А даже если ее разговор не перехватят враги (кем бы они ни были) – чем, спрашивается, ей может помочь Валерочка? Как он, даже с его огромными связями в дипломатических и разведческих кругах, сумеет протянуть руку помощи беглянке без документов, подозреваемой в совершении уголовных преступлений на территории чужого государства?
«У меня хороших нет, — хотелось ответить, — белиберда какая-то получается в основном».
И потом, ей почему-то казалось, что, если она выйдет за порог виллы Зета, ей и вправду не будет пути назад. Каким уж конкретно образом, Таня не знала (может, у него всюду видеокамеры скрытого наблюдения натыканы?), но она практически не сомневалась: нарушишь установленный Зетом порядок – он проведает. И не даст ей никакого нового шанса – выгонит, и все. А вновь оказаться на улице – без денег, без документов, разыскиваемой полицией – Тане очень не хотелось.
Но я твердо пообещал:
И она усмиряла свой порыв к действию. И сдерживала желание быть независимой. Ради того, чтоб не попасть в тюрьму, можно и потерпеть.
— Обязательно!
Единственное, что она проделала, воспользовавшись очередной отлучкой вьетнамца, – уничтожила всяческие следы головы горгоны и ее содержимого. Татьяна не раз спрашивала себя: правильно ли она поступает с гипсовой Медузой и письмом Чехова, и всякий раз внутренний голос не просто подсказывал – он кричал: да! Поэтому голову, до поры хранившуюся в ее комнате, она раздробила на мелкое крошево и закопала ее на заднем дворике виллы вместе с тубусом из-под сигары, в котором хранилось письмо. Двор Зета представлял собой далеко не образец садоводческого искусства: ни Нгуен, ни сам хозяин не появлялись там днями напролет, поэтому Татьяна надеялась, что свежезакопанную ямку никто не заметит. А само взрывоопасное письмо Костенко девушка там же, на заднем дворе, сожгла. Единственное, что осталось: координаты смертельной бомбы – в блестящую Танину память эти двенадцать цифр впечатались намертво: не забудешь, не сотрешь, не выжжешь!
— Конечно, — поддержала она меня в моем рвении, — а то где я ее возьму — вашу книгу?
Больше никаких отступлений от размеренной, словно в хорошем санатории, жизни на вилле Зета не случалось. Таня заставляла себя спокойно читать Ивлина Во в оригинале или подолгу беседовать с Нгуеном: вдруг тот проговорится, выдаст, в чем истинная суть Зета, каково его настоящее лицо? Однако развести вьетнамца получалось лишь на краеведческие или кулинарные темы.
— Еще бы, — снова согласился я, — где в наше время книгу достанешь!
Тут она удивительным образом различила некоторую иронию в моем голосе и уверенно парировала:
И все-таки Татьяне не давало покоя ее нынешнее состояние. Она размышляла, беспрестанно ломала голову: а чем она может помочь себе сама? Как она – в своем стиле, не надеясь ни на кого – сумеет выбраться из переделки, в которую, благодаря неугомонному характеру и несчастливому стечению обстоятельств, опять попала?
— А мне некогда по книжным магазинам ходить!
Это да, это да. А то я не понимаю проблемы трудового человека. Я сам могу сходить в магазин и принести оттуда книгу с автографом, чем же мне еще заниматься.
* * *
Пересказывал я все это, напомню, Михаилу Елизарову. В ответ Миша сказал, что в его списке любимых вопросов наиболее ценен следующий: «О чем пишешь, Миш?»
Ангелос и Спирос провернули целую интригу ради того, чтобы в субботу их отпустили на дальнюю рыбалку одних. Ангелос регулярно и методично, всю неделю напролет, сверлил по этой теме мозг родительницы. Спирос действовал тоньше: без понуканий и пререканий мыл посуду и даже сходил с бабушкой на рынок, помог пакеты нести.
Так нечитающий человек поддерживает разговор с писателем — чтоб, типа, было о чем поговорить.
Нет, мальчикам и раньше, конечно, лодку доверяли, но позволяли рыбачить только на виду, в той бухте, на берегах которой расположился их городок. Теперь же друзья собрались за мыс – туда, где промышляли взрослые, а также парни постарше. Конечно, там улов был – не сравнить!
Я тоже этот вопрос очень люблю.
Упорство и настойчивость принесли плоды. Родители Спироса сдались первыми, еще в четверг. Правда, его бабушка (мамина мама) активно возражала, но ее доводы только подхлестнули отца не менять принятое им решение: мальчика отпустить! Родительница Ангелоса капитулировала в последний момент, вечером в пятницу, когда оба парня уже извелись.
Вы читали книги Михаила Елизарова? «Ногти», скажем? Или «Библиотекарь»? Можете сказать, про что он пишет? Про ногти? Про библиотекарей?
И вот ранним утром в субботу с заранее проверенными снастями, с термосами с кофе и завернутыми в фольгу бутербродами, парни на лодке семьи Спироса вышли из порта. Сердца их бились в упоении, а душа переполнялась восторгом: они становились взрослыми!
— Александр Сергеевич, да ты писатель! О чем пишешь?
Еще было темно, когда юные рыбаки заняли заветное место в защищенной от постоянного северного ветра необитаемой бухточке, где в это время года по утренней зорьке великолепно брала ставрида. Едва развиднелось, парни уже забросили снасти: лески с огромным количеством крючков и блесен. Всем известно, сколь глупа ставрида – чтобы ее поймать, не нужна даже наживка.
— Про разное. Исторические вещи есть: про капитана и его дочку. Есть про негра одна книжка, но еще не законченная. Про дворянство пишу. Про статских советников иногда…
— Лев Николаевич, да ты сочинитель? Про что книги-то?
Вскоре небо слегка посерело, а юные рыбаки вытащили в лодку первый улов – штук тридцать ставридин. И тут Ангелос посмотрел в сторону берега, присвистнул и прошептал: «Глянь, Спирос!» – и указал рукой на берег. Спирос обернулся и увидел: на скалах, находящихся от них лишь в паре кабельтовых, неловко, боком, наполовину в воде, застыл белоснежный катер. Даже одного взгляда в сероватой утренней дымке хватило, чтобы понять: произошло кораблекрушение. Возможно, на катере находятся люди, нуждающиеся в помощи (подумал Ангелос). Возможно, на нем есть сокровища (предположил про себя Спирос).
— Про войну есть несколько маленьких рассказов и один большой роман. Но в этом романе не всегда про войну. Там много других событий: охота, шампанское пьют, еще разное другое… Есть про адюльтер роман. Там, кстати, про скачки немного. Для детей тоже пишу… разные познавательные сказки. Сейчас просто пишу размышления… Исповеди в том числе…
Так или иначе оба мальчика быстро свернули снасти. Спирос стал дергать стартер мотора, невзирая на то, что отец просил идти по возможности все время на веслах и заводить движок только в самом крайнем случае: уж больно дорогой стала солярка. Но теперь наступал тот самый крайний случай, разве нет?
Сказать, что я или Елизаров очень сильно страдаем от таких вопросов, это, право слово, смешно. Никто не страдает, конечно.
Мотор завелся. Совершив лихой разворот, Спирос направил лодку к берегу, прямо к потерпевшему бедствие катеру. На белом судне, лежавшем на боку среди скал, никто не подавал признаков жизни. «Вдруг катер пуст? – стремительно проносилось в головенке Спироса. – И никому не принадлежит? И никто не заявит на него права? Тогда он станет моим! Мы с отцом его починим! Заделаем пробоины – если они есть, ведь такая посудина огромные миллионы стоит – не меньше пятисот тысяч евро!»
В азарте мальчик подлетел на своей лодчонке почти к самому катеру. Заглушил движок. «Бросай якорь, Ангел! – скомандовал Спирос. – А не то прибой нас выкинет!»
Он всегда был ведущим в их дуэте, он всегда быстрее Ангелоса соображал и действовал, и тянул друга за собой. А тот смирился с ролью ведомого – зато он больше знал, и читал, и придумывал более интересные приключения. Вот и сейчас: он не исключал, что на катере есть раненые, и тогда он, наверное, сможет оказать им первую помощь, а потом они со Спири доставят их на своей лодке в больницу и станут героями газетных статей и телевизионных репортажей.
Спирос стал лихорадочно раздеваться. Совсем развиднелось: темно-серый воздух и море превратились в светло-серые, а макушка горы над ними даже окрасилась в солнечно-рыжий цвет. Мальчик скинул с себя одежду и в одних плавках лихо прыгнул в воду. Уже давно никто не купался, но вода еще была теплая, даже утром – во всяком случае, теплей, чем воздух. Осеннее море ласково – Спирос хорошо это знал.
Ангелос отдал якорь и неотрывно смотрел на друга: тот уже доплыл до катера. Вот он встал на подводную скалу у белого борта посудины (вода оказалась ему по пояс). Затем схватился за леер накренившегося в его сторону катера. Цепляясь за палубу, перелез в кокпит. Исчез внутри…
И вдруг до Ангелоса донесся отчаянный вопль друга. Вопль, от которого у него мурашки пробежали по спине, а волосы на руках встали дыбом. Вслед за криком на палубу чужого катера вылетел Спирос. Даже издалека было видно, что глаза у него словно превратились в огромные плошки.
Спирос поскользнулся, сорвался с дыбом стоящей палубы, хрястнулся плечом о леер, плюхнулся в воду. И диким кролем, отчаянно молотя руками, припустился к лодке. Ангелосом не надо было командовать (он ведь иногда слушался указаний друга, только чтобы доставить тому приятное). Вот и сейчас он самочинно сообразил, что надо выбирать якорь и заводить мотор. Он успел сделать и то, и другое и даже немного подплыть в сторону несущегося в воде Спироса. Но приятель не то что не оценил – даже не заметил его подвига. Он подтянулся за борт, перегнулся и плюхнулся в лодку, тяжело дыша.
Ангелосу не надо было также приказывать, чтобы он, не глуша мотор и не экономя солярку спиросовского папани, развернул лодку и взял курс на дом. Он понимал: чем скорее и дальше они уберутся от чужого катера – тем лучше. Мальчик только тихо спросил у приятеля: «Что там?» – и сердце его в ожидании ответа заныло то ли от восторга, то ли от ужаса. А Спирос, отдышавшись наконец, выдохнул:
– Там мертвяки. Двое. Мужчина и женщина.
– Как – мертвяки? – со щемящим и каким-то отвратительным самому себе любопытством спросил Ангелос. – Утопленники?
– Нет, – покачал головой друг. И прошептал: – Их убили. Они все голые и в ранах. А кровищи там!..
И тут его вывернуло наизнанку, он даже не успел перегнуться за борт, чтобы не испачкать лодку.
* * *
Отношения Тани с Зетом складывались… Да никак они, откровенно говоря, не складывались!..
Утвердив в первые пару дней свое моральное и интеллектуальное над ней превосходство и ее от него зависимость, мужчина успокоился. А Татьяна благоразумно не ставила его лидерство под сомнение, не нарушала установленных им правил. Поэтому по вечерам, когда они сходились в столовой ужинать, вещал в основном Зет.
Он оказался великолепным рассказчиком. За бутылкой хорошего вина или попивая в качестве диджестива виски или коньяк с сигарой, Зет повествовал о своей жизни: как учился в Штатах, как, вернувшись в Грецию, начинал и ставил на ноги свой бизнес, как боролся с конкурентами и управлял подчиненными. Порой декламировал вслух стихи – Йетса или Уитмена на английском, и даже Гомера на древнегреческом. Татьяна поражалась и даже слегка завидовала его памяти и мощному интеллекту. Пушкина (к примеру) в столь же впечатляющих объемах она припомнить не могла.
Просто этот разговор подтолкнул меня ко вполне элементарным размышлениям о нечитающих людях вообще.
Но художественным чтением их вечера и заканчивались. Никаких поползновений для того, чтобы залучить девушку в кровать, Зет не предпринимал, и это – после недвусмысленных предложений, прозвучавших в первый же день, – выглядело даже удивительно.
Они ведь не только успешно демонстрируют дурной вкус.
Порой они вместе смотрели по телевизору новости – Би-би-си и, чтобы Татьяне было понятно, местный канал на английском. Вот и в субботу, девятнадцатого октября, захмелев от еды и вина, Таня одним глазом, откинувшись в кресле, следила за мировыми и европейскими новостями… А потом – всю ее расслабуху как рукой сняло. Едва Зет переключился на местный канал, Садовникова подпрыгнула, словно ужаленная.
Литератор Павел Басинский сказал на днях очень серьезную вещь, которую я все как-то не решался произнести.
На экране красовался белый катер. Тот самый катер, на котором она путешествовала вместе с французами. Он лежал на боку, на скале, на берегу безлюдного острова. Диктор за кадром повествовал:
«Нечитающие люди — это низшая каста», — заявил Басинский.
– …был обнаружен сегодня на севере острова Китира. Внутри катера находятся обезображенные трупы мужчины и женщины. Документов при них не найдено, проводятся мероприятия по установлению их личности. В полиции нам подтвердили, что на телах погибших обнаружены многочисленные ранения. Такое впечатление, заявили следователи, что перед смертью убитых жестоко пытали. Журналистам также дали понять, что, возможно, страшная находка имеет связь с происшедшим в начале нынешней недели разбойным нападением на аукцион в Афинах…
Я все берег себя от этого, самому мне противного, писательского, или, возьмем шире, интеллигентского высокомерия, которое, к слову сказать, никогда мне и не было свойственно, хотя бы потому, что не интеллигентом, ни тем более интеллектуалом я себя не считаю вовсе. Но, вслушавшись в аргументацию моего старшего сотоварища, я окончательно понял его простую и очевидную правоту.
Заметив реакцию Тани – странно было бы ее не заметить, она побледнела как полотно, – Зет прозорливо спросил:
Басинский говорит о том, что спрос на людей, способных читать и понимать, писать и внятно излагать текст, всегда будет очень высок. В любой сфере человеческой деятельности.
Если человек видит свою будущность не в качестве разнообразной прислуги, а в качестве субъекта, управляющего пусть не миром, но хотя бы его частью, ему от этого никуда не деться. Он будет читать. Более удобного способа упорядочить свои представления о мире еще не придумано.
– Это что, твои подельники?
Остальные могут словить короткое счастье, например, в роли «быков», получить свою сауну с б…ми, которые, кстати, тоже не очень читают, хату — в случае долгой форы — с ремонтом, ну и ключи от «бэхи», в обществе которой «бык» будет сфотографирован на свой двухметровый надгробный памятник.
И ей ничего не оставалось делать, как кивнуть. На ее глаза навернулись слезы.
Хороший человек, не спорим, вполне может ничего не читать. Умный человек, тем паче государственный муж, не читать не может. Более того, запас гуманитарных знаний — одна из немногих вещей, которая позволяет отличить чиновника от политика.
Два трупа на катере – хоть их, щадя чувства зрителей, показали лишь мельком – явно были Мадлен и Жан-Пьер.
Иногда, на какой-то срок, выигрывают чиновники, но в конечном итоге их всегда съедают либо «чикагские мальчики», либо недоучившиеся, но очень начитанные семинаристы.
Но кто их убил? Почему? За что?
Дремучее быдло никогда не оказывается на вершине власти — хоть политической, хоть экономической, хоть финансовой.
* * *
Мне попался недавно в руки русский список «Форбс»: я обнаружил там четырех миллиардеров, знакомых мне лично. Не скажу, что это самые приятные или самые честные люди из числа известных мне, но как минимум они начитанные люди.
В ту ночь Таня долго не могла уснуть. Все думала и вспоминала бесшабашную троицу, с которой она пустилась в путь с острова Серифос… И их неожиданное превращение в настоящих коммандос на острове Фолихандрос… И то, как они спасли ее от неминуемой гибели от рук Костенко, и их лихой бейс-джамп в ночные черные воды Эгейского моря. И то, как Жан-Пьер разводил Татьяну – уговаривал присоединиться к их команде и пожить настоящей авантюрной жизнью… И ведь она ему почти поверила, а на деле троице всего лишь требовался сообщник, которого они собирались подставить в аукционном зале… И вот теперь убит Жиль, и двое других тоже… Вся троица мертва… Осталась одна она…
Да, свои миллиарды они получили никак не благодаря Достоевскому или Набокову, но — странный парадокс — все они знают и о первом, и о втором, и еще о том, чем Томас Манн отличается от Генриха Манна. И я далеко не уверен, оказались бы они в этом списке, если б думали, что «Муму» написал Тургенев, а памятник почему-то поставили Гоголю.
Кто убил французов? Кто отыскал Жан-Пьера и Мадлен? Кто охотился за ними? Может быть, те же самые люди теперь подбираются к ней, Татьяне?..
Далеко в историю мы ходить не будем, но всякий может полистать на досуге энциклопедию, чтобы выяснить, что мужи, определившие ход человеческой истории, сплошь и рядом то изучали философию, то писали стихи, то любили театр… ну и так далее, так далее и еще далее — все так же.
Окно в Таниной спальне было приоткрыто: она любила спать в прохладе и ненавидела кондиционеры. Вдруг она расслышала со двора тихий шорох: нет, это не ветер шелестел длинными листьями пальм, и не кошка пробиралась в кустах. Похоже было на легкую пробежку человеческих ног.
Даже бунташные крестьянские (на самом деле — казачьи) вожди, и те были людьми серьезной выделки. Иван Болотников при ближайшем рассмотрении оказывается блестящим авантюристом, разговаривающим на нескольких языках, к тому же отлично владеющим той разновидностью устной речи, что выдает человека вдумчивого и книжного. Разин так вообще долгое время был дипломатом и говорил то ли на шести, то ли на семи языках — он был элитарий своего времени, а не только кровавый отморозок.
Садовникова мгновенно выскользнула из постели и бросилась к окну. Чуть отвела штору и успела заметить, как черная человеческая тень почти неслышно несется вдоль дома к заднему крыльцу.
Во власть, да, могут попасть злые, ограниченные, даже ненормальные люди, но и они, как правило, умели читать, и прочитали все, что надо, к тому моменту, как попасть наверх. Напомнить, где учился Пол Пот? В Сорбонне. Ходил там с книжкой под мышкой.
К счастью, ни одним Потом и Полом строилась мировая цивилизация.
Медлить было нельзя. Таня, в одной майке (дешевые подарки Зета сгодились в качестве ночных рубашек), босиком бросилась по коридору к спальне хозяина дома. Плевать на приличия!
Так или иначе, она строилась ценителями слова. Потому что слово это…
Не постучав, она распахнула дверь в комнату Зета. Он не спал, высоко сидя в подушках, читал в свете ночника Библию, в левой руке его были четки. При виде Тани лицо его озарила довольная усмешка, он готов был произнести нечто вроде: «Я рад, что ты наконец-то пришла!» – но девушка резким движением прижала палец к губам и едва прошелестела:
…это все, что мы сможем произнести в свое оправдание.
А мне хотелось бы заметить лишь одно: в словосочетание «низшая каста» ни я, ни, смею вас уверить, Басинский не вкладываем никакого отрицательного смысла.
– В саду какие-то люди. Они пошли к заднему крыльцу.
Можно придумать какое-то другое определение — это просто первым попалось на язык.
И тут вальяжный и довольный собою Зет преобразился. Его лицо в мгновение стало собранным, он одним рывком, совершенно бесшумно, вскочил с кровати, распахнул тумбочку и достал оттуда пистолет. «Ох, кто же он на самом деле, этот торговец оливками?! – мелькнуло у Татьяны. – Зачем ему пистолет в спальне?»
Мой дед по материнской линии, рязанский крестьянин Николай Егорович, за всю жизнь прочел одну книгу — и был прекрасным человеком, настоящим крестьянским работником, к слову сказать, с почти поэтическим восприятием мира.
Зет как был, лишь в шелковой пижаме и босиком, сжимая одной рукой пистолет, другой нажал на кнопку мобильника. Татьяна даже не заметила, откуда он взял телефон – аппарат у него что, под подушкой лежал?.. Зет еле слышно проговорил в трубку: «Нгуен, тревога, атакуют дом, кажется, пытаются войти с заднего крыльца».
Мать моя как-то спросила у него, почему, пройдя всю войну, получив несколько боевых медалей, он так и не вырос толком в должностях и званиях. «А я неученый, — ответил дед, — один класс закончил. Читать и писать научился только после войны».
И тут снизу, с первого этажа, раздался едва различимый хруст стекла, а потом уже в доме, в холле, послышался легкий шелест шагов.
…но так и не привык ни читать, ни писать, добавлю я.
Наверное, у Ломоносова дед тоже не читал. И у Есенина. И у маршала Жукова.
– Живо к черной лестнице, а потом вниз, в гараж, – прошептал Зет Татьяне, – я тебя прикрою, выходи из комнаты после меня.
Можно ли сказать, что по отношению к Ломоносову его дед был «низшей кастой»? Наверное, нельзя — по крайней мере, Ломоносов обиделся бы на это.
Ну так придумайте свое определение вместо «низшей касты», и закончим с этим вопросом. Все ведь поняли, о чем речь, и высокомерие тут ни при чем.
И он осторожно, держа пистолет на изготовку, шагнул в коридор. Движения его были по-кошачьи плавными и уверенными – поневоле залюбуешься. Оглянулся направо, налево, показал Тане место позади себя и направил пистолет в сторону основной лестницы, сжав его обеими руками. Девушка на секунду замерла, выглядывая из-за его плеча.
К тому ж едва ли высокомерие — привилегия читающих людей. У них просто больше возможностей проявить свое высокомерие — им чаще предоставляют трибуну для публичного высказывания. Однако ж самое большое количество высокомерных глупцов лично мне приходилось встречать среди людей темных, нечитающих.
И тут на главной лестнице появился человек – он был в черной маске, а глаза его прикрывал какой-то прибор.
В виду того, что свою кромешную глупость им сравнить не с чем, глупцы физически не способны разглядеть и осознать чужой интеллект, они используют свое малоумие как мерило мира и точку отсчета. Причем отсчет идет отрицательный — всякую особь умнее себя они втайне находят раздражающим недоразумением, а тех, кто обладает той же степенью глупости, охотно встраивают в собственный правильный и понятный мир.
Ареал своей жизнедеятельности малоумные и пошлые люди старательно расширяют: к примеру, до размеров аудитории радио «Шансон».
Налетчик заметил Зета, но тот успел его увидеть и выстрелить на мгновение раньше, пуля поразила цель, потому что голова нападавшего дернулась, а секунду спустя раздался шум падающего на лестницу тела. От выстрела, прозвучавшего совсем рядом, в ушах Тани зазвенело – а через мгновение во всем доме погас свет.
И, кстати, не надо думать, что писателей я считаю солью земли и вообще дворянским собранием. Открою вам страшный секрет: большинство писателей люди тоже малочитающие. Они ж писать любят, а не читать.
– О, черт, – сказал Зет, – держись за меня.
Я сам с такими примерами сталкивался не раз и не два, и даже не собираюсь их скрывать.
Но в ту же секунду тяжелый удар обрушился сзади на Танину голову, и она соскользнула в небытие.
Мой давний товарищ и литератор Дмитрий Новиков, что твой поздний Пастернак, объявляет как-то: «Давно не читаю ничего. А смысл? Неинтересно».
«Вот напишешь новый свой роман, выпустишь тиражом пять тысяч экземпляров, — думаю я мстительно, — и тебе придет пять тысяч писем с одной и той же фразой: „Знаете, Дмитрий, не стал я читать ваш роман. А смысл? Неинтересно даже начинать“».
Новиков не одинок — он как раз традиционен. А одиноки, например, Дмитрий Быков или Роман Сенчин, которые стараются засечь все важное, новое, хоть сколько-нибудь ценное.
Очень часто приходят такие письма: «Здравствуйте, Захар, я не читал ваших сочинений — современную прозу не люблю. Но видел одно ваше интервью и уважаю вашу позицию. Ознакомьтесь с моим романом — очень жду отзыва, надеюсь, что вы не забронзовели до такой степени, чтоб не ответить».
Нечитающие люди, если начинают сочинять сами, относятся с ужасной, строгой, настырной требовательностью к тому, чтоб их немедленно прочли.
Я, кстати, всегда читаю высылаемое мне и, если текст нравится, отвечаю.
Но сам думаю при этом: «Если ты, милый мой неизвестный товарищ, не любопытствуешь к миру, с чего ты взял, что мир будет любопытствовать к тебе?»
Аргументация нечитающих людей вообще поражает глубиной и находчивостью.
Самый распространенный довод: «Почему не читаю? У меня своих проблем хватает, к чему мне еще чужие проблемы!»
Так они ставят себя вровень с Одиссеем, Дон-Кихотом и князем Болконским. «У них были проблемы, и у меня не меньшие, поэтому я не обязан заморачиваться их глупыми делами».
Часть IV
Никто ж не скажет, что не читает, потому что ленив или глуп, правда? Скажут: «Мне некогда, и так дел невпроворот».
Подразумевается, что у этого человека неприятностей куда больше и задачи помасштабнее, чем, скажем, у Леонардо да Винчи, Наполеона, Менделеева или, скажем, Юрия Гагарина, знавшего наизусть «Анну Снегину». А всем названным персонажам, ясное дело, больше не на что было потратить свое дурацкое время.
– Вы обязаны перевернуть там все!.. Но найти то, что должны! Или хотя бы – его следы. Вам ясно?
Характерно, что нечитающие люди, до икоты замученные своими тяготами и в силу этого не желающие знать о чужих, способны смотреть по шесть фильмов в сутки, большим половником потребляя многочисленные проблемы нескольких сотен разнополых персонажей, или годами следить за реалити-шоу, не чураясь вникать, отчего Вася спит нынче с Асей, а не с Тасей или Парасей.
* * *
Тут наверняка кто-нибудь скажет, что я очень рассердился и свожу счеты с теми, кто еще не купил мои нетленки.
Тане снился сладкий сон. И очень реалистичный.
Бог с вами. Те, кто не читает ничего, они и здесь меня читать не станут ни при каких условиях.
Она шла по мелководью, вдоль линии ласкового прибоя. Влажный песок массировал ступни, а теплые волны приятно щекотали лодыжки и голени.
Мы ж со своими разговариваем, между собой, для себя.
Во сне она огляделась – и тут выяснилось: ба, да ведь она находится на острове Серифос – том самом, на который ее, беспамятную, выбросила судьба и злые люди. История повторялась?
Я просто хотел скрасить ваше время, друзья мои.
Солнце садилось и освещало белое поселение на верхушке горы – то самое, где она жила у Димитриса и его бабки.
Заодно и сам повеселился.
А здесь, внизу, на пляже, как раз рядом – ресторан, где она трудилась и где впервые встретилась с Зетом. И рукой подать до кондитерской, где Таня подружилась с французской троицей…
Гастарбайтеров нужно усыновлять
Но сейчас никого из ее знакомых нет с ней рядом. И она не спешит ни к кому на свидание, а просто гуляет. Но зачем-то идет почти по колено в воде. От этой прогулки – почему-то по морю – в душе потихоньку нарастает тягостное чувство. Сладость сна с каждой минутой превращается в тревогу.
Россия нуждается не только в стремительном выдворении тех, кто находится здесь незаконно (вообще-то это нормально), но и в максимально быстром обеспечении мигрантов элементарными социальными благами
А вокруг – и на пляже, и в воде – ни души. «Правильно, – понимает Таня, – сезон ведь уже закончился». Но почему она-то оказалась здесь? Почему бредет в воде вдоль берега? Этого девушка не понимает. Как не понимает и того, зачем она одета в красивое вечернее платье алого цвета, с глубоким декольте и обнаженной спиной. Платье довольно длинное, и ей приходится поднимать его, чтобы подол не замочило, а выйти из воды Таня (в своем сне) не может. От этого она тоже испытывает нарастающее неудобство, словно опять оказалась на этом пляже совсем голой.
Нам должны быть понятны правила не игры, а совместного бытия.
А еще на Тане очень красивые и дорогие драгоценности. На шее – ожерелье с бриллиантовыми подвесками, на запястье – витой браслет белого золота, мочки ушей оттягивают серьги – их она не видит, лишь чувствует на ощупь: тоже наверняка блистательные и недешевые.
Есть некий, забавляющий меня парадокс, с одной стороны, либерального, с другой — патриотического сознания в России.
И вдруг она замечает: навстречу ей, тоже вдоль линии прибоя, идет Зет. Он почему-то одет в костюм рокера: кожаная косуха с заклепками, кожаные же штаны и высокие шнурованные ботинки – и в них он шлепает прямо по воде. Молодежный наряд ужасно ему не идет – из-за него стало особенно заметно, что он далеко не юн. Приталенная куртка подчеркивает обычно не видный, но теперь довольно объемный животик.
Речь идет, конечно же, о вульгарном понимании и либерализма, и патриотизма.
Ни для кого уже не секрет, что если пред страной стоит выбор — обладать той или иной территорией или отказаться от нее — условный либерал чаще всего выбирает отказаться.
Лицо у Зета сосредоточенное, хмурое – он явно направляется к Татьяне для того, чтобы отчитать ее. Естественно, ей не хочется снова слушать его нотации. Однако она вдруг думает: нет, уж лучше пусть он заговорит. Ведь если он промолчит – значит, он умер. Покойники не разговаривают, когда ты их во сне видишь. А если он вдруг хоть что-то произнесет – значит, живой. И Таня начинает страстно желать, чтобы он хоть что-нибудь сказал – пусть даже ругается, устроит ей очередную взбучку… И вот – Зет подходит вплотную.
Курилы, Калининград или там острова, уже подаренные китайцам, — всего этого добра либералу не очень жалко. Большие пространства его будто бы угнетают.
«Ну, говори же!» – хочется воскликнуть ей, но она не может. А Зет, вместо того чтобы сказать хоть что-нибудь, вдруг хватает ее обеими руками за запястья. Его пальцы, словно клешни, больно сжимают Танины руки. А потом он зачем-то с силой тянет Татьяну на себя, пытаясь повалить ее в воду.
Касаться совсем уж тяжелых тем вроде Абхазии или, упаси бог, иметь претензии на обладание, скажем, Байконуром в присутствии либерала вообще не стоит, можно и в лицо получить. Имперские ностальгии в понимании либерала — определенно моветон, если не признак пещерного сознания.
«Что ты делаешь? – пытается крикнуть Таня. – Не надо, я испорчу платье!» Но голоса нет. Однако больше, чем за платье, она отчего-то боится за драгоценности, девушка почему-то знает, что от соприкосновения с водой они растают, словно сделаны из сахара.
Вместе с тем либерал всегда стоит за ввоз и въезд самой разнообразной рабочей силы и гастарбайтеров любых мастей и окрасов.
И еще: ни в коем случае нельзя упасть в море. Потому что увидеть себя во сне в воде – плохая примета, означающая смерть. И Татьяна изо всех сил упирается, сопротивляется Зету. А он все тянет и тянет ее за запястья на себя и книзу – и вдруг, в какой-то момент, отпускает железную хватку.
Таня по инерции отшатывается назад, пытается отступить на шаг, чтобы удержать равновесие, но тут ее противник поступает коварно: ставит ей подножку и одновременно толкает в плечо – и она спиной летит, летит, летит в воду… И за долю секунды до того, как погрузиться в море, думает – обреченно и даже успокоенно: «Ну, все. Зет не заговорил – значит, он умер, и я тоже умру…»
Вообще, мне всегда казалось, что либеральное сознание рационалистично — и этот рационализм меня долгое время возмущал, а порой и отвращал.
И с этой мыслью она просыпается.
* * *
Но в данном случае имеет место подход иррациональный.
Сон оставил после себя тяжелое чувство. В первый момент, когда Татьяна открыла глаза, она долгое время не могла понять, где находится.
В особняке у Зета? Нет. На Серифосе у Димитроса? Тоже нет. На яхте у французов? Нет. А может, наконец, у себя дома, в новой квартире в Отрадном? А все, происходившее с ней раньше, все дикие и странные приключения ей просто приснились? Нет, к сожалению, тоже нет.
Сначала мы с невиданной и малосвойственной даже т. н. цивилизованным странам щедростью отделяем те или иные территории, полуострова, острова, пограничные города и целые республики — зато потом тащим к себе население этих республик, чтоб оно тут работало.
Правда заключалась в том, что она открыла глаза в помещении, где раньше никогда не бывала. И комната (если не считать, что она не помнит, как здесь оказалась) ей скорее нравилась. Она походила на номер в дорогой, пятизвездной гостинице на хорошем курорте. Чем-то сродни тому, в котором она некогда отдыхала на Мальдивах, – только лучше, просторнее и богаче.
Идеально чистое льняное белье, под которым нежилась Таня.
Ну, не казус ли?!
Добротная кровать из натурального дерева. Под стать ей тумбочка и шифоньер. Окно затенено бамбуковыми жалюзи. На комоде с зеркалом – букет роскошных тропических цветов.
С другой стороны, значит, патриоты.
В такой обстановке не хотелось вспоминать дурной сон. Нет, сны – пустое. Особенно такие, как у нее сейчас. Ведь ее явно опять напичкали каким-то препаратом…
Патриотам, конечно, земель подавай побольше, зато инородцев они видеть не хотят вовсе.
Таня совершенно не помнила – как же она очутилась в этой красивой, чистейшей комнате. Но, в отличие от пробуждения на острове Серифос, в голове, слава богу, хотя бы сохранились детали того, что с нею происходило раньше – вплоть до той минуты, когда она, стоя за спиной Зета в коридоре его особняка, вдруг почувствовала, как сзади ее ударили по голове… Она помнила аукцион, виллу с бассейном, Нгуена. Помнила известие о гибели французов, письмо Костенко и ночную перестрелку… А вот что творилось с нею после того, как она потеряла сознание?.. Или – что творили с нею?..
Если либерала гнетут пространства, то патриота — люди.
Людей бы желательно проредить, желательно всяких там раскосых.
Да уж! Ведь кто-то как-то переместил ее сюда, в роскошную комнату с окном, завешенным бамбуковыми шторами. А на запястьях у нее откуда-то взялись красные круговые следы: легкое кровоизлияние. (Вот почему ей снилось, что Зет хватает ее за запястья!) Такие следы уже красовались на ее руках однажды
[17]. Их обычно оставляют наручники.
Когда б нынешнего патриота высадили бы в Астрахани в XVII веке — он наверняка бы оказался озадачен. Да что Астрахань, хоть и Москва с ее национальными слободами. Святая Русь — а такой непорядок. Одни чурки кругом.
Значит… Значит, ее похитили. Опять похитили.
Понятно ведь, что собственно русские люди не справляются с демографией, однако никакой помощи в этом направлении именно теперь, когда она нужна, патриоты принимать не желают — притом что в былые времена этого родства и соседства мы нимало не чурались (см. хотя бы пофамильный состав дворянства или, с другой стороны, этнический состав т. н. крестьянских войн).
Но кто? И зачем? И где она находится?
В этом требовалось разобраться – и срочно.
Согласно патриотам, нам следует страну беречь и приращивать, но только непонятно, кто будет жить на этой территории — Пушкин, что ли? Сами патриоты, как я посмотрю, плодиться не очень любят. Это их личное дело, конечно, но все-таки есть некая нехорошая закавыка в том, что у идеологов правого движения в России сплошь и рядом вообще нет детей.
Таня вскочила с постели. От резкого движения она почувствовала головокружение и дурноту. Состояние было похоже на то, в котором она очнулась на острове Серифос (значит, и он тоже не случайно ей снился!). Ее действительно снова чем-то опоили. Но, слава богу, сейчас Таня ведала, что она – это она. Не русская и не Ассоль. Она – Таня Садовникова. Вдобавок одета Таня была в ту же самую майку, в которой вскинулась ночью со своей кровати в особняке Зета.
Может, ввести закон, согласно которому особо ретивых либералов заселяли бы на пограничные с Китаем острова и отделяли вместе с островами в вечное китайское пользование, а наиболее грозных патриотов обязывали б усыновлять по двенадцать детей, чтоб, блин, знали, как это бывает.
Таня босиком прошлепала от кровати к окну. Голова слегка кружилась. Пол приятно холодил босые ступни – он был плиточным, как принято в жарких странах, и ей вдруг ужасно захотелось приложить к его прохладе свой горячий лоб.
Но она взяла себя в руки, подошла к окну и нетерпеливо подняла бамбуковое жалюзи. Пейзаж за окном словно полыхнул ей прямо в глаза яркими красками – Татьяна аж отшатнулась.
Либералам надо наконец определиться, что в России нет порядка вовсе не потому, что у нас земля большая. «Вон Япония — маленькая страна, зато жизнь достойная», — говорил тут один либерал. Ну, в мире много стран величиной с Японию и даже меньше, однако ничем, кроме своего размера, они Японию не напоминают. Если мы устроим еще один распад СССР, но уже в пределах РФ, счастливей и богаче от этого мы точно не станем.
Ей потребовалось несколько минут, чтобы после полутьмы комнаты привыкнуть к буйству царящих на воле цветов.
Интенсивно-голубое небо.
Влажная зелень тропических растений.
Заметим походя, как все-таки странно, что в России есть множество либералов, которые хотят отдать хоть все Курилы японцам, а про японских либералов, желающих оставить Курилы России, известно гораздо меньше. Может, у нас либералы дурной выделки? Может, нам японских завезти себе?
Красные, розовые и желтые взрывы южных цветов.
До невозможности слепящее солнце.
Мельчайший и белейший песок.
Патриотам стоит, наконец, понять, что русские люди отказываются плодиться вовсе не потому, что им мешают выходцы с гор и степей. Все обращают внимание на те деревни, поселки и городки, где воинствующие горцы как с цепи сорвались и лютуют, но как будто бы в тех местах, где этих горцев нет, — мы живем лучше и плодимся на славу.
И – ни единого следа человеческой деятельности: ни шезлонгов или бассейна (они были бы здесь органичны, если исходить из санаторного комфорта ее комнаты и тропической природы вокруг). Однако не видать ни машины в камуфляже, ни вооруженного охранника (чего можно было ожидать после похищения). Но, где бы Татьяна сейчас ни находилась, она уверена была в том, что это – не Греция. И даже, похоже, – не Средиземноморье. Такая яркость солнца и немыслимость красок поздней осенью может быть только где-нибудь в тропиках, ближе к экватору. Так где же она находится?
Я вот, скажем, с недавнего времени обитаю в деревне, у нас кавказцев нет вообще, зато и последние дети родились тут лет эдак 15–20 назад. Деревня вымирает без всякого постороннего воздействия, сама по себе, как и тысячи других деревень в России, где ни гастарбайтеров, ни местных — один бурьян.
Ослепительный свет резал глаза, заставлял жмуриться. Таня снова опустила жалюзи. Сколько природу ни рассматривай, вряд ли она даст ответ на вопрос, где Таня оказалась. Ей вдруг вспомнился бессмертный роман: «…брошен Ялту гипнозом Воланда…» – и она в голос хихикнула: наркоз, в котором она пребывала во сне, видимо, продолжал действовать. «Каким таким, интересно, гипнозом меня перебросили из Афин в тропики?»
Всего подростков к тому моменту, как я переехал в деревню, было четверо. Гипотетически они могли создать две семейные пары и повысить численность деревенского населения, но двое из них (один парень и одна девушка) удавились в течение года, а оставшиеся двое, судя по внешнему виду, уже лишились репродуктивных функций. Какой такой таджик в этом виноват?
И тут она почувствовала неприятный запах. А через секунду осознала, что пахнет потом. А еще спустя мгновение поняла – столь противного чувства она не испытывала никогда! – что на самом деле попахивает от нее. Чувство было ужасно неприятным, и тогда Татьяна бросилась к одной из дверей, ведущей из комнаты. Распахнула ее и поняла, что попала по назначению: это была ванная. Сверкание зеркал, фарфора, плитки, кранов снова ослепило девушку. (Пожалуй, препарат, которым ее усыпили, сказывался на зрении: яркие краски и сильный свет резали глаза.) Садовникова прищурилась и осмотрела ванную. На вешалках насчитывалось не менее дюжины полотенец разного размера и пара белоснежных махровых халатов. Таня включила воду – она потекла исправно, холодная и горячая – и огляделась в поисках шампуня. Шампунь, гель, кондиционер и пена имелись – в крошечных пузырьках, какие обычно встречаются в отелях, однако здесь на флаконах не значилось ни названия гостиницы, ни производителя: одни лишь безразличные буквы: SHAMPOO да SHOWER GEL.
И здесь передо мной возникает конкретный вопрос: а хочу ли я заселить свою деревню этими самыми таджиками?
Таня залезла в ванну и когда – с редким наслаждением! – подставила наконец свою голову и плечи под ласковый ток воды, то вдруг отчетливо поняла – словно бы ей кто-то прошептал, подсказал, вложил в уши: «Это приключение будет твоим последним».
Я ж, стоит признаться, вовсе не либерал. Это либерал, наверное, очень хочет отдать своих детей в многонациональную школу и радоваться за дочку, как она там дружит с Джамшудом, и за сына, как он милуется в Зульфией.
– Почему? Потому что меня убьют? – спросила она чуть не вслух, все еще под впечатлением от предутреннего кошмара.
Мне чуть сложнее.
Я просто хочу, чтоб в той деревне, где я живу, была школа, а ее там нет и не предвидится. Зачем школа, когда детей нет!
Но бог, или судьба, или интуиция теперь безмолвствовали. И тут Татьяна, стоя под ласковым душем – неизвестно где она находится, даже на каком континенте! – сказала себе… Дала что-то вроде обета… Ситуация действительно благоприятствовала тому, чтобы давать обеты. Особенно в свете того, что ее вновь похитили и перенесли незнамо куда и опять украли часть ее личного времени и пространства… Плюс к тому подействовал предвещавший трагедию сон… Так вот, сказала она себе, если она выживет и вернется в Москву живой и невредимой, все – хватит. Баста. Она больше не выискивает приключений на собственную голову. Она не занимается розыском сокровищ – даже если ей дадут наивернейшую карту с координатами их захоронения. И не затевает никаких самочинных расследований. И не помогает вызволить из беды ближнего своего – или тем паче дальнего. И, уж конечно, никак не откликается на послания преступников и террористов – каковым, безусловно, являлся Ансар.
И как быть?
Все! С нее довольно! Пора вести тихую буржуазную жизнь. Спокойно работать в своем рекламном агентстве (если ее, конечно, еще не выгнали за нынешнюю длительнейшую отлучку). Ну а если вдруг выгнали – она найдет другое место службы.
Знаете, ответ незамысловат.
И выйдет в конце концов замуж. За тихого и даже скучного парня – чтобы он, порой насильно, сдерживал ее безумные порывы. И еще – пора забеременеть. И уйти в декрет. И родить ребеночка. А потом еще одного. А еще лучше двоих разом, близнецов, чтобы одним махом отмучиться с пеленками, коликами и ночными воплями.
Мне просто хочется жить в другой России. Не в этой.
«Ишь ты! – пресекла Татьяна собственные мечтания (она все стояла под душем и наслаждалась водой и ароматным шампунем). – Как говорит мама, хотя бы одного смоги родить!.. Или даже не так: сперва из этой переделки выберись, а уж потом о муже с детьми думай… Но как бы то ни было (бесповоротно решила она), моим похождениям – конец. Если убьют – они закончатся по вполне понятной причине. А коли останусь жива – закончатся потому, что я выхожу в отставку. Вы слышите, все?! – даже прокричала она вслух, перекрывая шум воды. – ПРИКЛЮЧЕНИЯМ – КОНЕЦ!»
Позволить себе быть многонациональным государством может страна, которая не просто завозит или позволяет завозить вагонами иностранных граждан без прописки, медицинских полисов, прав и в конечном итоге обязанностей, но в качестве государственной идеологии делает ставку на новый империализм; если вам угодно, то — либеральный империализм, например, американского толка.
Странно, вроде совсем не о том ей следовало размышлять и рассуждать сейчас. Надо ломать голову, где и почему она очутилась и каким образом отсюда выбираться, но… Почему-то принятое ею решение неожиданно успокоило Татьяну и добавило ей душевных сил. А контрастный душ явно прибавил сил физических.
В Америке проводится американизация всех въезжающих туда граждан, у нас будет происходить русификация. Речь идет, конечно, не о татарах, башкирах и чеченцах, а о тех национальностях, что уже не имеют своих национальных образований в России.
То есть Россия нуждается не только в тотальном контроле над всеми въезжающими в страну и в стремительном выдворении тех, кто находится здесь незаконно (вообще-то это нормально), но и в максимально быстром обеспечении мигрантов элементарными социальными благами. Они должны иметь трудовые книжки и полисы, а дети их обязаны учиться в русских школах русскому языку и литературе — так мы получим спустя десять или пятнадцать лет граждан России, а не банды этнических полубомжей.
И после того, как Таня привела себя в порядок и уложила волосы феном (тоже нашедшимся в ванной), и полюбовалась – да, несмотря ни на что, полюбовалась! – собой в зеркале, она вдруг ощутила дикий, неправдоподобный аппетит. «Если они меня сейчас не покормят, – залихватски подумала она, – кем бы эти самые они ни были, разобью, к чертовой бабушке, окно и убегу в джунгли: бананы и финики собирать!»
Необходима государственная ставка на всех, что называется, инородцев, для которых Россия и русский язык стали родными — не совсем русские и совсем не русские ученые, военные, врачи, музыканты, литераторы, — мы должны чаще видеть их лица, эти люди должны служить примером всем своим соплеменникам.
Однако когда она в халате вернулась в свою комнату – постель ее оказалась уже застелена, а на покрывале лежала записка, написанная по-английски (и оттого звучавшая изысканно вежливо):
Гражданам России надо прямо, громко, внятно объявить о том, что Россия отныне не проходной двор, а то, чем она была во все времена, — империя и жить будет по имперским законам, которые едины и для блондинов, и для брюнетов. Нам должны быть понятны правила! Правила не игры, а совместного бытия.
«ТАНЯ, ЖДЕМ ВАС К ОБЕДУ. НАПРОТИВ ВАШЕЙ КОМНАТЫ ЧЕРЕЗ КОРИДОР – СТОЛОВАЯ. ОДЕТЬСЯ МОЖНО ПОВСЕДНЕВНО. ВАША НОВАЯ ОДЕЖДА – В ШКАФУ».
Многонациональное государство не имеет возможности в качестве идеологии использовать воинствующий индивидуализм и на любой гражданский вопрос отвечать: «А что ты сделал сам, прежде чем спрашивать с власти? Начни с себя, посади дерево, вырасти сына, потом проголосуй за нас!»
Как неведомые они узнали, что она проснулась и пошла в душ? Наверняка комната скрытыми видеокамерами нашпигована! Никакой частной жизни: вошли, потихонечку застлали кровать и оставили записку… Что ж, будем надеяться, что в ванной за ней не наблюдали…
Когда у нас индивидуализм — тогда у нас скрытая гражданская война, как сейчас.
Татьяна подошла к платяному шкафу. «Ну, если эти гады опять китайскую дешевку, в стиле Зета, мне подсунут!..» Однако в шифоньере висела нормальная одежда – не дизайнерская, конечно, но уровня «Маркса и Спенсера»: качественно и среднедобротно. Фирменную марку Тане, однако, определить не удалось, потому что все ярлыки с блузок, брюк и шортов были спороты. (Где-то она уже видела подобное, вот только никак не могла припомнить где – голова еще соображала плоховато, как после лихой студенческой вечеринки, когда мешаются водка и пиво, мартини и коньяк.)
Многонациональное государство живет по принципам здорового коллективизма, власть его обладает зримым моральным авторитетом (именно моральным — потому что аморальный авторитет у нас достигается на раз) и формулирует не частные, но общие задачи для всех народностей, населяющих страну.
Таня выбрала из шкафа несколько вещичек и примерила их в ванной. Все размеры оказались в точности ее. Наряды сели идеально. Девушка предпочла полотняные брюки и открытый топик – за время странствий с французами ее плечи и руки прекрасно загорели (чего не скажешь о ногах). А мокасины Татьяна надела свои – они стояли, тщательно кем-то вычищенные, у кровати.
Где эти задачи? Почему их нет? Я слышал только про одну задачу — выбрать в 2012 году правильного президента, и тогда всем опять будет хорошо.
Стараясь не задумываться, в чьих на сей раз она находится руках, Садовникова вышла из комнаты (та оказалась незапертой), пересекла коридор (он уходил вдаль метров на двадцать, словно гостиничный, и в нем было пусто, лишь по обе стороны – несколько затворенных дверей) и толкнула дверь в столовую.
Наконец, абсолютным, неоспоримым приоритетом является поддержка демографической ситуации в центральных областях России — для всех народностей, традиционно населяющих нашу страну, но русских, естественно, далеко не в последнюю очередь.
Огромная комната блистала скромным великолепием. Бамбуковые жалюзи на французских окнах – до пола – были опущены и не мешали воспринимать интерьер. Овальный стол – накрыт на две персоны. (Опять – на две!)
Детей должно быть много. Родители этих детей должны быть обеспечены. Отговорки, что большие детские пособия провоцируют рождаемость в среде русских алкоголиков и тунеядцев, не принимаются вообще.
Я тут поднимал выше вопрос, а готов ли лично я принять в тех местах, где живу, национальные общины — вот отвечаю: в государстве, которое описываю сейчас, — готов.
Посверкивали серебряные приборы. В бокалах отражалась вычурная люстра горного хрусталя. Два кожаных кресла, поставленные напротив друг друга подле стола, прямо-таки манили к себе обещанием блаженного комфорта. А на стене висела картина – всего одна, небольшая. Таня подошла поближе, вгляделась. Однако! Она узнала полотно. То была одна из многочисленных «Кувшинок» Клода Моне. Садовникова ни на секунду не усомнилась в том, что холст – подлинник, и она явно его видела раньше и задалась вопросом – когда: нет, не в Пушкинском музее, не в д’Орсэ и не в Эрмитаже, а…
Однако в той России, о которой говорю, желательна другая полиция — представители которой не скупаются на раз национальными или криминальными кланами, но, верите — нет, уничтожают эти кланы; и другое, кстати говоря, чиновничество.
Удивительная догадка стала помаленьку оформляться в ее голове – и в ту же самую секунду в дверь вошел чернявый быстрый красавец. Он пересек гостиную, вплотную подошел к изумленной, шокированной Тане и взял обе ее кисти, мгновенно похолодевшие, в свои нежные теплые руки.
И тут, конечно же, и появляются первые вопросы.
– Наконец-то я тебя нашел, Таня… – промолвил он и склонил перед нею голову.
Критик Лев Пирогов заметил недавно, что главная задача власти в России — «не иметь детей». Вот, цитирую: «Инстинктивно, вопреки здравому смыслу, власть стремится к тому, чтоб народа и воспроизводящих его факторов (к каким относятся среда обитания и, например, культурные традиции) было поменьше».
– Ансар… – прошептала она. – Ты не погиб…
– Я тебя так долго искал, – повторил араб.
Понимаете, эта власть родных-то детей не очень жалует, с чего мы взяли, что она захочет усыновлять еще и новых?
Это и в самом деле был он, Ансар, уже похороненный всеми и теперь чудесным образом воскресший!
– Что происходит? – прошептала потрясенная Таня.
А гастарбайтеров надо усыновлять — я только об этом и пишу. Надо усыновлять, а не завозить в качестве активного и работящего быдла, которое подменит местное, работать не желающее.
– Наконец-то ты дома.
– Я? Дома? – удивилась она.
Но где ж нам взять такую власть, которая нуждается в нашей огромной семье.
– Вот именно. Теперь все это принадлежит тебе.
Араб обвел широким жестом столовую, а затем подошел к жалюзи и поднял их. В окно снова ударил блеск ослепительного дня: пальмы, песок и где-то вдалеке, в прогалах деревьев, – очень синее море.
– Да, оно твое, Таня… – повторил шейх. – И этот дом, и этот остров…
– Приятно, конечно, – светски улыбнулась она. – Но можно поподробнее?
Дело об избиении журналиста Кашина: от юбилея к юбилею
Сохранять хладнокровие стоило ей немалых усилий: слишком уж потрясло ее явление воскресшего Ансара.
О, спрячьте свой усталый взор
Шейх быстро молвил:
– Я хочу подарить тебе остров.
Итак, у нас теперь новый президент. Торжества стихли, политическая перебранка понемногу прекращается, кремлёвские деятели говорят, что пора работать, а митинговать — хватит.
– Подарить?! – не смогла сдержать удивления Татьяна. – А с какой стати столь роскошный подарок?
– Ни один подарок в мире, – с ветвистой восточной любезностью молвил Ансар, – не будет достоин твоей красоты, ума и элегантности.
Вот и мы о том же.
Таня приняла игру. Это досталось ей немалыми усилиями: нервы, в результате всех приключений последних дней, из-за неизвестных химических веществ, которые в нее, бесчувственную, вливали, были совершенно расшатаны. Хотелось то плакать, то смеяться – попеременно, с интервалом в две секунды. Однако она, стараясь попасть в тон шейху, проговорила:
– Хоть русская пословица и гласит, что дареному коню в зубы не смотрят… Но есть и другая, про кота в мешке. Поэтому, прежде чем принять твой дар, я хотела бы осмотреть остров…
Давайте-ка вы поработайте.
Боже, что она несет?
Однако Ансар, кажется, совершенно не удивился. Спокойно произнес:
О деле журналиста Олега Кашина стоило бы подробно написать в конце 2011-го, когда этому «висяку» исполнился год. Но тогда все готовились к парламентским выборам, потом разные люди начали ходить с площади на площадь, и шум стоял такой, что в нём потонула б любая тема.
– О да, прекрасно, мы займемся осмотром твоих владений после обеда.
Теперь же, в связи с очередными известиями о полицейском беспределе и вполне обоснованными предложениями уволить, наконец, Рашида Нургалиева, о деле Кашина самое время напомнить.
Тем более что «висяку» скоро исполнится полтора года — тоже почти юбилей.
– Но где хоть, – с несколько нервным смехом вопросила Таня, – в каком полушарии он находится? Да и мы с тобой сейчас тоже?
У нас ведь как — избили кого-нибудь, или, не дай Бог, убили, или задавили, или засадили — медийный гам стоит ровно столько, пока не наползает новый информационный повод. А поводов этих в наших краях — пруд пруди.
– В Западном, – любезно молвил Ансар. – Это Карибы. До Кубы – рукой подать. До Флориды – тоже.
– Далеко же вам понадобилось меня тащить, – с холодным неудовольствием молвила Таня. – И что вы мне…
Так что мы просто не в состоянии упереться всем миром и потребовать узнать, кто проломил голову очередному нацболу, настоять на оправдании какого-нибудь стопроцентного бедолаги, неизвестно как попавшего под статью 282 УК РФ, или выяснить, что в итоге происходит с высокопоставленными чиновниками, периодически выезжающими на встречку, дабы передавить всё живое на своём пути.
– Минуточку, прекрасная Татьяна, – перебил ее шейх, он даже не дал ей договорить, не то что утрудил себя извинениями, – давай прикажем подавать обед, по-моему, ты, – его тон стал неожиданно участливым, – очень проголодалась. А о делах мы потолкуем после трапезы. Тебе следует немного прийти в себя.