прогорклого цвета, а может, так казалось из-за запаха. Переведя взгляд, Виктория различила двух мужчин, сидевших неподалеку в двух разномастных креслах по обе стороны от керосиновой лампы и смотревших на нее. У одного из них прямо на голое тело была надета стеганая куртка с разорванным рукавом, на другом была темно-синяя фуфайка, какие носят водители грузовиков; оба в широких синих джинсах, перепачканных землей и жиром, и в грубых высоких туристских башмаках. Человек в куртке был черноволос, сухощав, с острым недобрым взглядом. Другой более дородный, более рыхлый, почти лысый, и его толстые губы тоже не особенно улыбались, а лицом он напоминал киноактера Зеро Мостеля, и Виктория удивилась и на мгновение возгордилась, что, несмотря на свое состояние, отметила это сходство. Оба молчали.

Почему-то мне не нравилось подобное завершение сегодняшнего дня, и я быстро встала между латиноамериканцем и бородачом в ластах.

Третий лишний оказался человеком не только любознательным, но и отзывчивым. Он мило улыбнулся нам с Рафаэлем и произнес:

Виктория хотела заговорить, но во-первых, а что говорить, и кроме того, ее затошнило, как только она попыталась шевельнуть губами, такими, вдобавок, пересохшими, что напоминали комковатые и сохлые корки и казались совершенно инородным телом, не имевшим к ней отношения. Помолчите-ка, сказал низким голосом худой, рано вам еще говорить, лежите спокойно. Вы здесь в безопасности. Другой отошел и снял чайник со стеклянного баллона с бутаном, втиснутого между двумя ящиками.

— С вашим другом произошла неприятность? О да, у него такой вид... Он болен? Или это такая американская игра? Не оставляйте его здесь. Это не мое дело, но я бы своего друга увез куда подальше...

Бородач говорил с акцентом. Видимо, это был турист из Англии.