— Ты выступаешь сегодня вечером?

—Он живет во грехе, Агата. Ты хорошая, благочестивая девочка и знаешь, что это такое.

Он покачал головой.

Единственное, что ты можешь сделать: молить бога за него.

— Нет, только Миранда. Она будет петь с Робертом Эрлом Кином во «Флор кантри стор». Думаю, после концерта Мило привезет ее сюда.

Злоба Эсперансы прошла, и теперь ее переполняло сомнение.

Я убрал кусочки воска с поверхности виски.

—Сегодня вечером я помолюсь вместе с тобой.

— Миранда совсем не водит машину?

Агата встала на колени и обратила свое лицо к образу святой Девы на маленьком столике.

Пока я не задал свой вопрос, такая мысль мне в голову не приходила. Я не спросил ее в пятницу вечером, когда вез в город, да и в других случаях, когда она ездила с Мило или со своим отцом. Тот факт, что я воспринял это как нечто совершенно естественное, сейчас меня почему-то встревожил.

— За упокой папиной души.

— Дело не в том, что она не может, — ответил Брент. — Просто не водит, и все.

\"Фарс. Бог покарает меня. Ведь все было не так. Только ради собственной девочки. Пусть он будет несчастлив, пусть это послужит ему уроком за то, что он мне сделал, за то, что сделал мне. Не хватало бы еще, чтобы ему все сошло, как остальным. Мою дочь ты у меня не отберешь, Вентура. Нет, не отберешь. Я сказала тебе об этом по телефону: я буду ее защищать, она моя.

— Почему?

Своей матери. Дочери принадлежат матерям\".

Брент бросил на меня короткий взгляд, но пояснять не стал. Он снова взял в руки гитару и стал так легонько перебирать струны, что я почти не различал ноты. Его рука быстро меняла аккорды, прижимая струны.

— Почему ты не отвечаешь, Агата?

— А тебя не раздражает, что она исполняет твои песни? — спросил я. — И оказывается в центре внимания благодаря твоей музыке?

С кровати раздалось невнятное бормотание.

Брент продолжал тихо играть, глядя в сторону холмов, лишь изредка опуская глаза, когда требовалось взять более сложный аккорд. Его лицо и руки напомнили мне рыбака, работающего со спиннингом и катушкой.

Когда Эсперанса ушла, она сбросила с себя простыни. Тело ее горело. \"Мужчина может находиться рядом с чужой женщиной. Может иметь детей от чужой женщины...\" Как это могло быть? Энкарнита рассказывала ей... Она представила себе своего отца — стройного, с маленькими усиками — в саду с женщиной, ее матерью, ее матерью... и они занимались гадостями. Чем-то грязным, возмутительным. Она задыхалась. Откуда-то из глубины поднималась непреодолимая тошнота, ее мутило: \"Какие гадкие мужчины! Какие же они гадкие!\" Она почувствовала себя грязной, запятнанной руками, которые никогда к ней не прикасались. \"Какая гадость! Какая гадость!\" И вытащила из молитвенника две фотографии. Даже не взглянула на них. Лихорадочно разорвала дрожащими пальцами на мелкие кусочки у себя на коленях. Вошла в ванную комнату.

— Сначала Миранда была мне благодарна, — сказал он. — Говорила, что ничего не добилась бы без меня и в долгу передо мной. Она смотрела на меня своими блестящими глазами… — Брент печально улыбнулся и внезапно стал похож на своего отца, только постройнее и не такой седой и побитый жизнью. — Похоже, ты теперь наше спасение, Наварр?

Как приятно ощущать холодную мозаику голыми ступнями! И опустила обрывки фотографий в унитаз, застыв в оцепенении, как зачарованная глядя на набежавшую воду, которая закрутила их в своем водовороте и унесла с собой.

— Но тебе мысль о том, что Мило наймет частного детектива, совсем не нравилась?

— Ничего личного, — ответил Брент. — У меня сложилось впечатление, что Лес нас бросил, а Мило пытается доказать, что все под контролем. Нет, я ценю… — Он смолк, не зная, как продолжать. — Миранда говорила о тебе вчера. Теперь она чувствует себя спокойнее — сказала, что ты хороший человек. Я это ценю.

XV

Он говорил искренне, но в его голосе оставались какие-то непонятные мне сомнения.

— Тебя что-то тревожит в сделке с «Сенчури рекордс»? — заметил я.

Фройлану хотелось, чтобы его жена почувствовала сострадание к покойному. Но это было совсем не так просто, потому что она имела ложное представление обо всем, что произошло, и в течение долгих лет питала к нему сначала безразличие, а потом глухую злобу. Он видел ее профиль — молодой, изящный профиль Агаты. Она выглядела суровой, погруженной в себя, но ни разу не склонилась к гробу, не посмотрела на отца.

Он неуверенно покачал головой.

\"Хотелось бы знать, о чем она думает. Что скрывается за ее лбом?\" Лоб у нее был узкий, слегка заостренный у пробора посредине. \"Упрямая\".

— Лес не пытался вам звонить?

Эта молодая, коленопреклоненная женщина — как будто бы это ее сестра, наслаивающееся на нее отражение где-то в глубине колодца, — больше походила на Агату, чем сама Агата.

Брент нахмурился.

Еще только вчера вечером они отправились вместе со всеми друзьями повеселиться.

— Зачем?

Танцуя с Агатой, он ощущал под своей рукой оголенное плечо жены. Они поздно легли спать.

— У меня возникла одна мысль. Тебе не приходило в голову, что он мог как-то связаться с Мирандой?

Возможно, даже в тот самый час, когда Пресенсия возвращалась домой из больницы. Ничто не подсказало Агате, что умер ее отец. У нее не было никакого предчувствия, никакого зова сердца.

— Неужели ты сомневаешься, что Лес уехал навсегда?

Он хорошо помнил ее улыбку во время танца.

— Эллисон очень на это рассчитывает?

Однако Агата могла быть и такой: суровой, непреклонной. Он, который всегда считал ее слабой, податливой, понял, что глубоко заблуждался на ее счет. А может быть, он невольно приписывал ей те черты, которые ему хотелось бы видеть в ней. И в глубине души Агата была вот такой. Более достойной, более сложной. Интересно, исчезнет ли эта, теперешняя Агата, когда снова настанут счастливые дни? \"Мне бы хотелось, чтобы она оставалась такой, какой я ее знаю, какой была всегда, и только наедине, в особо важные минуты жизни, вот такой незнакомой, какая она есть на самом деле. Она всегда была целомудренной. Помню, когда мы поженились, в первую брачную ночь она поразила меня своей первозданной чистотой. По ее фривольному поведению можно было бы предположить совсем другое...\"

Брент сыграл еще несколько аккордов, и его взгляд вновь унесся к далеким холмам.

Она испытывала животный страх перед физической близостью. И между этим страхом и этим ее новым образом, без сомнения, существовала некая связь. Тогда он подумал: \"Какая холодная. На моем месте любой предположил бы совсем обратное, видя ее столь пылкой, и, наверное, почувствовал бы разочарование. Когда мы еще были женихом и невестой, она без конца целовала меня. Разжигала во мне страсть и сама казалась пылкой. Насколько мне помнится, я не сразу решился на этот шаг, потому что побаивался: эта девушка такая страстная, так беззастенчиво обнимает меня... К тому же она не стала отрицать, что до меня ее уже целовали.

— Между нами ничего не должно было произойти.

Отвела взгляд в сторону и неистово захохотала:

— Если хочешь, брось меня...

— Это не мое дело.

Только и сказала она. Но я сразу догадался, что нужен ей. Она смеялась надо мной, потому что, как она говорила, видела во мне увальня.

Брент печально покачал головой.

— Не будь старомодным.

Без всякой на то причины он снова решил спеть. Мелодия была невероятно красивой, одной из самых медленных: «Тустеп вдовца».

Брент исполнял ее в сто раз печальнее. Я почти ощущал тяжесть квартиры-сарая на его плечах, представлял себе молодую беременную женщину, умирающую от болезни, названия которой я не мог вспомнить.

Я налил себе еще один полный стаканчик виски. Спиртное образовало теплый тяжелый покров вокруг моих легких.

Теперь-то я знаю, что она именно поэтому вышла за меня замуж. Она сама рассказала все о своем отце, но настолько отвлеченно, что я подумал: \"Как можно быть такой легкомысленной?\" Но так мне казалось тогда. Должно быть, она испытывала танталовы муки, рассказывая об отце. Это произошло в загородном клубе. Мы еще не были женихом и невестой. Она томно развалилась под парусиновым тентом оранжевого цвета и казалась огненным отражением. Свой рассказ она то и дело прерывала хихиканьем. И говорила так, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся:

Когда Брент закончил песню, мы очень долго молчали. Солнце замечательно меня согревало. Кружащие в небе грифы, лошадь, перебирающая ногами в поле, быстрые движения цыплят становились все более завораживающими по мере того, как я налегал на виски. Мне вдруг показалось, что я мог бы просидеть на складном стуле всю жизнь.

— Он бросил нас, когда мне было пять лет.

— Ты получаешь деньги за свои песни? — спросил я. — Эллисон мне кое-что сказала…

Но я не посмел пожалеть ее, догадываясь, что ей это будет неприятно. Только сказал:

Брент кивнул.

— Четверть.

— Какое несчастье!

— Только четверть?

А она, быстро отвернувшись от меня, отрезала:

— Половина идет издателю.

— Зато у меня замечательная мать. Ты не знаком с ней?

— А еще одна четверть?

И прикрыла глаза рукой. Я еще подумал, что ей мешало солнце. На ней было платье без рукавов с большой проймой, и я загляделся на прелестный изгиб ее руки.

— Ее получает Миранда, как соавтор.

— Я выйду замуж за мужчину намного старше меня. Совсем старого. Седого.

— Она пишет песни вместе с тобой?

Она искала себе отца! Того, кто заменил бы ей отца... Но во мне не было ничего отеческого.

— Нет. Но так принято, — сказал Брент. — Артист, который записывает песню, получает деньги за музыку и слова, даже если не сочинял их. Это его гонорар за то, что он выбрал твой материал.

Почему ее выбор остановился на мне? У нее было много поклонников...

— Несмотря на то, что она твоя сестра?

— Лес сказал, что таковы правила.

\"Не будь старомодным, Фройлан\". И глаза ее смеялись надо мной. Она называла меня старомодным, потому что мне не нравились некоторые ее подруги и потому что я слегка отстранял ее от себя, когда мы танцевали. А если она проводила рукой по моей спине и я чувствовал прикосновение ее пальцев к своему затылку, то говорил:

Я продолжал наблюдать за грифами.

— Не надо, Агата. Только не здесь.

— Однако Миранда могла бы сделать исключение.

А она смеялась надо мной... Старомодный, потому что перестал видеться с ней, поцеловав впервые. Она сама позвонила мне:

Он пожал плечами. Я не понимал, имеет ли это для него какое-то значение и обсуждала ли Эллисон с ним вопрос денег.

— Что с тобой стряслось? Ты жив?

— Лес когда-нибудь оставался на ранчо? — спросил я.

И я рассердился на нее за то, что она так беззаботно относится к моему разочарованию. Но она не была беззаботна. Она любила меня. И, должно быть, содрогалась при мысли, что я мог бы так же непростительно бросить ее.

Брент неохотно кивнул.

Тот нескладный подросток с красными от слез глазами — брат Агаты — оперся о край гроба, чтобы встать. Должно быть, он долго простоял на коленях и суставы его затекли. Ему пришлось сделать усилие, чтобы подняться. Он был еще совсем юн. Агата обернулась на него, заметив рядом движение, и они едва взглянули друг на друга. (Пресенсия сжала свои руки.)

— Однажды. После концерта я следовал за ним по дороге, и он выехал на обочину, не справившись с управлением — слишком много выпивки и таблеток. Мне пришлось уговорить его переночевать здесь. Он не слишком обрадовался. В ту ночь он много говорил о самоубийстве.

— И как ты его успокоил?

Откуда-то сверху, оглушенный звоном в ушах, словно находился на огромной высоте, Асис равнодушно посмотрел на нее, хотя ему показалось странным присутствие здесь этой роскошной женщины с чуть надменным, бесстрастным лицом, которая скользнула по нему глазами. Кое-кто из соседей уже ушел, а те, что остались, перешептывались у окна между собой или же перебирали четки. Эта молодая женщина стояла на коленях и вместе с тем нет. Она лишь сохраняла позу — по-видимому, не молилась и не страдала, даже не делала вид, что молится или страдает. \"Зачем она здесь?\" Она не принадлежала к их кругу. Пришла в сопровождении молодого сеньора, а мать не спускала с него, с Асиса, настороженного взгляда, слегка приподнявшись в кресле. \"На очень богатой сеньоре. У них была дочь...\" Он направился к двери. Ноги не повиновались ему, суставы затекли. Унижение осушило его слезы.

Брент ударил по струнам.

Он пошел на кухню, налил себе стакан воды. (У них была дочь.) Смотрел, как льется вода из крана. \"Носил ли ее отец на руках? Как часто видел ее? Он никогда о ней не говорил\". Агата проводила его взглядом, когда он выходил, и догадалась, что он спасался бегством. Его длинные руки торчали из рукавов, ставших ему короткими. Она подумала: \"Благородный. У него хорошее лицо\". И помимо воли опустила глаза на покойника. Фройлан заметил, как она резко вскинула голову и отвернулась к окну, на мгновенье закрыв глаза, и задышала часто-часто, будто ей недоставало воздуха. И в ту минуту, как он склонился к ней, чтобы поддержать, обратила к нему свое бледное лицо и иссиня-черные глаза и спросила (голос ее прозвучал громко, безжалостно, отчетливо):

— Рассказал, что и сам через это прошел.

— Когда мы уйдем?

Он спел еще одну песню. Я выпил виски. Мои ноги приятно онемели, и я наслаждался пением Брента Дэниелса. Впервые за последние дни мне было хорошо и спокойно. Я перестал думать о том, хочу ли быть частным детективом с лицензией, преподавать в колледже или стать неоновой леди с синей бородой из Cirque du Soleil.[136]

Он помог ей встать на ноги. Что-то взволновало ее, встревожило. Она провела рукой по коленям, слегка приподняв юбку. Прошла мимо Пресенсии, которая больше не смотрела на нее, а устремила взор на пол и у ее губ залегла скорбная складка. Фройлан замедлил шаг возле Пресенсии и, склонившись к ней, печально прошептал:

Между песнями мы с Брентом еще немного поговорили. Казалось, наша беседа шла на двух языках, от пения к беседе, пока мы оба не перестали чувствовать разницу. Потом Брент начал исполнять чужие песни — «Серебряные крылья», «Потускневшая любовь», «Ангел, летавший слишком близко к земле».

— До свидания. Я приду к четырем.

Он напомнил мне о коллекции дисков моего отца. И да простит меня бог, иногда я ему подпевал.

(Вернись. Вернись! Скажи что-нибудь своему отцу. Прикоснись к его савану. Поцелуй маленький крестик четок... У него такие же пальцы, как у тебя, с такими же четко очерченными суставами. Только почернели и разбиты. Больно ли ему было?.. Вернись. Вернись! Какая разница, что об этом скажут! Склонись к нему. . Даже если бы он никогда не любил тебя, не уходи так. Ты будешь раскаиваться. Тебе же будет хуже. Вернись, Агата!)

Дальнейшее происходило как в тумане, но я помню, как сказал:

Как быстро кончился коридор. Он слишком короткий. Мальчик появился в дверях слева.

— Лес постоянно всех обманывал. Его не стоит защищать.

\"Он плакал. Он может плакать, потому что его любили. Маленькой я попросила, чтобы мне принесли брата. И вот он родился, при жизни моей матери...\"

Мне хотелось посмотреть на Брента, чтобы увидеть его реакцию, но я сидел с закрытыми глазами и получал от этого удовольствие.

Она выпрямилась. Перед ней была дверь.

— Я уже очень давно перестал думать о защите, — сказал Брент.

(Обращаясь к пресвятой деве Росарио: \"Прости!\")

У него был грустный голос, но гитара звучала весело и сильно.

\"О чем думает Фройлан? Он удивительно вел себя. По отношению к моему отцу. . Чего-то ждет от меня. Нет. Кто вернет мне то, что было утрачено?.. Вернись\".

Он запел что-то про дождь — последнее, что я запомнил.

Они вышли из темной прихожей на светлую площадку широкой лестницы. Позади нее слышались шаги Фройлана. Если бы она была одна... Если бы никого не было... Она, не задерживаясь, спустилась по лестнице, твердо ступая, чтобы слышать стук своих каблуков, ударявшихся о влажное дерево недавно вымытых ступенек.

Солнце заливало своими лучами тротуар перед домом. Они перешли на другую сторону улицы. Агата посмотрела на свои часы и сказала:

Глава 43

— Скоро уже два.

Я проснулся с ощущением, что кто-то выкачал из меня всю жидкость. Во рту пересохло, глаза горели, мозг и вовсе казался выпотрошенным. Когда я повернул голову, все вокруг стало белым, и я с некоторым опозданием понял, что испытываю боль.

Фройлан взял ее под руку, и они спустились по наклонной улице. Земля уходила у нее из-под ног, словно была мягкой... (Но она ни за что не призналась бы ему в этом. Звездочки, искорки, золотистые, ослепительно голубые.)

Я сел на металлической койке и потер лицо в том месте, где оно прижималось к простыне. Одна из желтых занавесок была отодвинута, и свет лился прямо мне на грудь.

\"Нет, ей не кажется. Она еще не совсем была уверена, но вроде бы...\"

И вдруг подумала: \"Впервые я почувствовала головокружение возле моего отца\". Но тут же возникла другая мысль: \"Возле покойника. Не принесло бы это несчастья\".

Постепенно я начал различать и другие предметы — складной карточный столик с ведерком, наполненным столовым серебром, деревянную кровать с торчащими пружинами, настенный календарь «Плейбой», все еще раскрытый на странице «Мисс Август». Внутри стены в квартире-сарае оказались такими же, как снаружи, из грубого дерева, выкрашенного в красный цвет. На них висели несколько картинок, прибитых гвоздями. Над крошечной раковиной торчал нож для мяса. Плиты, да и кухни как таковой, не было. Только электроплитка, кофеварка и маленький холодильник.

Она шла, опершись о руку мужа, но Фройлан, должно быть, приписывал ее слабость совсем другой причине. В ней что-то разрывалось, что-то зрело. Она захотела ребенка. Захотела неистово, всеми фибрами своей души.

Возможно, когда-то здесь жила женщина, но доказательств тому не осталось.

\"Пусть будет сын. Хочу сына\".

Я попытался встать.

И повторил попытку.

Она не искала защиты у Фройлана. Впервые после замужества она вдруг поняла, что дети — это не куклы, а человеческие существа, которые являются плодом всей нашей жизни, с самого детства.

Когда мне наконец удалось осуществить задуманное, я понял, куда ушла вся жидкость из моего тела. Я огляделся.

\"Он будет самым счастливым в мире. Все, чего не имела я...\"

За занавеской для душа находился крошечный туалет. Все стояло впритык. Раковина нависала над унитазом, душ был приделан к потолку, так что хозяин квартирки мог пользоваться туалетом, принимать душ и чистить зубы одновременно.

И с этой самой минуты она страстно захотела родить ребенка. И чтобы он был непременно мальчиком.

Я совершил только первое из упомянутых действий.

\"Хочу стать матерью\", — подумала она, потому что знала: на сей раз все будет по-другому.

Жизнь. Маленькую жизнь, идущую от нее к этому зарождающемуся существу, — вот что она давала взамен смерти.

Только после того, как я порылся в аптечке в поисках аспирина, мне удалось обнаружить следы жившей здесь прежде женщины — оранжевые бутылочки с лекарствами, не меньше десяти, на всех выцветшая надпись: «Марла Дэниелс». Инсулин А, витамины для беременных, метформин.[137] Еще несколько препаратов, о которых я даже не слышал. Некоторые были распечатаны, словно жена Брента принимала их сегодня утром. Складывалось впечатление, что за последние два года аптечку ни разу не открывали. В углу, за флаконом с белыми таблетками метформина лежало детское зубное кольцо в пластиковой упаковке. Я взял его. Маленькие блестящие фигурки, ромбы, квадраты и звезды, плавали в жидкости внутри пластикового кольца, инертные и стерильные.

— Ты встал, — послышался из-за моей спины голос Брента Дэниелса.

Я закрыл аптечку.

Когда я обернулся, Брент изо всех сил старался не замечать того, что я делал, и теребил край занавески.

XVI

Его волосы успели высохнуть, лицо было чисто выбрито. Если бы не глаза, я бы в жизни не сказал, что он выпил так же много, как я.

Все разошлись. Настало время обеда. \'Только Пресенсия по-прежнему сидела в кресле, да ее сын примостился на маленьком стуле возле гроба. Он то смотрел на конус света, проникавший сквозь створки окна, то на своего отца, то в пол. На нее он не смотрел.

— Звонила Миранда, — сообщил он. — Она сказала, что Мило собирается вторую половину дня микшировать запись и мне нужно приехать за ней пораньше. Я, конечно, могу, или…

\"Он даже думать ни о чем не может. Совсем отупел. Слишком много ударов на него сразу обрушилось. Он тоже признал Агату. К тому же ему известно, что к четырем часам придут за телом отца. Бедный мой сын!\"

— Я съезжу за ней.

Она поднялась с кресла и направилась в кухню. Служанка ела, опершись о стол.

Брент кивнул, словно ждал этой плохой новости, и знаком предложил мне следовать за ним. В его квартирке едва хватало места на двоих.

— Вы ничего не приготовили?

Брент открыл дверцу шкафчика, висевшего над холодильником, и вытащил пакет с четырьмя тортильями и банку бобов.

Какой абсурд! До еды ли ей сейчас! Но Асису следовало бы подкрепиться. Самое страшное ждет его впереди. Еда придаст ему немного сил.

— Есть хочешь?

Мой желудок слегка подпрыгнул, и я покачал головой.

\"До свидания\", — сказал Фройлан. У Агаты очень хороший муж. Попадется ли Асису хорошая жена?

Брент пожал плечами и включил плитку. Я посмотрел на прикрепленную к дверце черно-белую фотографию круглолицей женщины с короткими темными волосами, которая с трудом сдерживала улыбку, словно ее щекотали.

\"Я приду к четырем часам\". На похороны. Чьи похороны? Вентуры...

— Марла?

Она приложила ладони ко лбу. Невероятно. Еще только вчера, в это самое время, он вернулся домой, шел по коридору. Никто из нас и предположить бы не мог, что это будет последний полдень в его жизни. Что ему уже не суждено было дожить до следующего дня. О чем он говорил вчера? Какими были его слова? Она не помнила. Она сидела в столовой, когда он вошел.

Брент напрягся и принялся озираться по сторонам, пытаясь сообразить, о чем я говорю. Поняв, что я имею в виду фотографию, он расслабился.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь?

— Нет, моя мать.

— И сколько тебе тогда было лет?

Гораздо легче вспоминаются слова, сказанные им когда-то, чем, те, которые он произнес вчера. Возможно, когда-нибудь потом память ее постепенно, по крупице, восстановит то, о чем он говорил вчера, когда пришел домой и рассеянно ее поцеловал или когда они обедали...

Он понял, о чем я спрашиваю.

\"Когда в тот вечер ты вошел, у меня возникло такое чувство, будто в мое горло вонзили острый нож. Уже ничто не могло бы продолжаться по-прежнему. Либо все должно было встать на свои места, либо оборваться. Обжигающий холод пронзил все мое существо при мысли, что я могу больше тебя не увидеть\".

— Почти двадцать. — И словно он забыл сказать нечто важное, хотя ему приходилось это делать множество раз, сказал: — Миранде шесть.

Что сказал Вентура вчера, поздоровавшись с ней и поцеловав в лоб? О чем он говорил, пока они обедали? Наверное, говорили об Асисе. Они всегда говорили о чем-то, связанном с ним.

Брент бросил тортилью прямо на плитку и смотрел, как она начинает раздуваться и пузыриться. Вероятно, он купил тортилью давно, но она снова будет почти свежей. Только так и следует их подогревать.

Да, кажется он сказал что-то вроде:

— Уиллис не слишком обрадуется, когда ты приедешь за Мирандой, — сказал Брент.

— Уже становится тепло.

— Но ты не против.

А Пресенсия невольно подумала: \"Ты станешь свободнее. Будешь больше бывать дома\".

Он перевернул тортилью, один из воздушных пузырей лопнул, и его края почернели.

Экзамены — самая докучливая пора. Но занятия в университете кончились, и Вентура использовал это время, чтобы писать и читать до самой зари. Он мало публиковался. Она сетовала:

— Может быть, я поем немного, — решил я.

— Почему ты не издашь свои лекции? Те самые, которые читал мне?

Брент ничего не сказал, но достал еще одну тортилью из пакета.

Вентура скептически улыбался.

— Да, я не против, — наконец согласился он. — Отец… — Брент умолк.

—...Твои доклады. Они превосходны. Об этом говорят все, не только я.

— У него непредсказуемый характер?

Она понимала, что своей скептической улыбкой он отдаляет ее от себя.

Брент смотрел на фотографию матери.

—Ты должен опубликовать их. Ты должен это сделать в какой-то мере ради других.

— «Сеньорита Билли», — догадался я. — Единственная песня, которую написала Миранда, она о ваших родителях?

Вентура раздражался, когда она вмешивалась в его дела, но вместе с тем был ей благодарен. Она научилась молчать. Мужчины проводят резкую грань между работой (призванием) и жизнью — жизнь и любовь (любовь как проявление страсти, а не сексуальной потребности) или любовь и семья. В ней же не было никакого раздвоения, потому что все ее помыслы устремлялись к основному стержню ее жизни — Вентуре.

Брент принялся перемешивать бобы.

— Они не то чтобы ужасно скандалили.

Она пришла к этому выводу неожиданно для себя, когда этого меньше всего ожидала. То были тяжкие для него времена. В университете говорили:

— Но шестилетней девочке было страшно.

—Ему нельзя преподавать. Против него собраны материалы для расследования.

Брент посмотрел на меня и позволил гневу слегка разгореться на старом пепле.

Она остро переживала такую несправедливость. Не могла слушать лектора, который его заменил. \"Почему?..\" На лекциях царили шум и беспорядок. Она заметила, как его стали понемногу предавать те самые студенты и студентки, которые им восхищались, восторженно слушали его и бегали встречать у входа в аудиторию. \"Девочки, знаете, что мне сказали?\" — вопрошала та самая Валье, которая когда-то незаметно стащила у него в коридоре фотографию, а потом размножила ее и раздала подругам. Ей тогда даже в голову не пришло предложить эту фотографию Пресенсии, хотя вряд ли Пресенсия взяла бы ее. \"Я в него вовсе не влюблена, да и они тоже. Глупые. Но для меня его лекции — настоящее откровение\".

— Если хочешь что-то понять, представь себе, что чувствует Уиллис, когда слышит эту песню каждый вечер. Поставь себя на его место. Сработает моментально.

— Должно быть, плохо себя вел во время войны.

— Наверное, был на стороне красных.

Я поступил, как посоветовал мне Брент. Попытался поставить себя на место Уиллиса.

— Да, храбрым его никак не назовешь...

Брент добавил немного перца, масла и соли к бобам и, когда над ними начал подниматься пар, выложил их на четыре тортильи, свернул и протянул одну мне. Мы ели в молчании.

Я выглянул в боковое окошко на сарай и трактор. Огромная рыжая кошка спала на сиденье ржавого «Джона Дира».[138] На стропилах сидело несколько голубей. Мой взгляд переместился к потолку.

— А что наверху? — спросил я.

По-моему, в нем есть что-то от приспособленца.

— Чердак. Раньше там была швейная.

— Швейная?

— Как вы можете так говорить?

Брент недовольно посмотрел на меня, ему не хотелось продолжать.

Подруги любили Пресенсию за улыбчивость, рассеянность, простоту. Почему же она сердилась?

— Марла.

Они собирались группками вокруг самых осведомленных в коридорах и в дверях аудитории.

Я вновь занялся тортильей, потом сказал:

— Спроси об этом у кого хочешь.

— Я кое-что тебе расскажу.

Брент ждал, сохраняя полнейшее спокойствие.

— А кто говорил мне, что он был на фронте с националистами?

Может быть, именно его пассивность и заставила меня заговорить. Или похмелье после виски. Возможно, рассказать о делишках Шекли мне было гораздо легче ему, чем Миранде. Так или иначе, но я выложил Бренту Дэниелсу почти всю историю о пиратских дисках Шекли, Джине Краусе и о том, как люди, знавшие о махинациях Шекли, начали по разным причинам исчезать.

Брент слушал молча, продолжая жевать тортилью, как будто моя история не произвела на него ни малейшего впечатления.

— Не может быть. На фронте...

— Не нужно ничего рассказывать Миранде, — попросил он, когда я закончил. — Сейчас это просто убьет ее. Подожди, пока она закончит записывать свою программу.

— Возможно, Миранде угрожает опасность. Кстати, и тебе тоже. О чем ты спорил с Джином Краусом на вечеринке?

Брент усмехнулся.

И действительно — это никак не вязалось сего отсутствующим видом.

— Джин способен спорить по любому поводу. Но из этого вовсе не следует, что он убьет меня или кого-то из моей семьи.

— Надеюсь, ты прав. Надеюсь, Лес не принесет вам удачу, которую он принес Джули Кирнс. И Алексу Бланксиглу.

—...Вероятно, преследовал какие-то свои цели.

В глазах Брента снова начали собираться тени.

— Миранде об этом знать не нужно.

— Но тебя мои слова не встревожили. И не беспокоят проблемы, причиной которых стал Лес.

\"Как они могут так жестоко судить его? Ведь вчера еще они его любили, мчались навстречу, чтобы взять его портфель, когда он шел по этому самому коридору, с точно таким же непостижимым выражением лица, а какая-нибудь из них подкарауливала его у входа на факультет, чтобы проводить до аудитории, и окидывала нас победоносным, самодовольным взглядом. Я ждала его в аудитории. Их поведение казалось мне недостойным, несерьезным\".

Брент медленно покачал головой.

Я не понимал его. Возможно, он лгал. Или говорил правду. Долгие годы страданий сделали его лицо жестким и закрытым.

Однажды Пресенсия спросила Вентуру о чем-то во время лекции, и, хотя встала со скамьи, ее почти не было видно из-за спины студента, сидевшего впереди.

— Мне трудно переносить других людей, — наконец сказал он и посмотрел на грубые красные стены своей квартирки.

— Как вы сказали? Говорите громче!

Я просидел несколько секунд, прежде чем сообразил, что он только что предложил мне уйти.

Все обернулись к ней, улыбаясь. Она повторила громче, заглатывая окончания слов еще больше, чем обычно. Вентура, казалось, напряг весь свой слух, чтобы услышать ее.

— У него очень богатая жена. Потрясающая женщина. Мои родители с ней знакомы.

Глава 44

К тому моменту, когда я встретил Миранду у выхода из студии «Сило», появился новый холодный фронт и застыл над Остином, накрыв его влажным покровом серых туч, словно пропитанным потом одеялом с электроподогревом. Семьюдесятью милями севернее Вако, скорее всего, царила прохлада, и люди там чувствовали себя комфортно.

Юнцы, которые чувствовали себя ущемленными от того, что все красавицы курса были влюблены в профессора и с ними обращались как с молокососами, теперь оказались отомщенными. И обрели уверенность в том, что будущее за ними, а не за этим пожилым мужчиной, да к тому еще лишенным мужества.

Мило Чавес был слишком занят, чтобы поговорить со мной. Он и один из инженеров прилипли к аппаратуре, с благоговением вслушиваясь в новые записи, которые Миранда сделала за два последних дня.

— Неужели тебе нравится мужчина, неспособный сражаться с оружием в руках?

— Пятнадцать дублей, — пробормотал Мило, обращаясь ко мне. — Пятнадцать проклятых дублей «Сеньориты Билли», а сегодня она спела ее с первой попытки. Господи, Наварр, возможность записать этот диск — лучшее, что с нами произошло.

Он положил руку на маленький микрофон «Боуз»,[139] как будто благословлял его.

— Он не из тех людей, у кого душа нараспашку. Наверняка путался с красными.

Чавес разрешил мне отвезти Миранду в Сан-Антонио, если я вовремя доставлю ее обратно. Миранда сказала, что умирает от голода, и предложила поесть по дороге в город. Я ощутил укол совести и позвонил своему брату Гарретту с предложением присоединиться к нам. К несчастью, тот так и сделал.

Когда мы добрались до «Тексикали гриль», Гарретт уже занял один из столиков снаружи. Он завел свое кресло под металлический зонтик, и попугай лениво прогуливался по его плечу. Дэнни Янг, владелец кафе, сидел напротив, развернув стул задом наперед. Он был давним другом семьи, связанным с Наваррами через родственников в Южном Техасе, которых я почти не помнил.

— Как вы можете так говорить? — возмущалась Пресенсия.

Много лет назад Дэнни перевел свой ресторанный бизнес из Кингсвилля в Остин и решил даровать себе двойную степень по альтернативной политике и гамбургерам. Он заявил, что половина Остина, находящаяся ниже реки Колорадо, должна отделиться от засилья яппи на севере, поэтому поднял в качестве флага зеленую футболку размера XXXL над «Тексикали» и начал называть себя мэром Южного Остина. Мне думается, что политическая платформа Дэнни состояла из печенья, сальсы и мексиканского пива. Я сказал ему, что не возражаю, если тот в любое время аннексирует и Сан-Антонио.

Ладони Дэнни занимали большую часть спинки стула, седеющие каштановые волосы были собраны в хвост, а когда Гарретт сказал что-то относительно перемещения «Самсунг электроникс» в Остин, Дэнни рассмеялся, блеснув серебром зубов.

— За что купили, за то и продаем.

— Привет, братишка. — Гарретт помахал мне рукой и, заметив Миранду, пробормотал: — Проклятье.

Она заранее оделась для пятнадцатиминутного выступления в «Хэллоуин шоу» у Роберта Эрла Кина в оранжевую с белым клетчатую блузку из хлопка, черную юбку, коричневые сапожки и украшения из серебра. Волосы и макияж были в идеальном порядке. В большинстве случаев я бы сказал, что это слишком по-техасски на мой вкус, но сегодня Миранда меня вполне устраивала.

— Без всяких доказательств, без фактов... Он выше всего этого.

Пожав руки Гарретту и Дэнни, я попытался представить Миранду, но Дэнни сказал:

— Не скажи, милочка. Никто не остается в стороне. Что посеешь, то и пожнешь.

— Мы вместе играли «джем».

— Пока убивали моего брата, он систематизировал свои соразмерности.

Миранда рассмеялась, обняла Дэнни и спросила, как продвигается его игра на стиральной доске.[140] Дэнни в ответ сказал, что ему очень понравилось ее недавнее выступление на Шестой-стрит.

— Да откуда ты знаешь?

Гарретт не сводил глаз с Миранды, и ему никак не удавалось закрыть рот.

— А ты знаешь, что это не так?

Попугай с опаской посматривал на меня, словно у него оставались смутные воспоминания о менее приятных временах до Джимми Баффетта и марихуаны.

— Еще одна сторонница нашлась. Чем он вас заворожил?

— Любопытный ублюдок, — пришел он к заключению.

Кровь прилила к щекам Пресенсии. Она негодовала:

Дэнни еще раз обнял Миранду и спросил, что мы будем есть. Гарретт сообщил, что мы будем есть все подряд, в особенности «Шайнер бок». Мой желудок помчался вскачь, напомнив о количестве виски, выпитом накануне.

— Ну уж нет, — ответила она, — нечего делать из меня дурочку. Я не верю всем этим россказням.

— Мне чай со льдом, — уточнил я.

Раскаркались, как вороны... Считаете ложью то, что еще вчера...