- Каждый раз, когда случалась какая-нибудь такого рода вспышка, власть оказывалась перед фактом. Саму вспышку видели, а то, что ей предшествовало - нет, никто этим не занимался. Никто не анализировал причины, никто не работал над тем, чтобы предотвращать события не тогда, когда они уже возникли, а когда только появляется чувство, что что-то может произойти. Тот же Новочеркасск - вспышку можно было предотвратить, если бы за дело с самого начала взялся обком партии. Это был редкий случай, когда власть знала, что происходит - знала, но при этом ничего не сделала. Надо было сразу же идти в народ, а в народ никто не пошел. Или Грозный 1958 года, когда там были столкновения, - это же все из-за непродуманности решения о возвращении чеченцев и ингушей в республику. Нужно было думать, прежде чем возвращать.
После создания пятого управления и до самой перестройки народных волнений в СССР не было. Я спрашиваю Бобкова, считает ли он это своей заслугой, Бобков отвечает:
- Это не заслуга, это работа.
IV.
Пятое управление - оно и по названию пятое, то есть не первое. В лубянской иерархии противодействие идеологическим диверсиям значило гораздо меньше, чем разведка или контрразведка. Но с разведчиками в повседневной жизни советские люди, конечно, не сталкивались, поэтому для большинства современников КГБ - это именно Бобков. В мемуарах Евгения Евтушенко он, не названный по имени, фигурирует как «Человек с Глазами-Сверлами». Говорю об этом Бобкову, он делает вид, что не знал, и вздыхает - давно, мол, не видел своего старого друга Евгения Александровича.
- При этом напрасно считают, что активнее всего мы работали с московскими писателями. О них даже и говорить нечего. Кто-то, конечно, писал что-то не то, - но это совсем не подрывная работа. Подрывная работа - это организованные действия, направляемые из-за рубежа. И НТС активно ею занимался, и какие-то еще структуры. Вот это был основной наш фронт.
Об НТС, Народно-трудовом союзе, Бобков говорит много и с удовольствием - очень активную подрывную деятельность вели, широкая разветвленная сеть, большие деньги. Я спрашиваю, в чем именно заключалась опасность, которую, по мнению Бобкова, представлял НТС.
- Чем они занимались? О, много чем занимались. Постоянно пропагандировали необходимость свержения советской власти. Чаще всего - распространение листовок и подрывной литературы, но это была всего лишь одна из форм их деятельности. Кое-где (ох уж это вечное гэбэшное «кое-где». - О. К.) были попытки организовать тех, кто мог встать на путь террора.
В ответ на просьбу привести примеры случаев террора Филипп Денисович почему-то вспомнил взрывы на Измайловской ветке московского метро, устроенные армянскими националистами (а вовсе не боевиками НТС), и «дело Дымшица и Кузнецова» 1971 года, когда группа еврейских активистов попыталась угнать в Швецию самолет «Ан-2»: «Эффект был бы очень большой, если бы этот самолет улетел. Собрали бы на Западе пресс-конференцию, говорили бы о притеснениях евреев в Союзе». Тогда я еще раз спросил, почему же основным фронтом для КГБ был именно НТС. Бобков снова ответил: ну как же, мол, они ведь листовки распространяли.
V.
Я спросил, почему пятое управление, призванное предотвращать крупномасштабные эксцессы на стадии зарождения, не смогло остановить межнациональных столкновений в годы перестройки. Бобков вздохнул:
- Все дело в том, что КГБ - это был только инструмент власти. Не хочу сваливать всю вину на власть, но то, что наверху не всегда обращали внимание на изъяны, которые у нас были, - это факт. Помню, летели мы с покойным Соломенцевым в 1986 году из Алма-Аты, и я ему говорю: «А вы знаете, я, например, могу приехать в Ереван на два дня и устроить там серьезную социальную вспышку». Он удивился: «Как это?» - «А вот так, - говорю, - слишком остро карабахская проблема стоит». А ведь это было задолго до карабахских событий.
VI.
Однажды, уже в начале девяностых, на какой-то презентации Бобков случайно встретил Владимира Максимова, с которым общался на Лубянке незадолго до его эмиграции. Максимов к тому времени был активным критиком ельцинского режима, справедливо полагая, что та самая номенклатура, против которой он боролся в «Континенте», осталась у власти и продолжает приносить стране вред.
- Он сказал мне: «Филипп Денисович, многие из ваших бывших агентов сегодня заняли положение в обществе, стали демократами, давайте вместе будем их разоблачать!» А я ответил: «Я не предаю своих людей, даже если они сами меня предали. А вы, Владимир Емельянович, лучше бы сами рассказали людям правду о том, как вы уехали, а то все думают, что вас выслали из СССР, хотя вы сами попросились на выезд. А потом работали на американское правительство. Расскажите об этом, а то люди видят вас по телевизору и не понимают, как такого человека могли выслать из Советского Союза». Максимов мне ничего не ответил.
В то время Филипп Бобков, строго говоря, сам был как раз одним из таких представителей номенклатуры, о которых говорил Максимов: бывший зампред КГБ СССР возглавлял управление аналитической работы в холдинге «Медиа-Мост». С точки зрения имиджа решение взять на работу такого человека было, конечно, гениальным ходом Владимира Гусинского - в самом деле, если у него такие люди на посылках, то насколько всемогущ сам олигарх?
- Гусинский меня на работу не звал, - говорит Бобков. - Просто так получилось, что к началу девяностых в его структурах работало много ребят из нашего управления. Они меня и позвали, когда узнали, что я остался без работы (группу генеральных инспекторов при министерстве обороны, в которую по советской традиции отправляли всех высокопоставленных отставников, Борис Ельцин распустил в 1992 году. - О. К.). Я пошел на том условии, что буду заниматься только той работой, какой хочу. И занимался.
Спрашиваю, в чем именно заключалась эта работа. Бобков начинает вспоминать 50-летие Победы в 1995 году, когда он организовывал ветеранские собрания и вручал их участникам памятные наручные часы (на вопрос, какое отношение к этому имел «Мост», Бобков ответил: «„Мост“ имел к этому такое отношение, что он на это давал деньги»).
- А все остальное - обычная аналитическая работа. Мы анализировали ситуацию в стране, писали записки. О том, что я делал в «Мосте», существует много небылиц, но поверьте - к службе безопасности я отношения не имел. Уйдя из органов, я ушел от всякой оперативной работы, потому что оперативная работа подразумевает секретность, а вне органов секретности быть не может.
О самом Гусинском он отзывается обтекаемо:
- Он был полезен для страны ровно в той мере, в какой любой олигарх может быть полезен для страны. Но одна бесспорная заслуга у него есть - это создание НТВ. Я считаю, это очень важная заслуга.
VII.
Вообще, разговор с Филиппом Бобковым о его жизни - это такая увлекательная игра. Он много говорит, но старательно обходит любую конкретику. Приходилось ли кого-нибудь вербовать? «Если бы я никого не вербовал, я бы не смог работать». Почему при Сталине сажали, а при Брежневе высылали? «Да бросьте, никого не высылали, все уезжали сами». Чем вы мотивировали тех, кто с вами сотрудничал? «Могу сказать, что за деньги на нас не работал практически никто». Немногословен, загадочен, и глаза, черт подери, действительно похожи на сверла - по крайней мере, если долго в них смотреть. К ведомству, основанному Феликсом Дзержинским, может быть сколько угодно претензий, но в одном советская Лубянка была безупречна всегда - вот в этих имиджевых делах, в этой таинственной многозначительности, которая не стала менее таинственной, даже когда памятник Дзержинскому работы Вучетича переехал с Лубянской площади в парк на Крымской набережной.
Но я смотрю в глаза-сверла и с тоской понимаю, что, скорее всего, он не лукавит, когда говорит, что главное воспоминание о работе в «Медиа-мосте» - это ветеранские собрания к юбилею Победы, а главный враг времен службы в органах - это полумифический НТС.
Во всесильных и всезнающих людей с глазами-сверлами верить, конечно, приятнее, но, кажется, их придумали Юлиан Семенов и Лев Овалов, а на самом деле их не было - никогда.
* ГРАЖДАНСТВО *
Евгения Долгинова
Рабские яблоки
Дело о контингенте
I.
Я приехала без предупреждения и долго ждала директора. Конторские смотрят враждебно. Областная газета давеча понаписала про совхоз черт знает что: «Рабы! рабы!» - чего же тогда ждать от московских, как не еще большей гадости. «Вот придумали тоже, - обиженно бормочет секретарша, наклоняясь над принтером, - как о наших проблемах написать или о чем хорошем…» Главное что? Люди живут совсем иными страстями. «Вы напишите лучше, сколько теперь соляра стоит!» - презрительно говорит мне резкий человек Николай Николаевич, представившийся «консультантом директора». - «И сколько?» - «Много! А какая у нас отпускная цена яблок?» - «А какая?» - «Такая, что мы ее повысить не можем, потому что иначе не реализуем». Начинается вязкий москвофобский разговор («Вот скажите: разве наши учителя хуже московских?»), и юрисконсульт совхоза Людмила Анатольевна уводит меня, от греха подальше, пить кофе. Заходит прораб Николай Дмитриевич, беседуем о зарплатах министров и рейтингах передачи Малахова «Пусть говорят»; жители Шкилевки в гробу видали все эти рейтинги, останови двадцать человек - скажут: не смотрим мы его, гадость, фу.
Шкилевка в 15 километрах от Ефремова - 50-тысячного города на границе Тульской и Липецкой области. Места известные, отмеченные Лермонтовым, Жуковским, Тургеневым, Паустовским, Андреем Белым; в Ефремове похоронена мать Бунина, а здесь, в Шкилевке, меж высоких берегов течет речка по имени Гоголь, мелкая, но чрезвычайно агрессивная в половодье. Она сливается с главной районной рекой Красивой Мечой и невзрачным Семельком - из-за этого совхоз (ныне - ЗАО, направления - плодовые, злаки, молоко) и получил роскошное египетское имя «Междуречье». Совсем недавно «Междуречье», как и многие сельхозпредприятия, стремительно двигалось к банкротству, но появился инвестор, в прошлом году поставили нового директора (он ездит из Липецкой области) - и хозяйство стало подниматься, причем довольно резво, например, против прошлогодних 7 центнеров с гектара собрали целых 30. Более-менее нормальная зарплата, огромный фронт работ, амбициозные планы на ближайшее будущее.
В «Междуречье» официально числится 136 работников. Неофициально же - гораздо больше. Именно благодаря им, неофициальным, Шкилевка засветилась в информационных агентствах: здесь обнаружили настоящее рабовладельческое хозяйство, о чем и написала свой отвратительный пасквиль некая областная газета, которую я, впрочем, так и не нашла, потому что никто точно не мог вспомнить, как именно она называется.
II.
Работники следственного комитета при Ефремовской межрайонной прокуратуре - молодые, красивые и оттого очень принципиальные: не дают посмотреть дело, а только рассказывают и отвечают на вопросы. «Там же фамилии!» Оно понятно: не прошло и двух недель, как дело завели, а семейство С. («Молдаване?» - «Граждане Молдовы, национальность не знаем») поместили в СИЗО. По делу об использовании рабского труда проходит сейчас семь потерпевших (часть из них - тоже граждане Молдовы), еще около семи человек дают свидетельские показания. Часть «рабов» отказываются считать себя таковыми, к семейству С. претензий не имеют и говорят, что живут вот так, потому что жить вот так им нравится.
Семья С. - 39-летняя мать, 40-летний отец и пятеро детей - два года назад приехали из Молдавии, из района Флорешти в поисках, как говорится, лучшей доли. Семья, как утверждают следователи, кочевая - все имущество помещалось в «шестерку»; сперва жили в Чернском районе, неподалеку, в прошлом году переехали в Шкилевку, получили комнату в совхозном общежитии, стали работать в совхозе, жить-поживать да добра наживать, а в один прекрасный июльский день в районный УБОП пришли двое рабочих и рассказали ужас. Они рассказывали, что еще в марте повелись на обещания хорошей работы за 500 долларов (другим обещали скромнее - 5 тысяч рублей), приехали в совхоз, поселились в общаге - и стали подвергаться самой изощренной эксплуатации, избиениям, унижению, принуждению к неоплачиваемому труду. Один из них был 28-летним жителем города Узловой Тульской области. Дали показания и другие рабочие - члены бригады С., по большей части, нелегальные мигранты из Молдовы, Украины, Таджикистана. Паспорта у них отобрали, денег за работу не платили, но раз в два месяца давали двести рублей на мыло-пасту и прочие предметы санитарии и гигиены. При попытке сопротивления хозяин мог жестоко избить куском металлической трубы; пытавшихся бежать возвращали насильно и опять сильно били - да и далеко ли убежит нищий, избитый и, главное, беспаспортный иностранец?
Задержали троих - отца, мать и сына 1987 года рождения; дочерей не тронули - по словам потерпевших, они участия в насилии не принимали и даже спали в одной комнате с женщинами-рабынями - в общаге тесно. При задержании у главы семейства изъяли 16 тысяч рублей и 2 тысячи евро.
После ареста задержанные дружно забыли русский язык, но через миграционную службу для них нашли переводчика с молдавского.
Спрашиваю, с помощью каких силовых ресурсов их удерживали. Собаки? Оружие? Военизированная охрана? Нет, отвечает следователь, только применением грубой физической силы - ну и общим бесправием этих несчастных. Происходило все это не где-то на дальнем хуторе, не на заимке, а практически на глазах у всей деревни. Все знали, все видели. Никто не вмешался. Ни силовых, ни материальных ресурсов у семьи С. не было - в совхозе они числились такими же наемными работниками, такими же, можно сказать, батраками, только оформленными по всем правилам и пребывающими на территории РФ на законных основаниях. Кстати, буквально на прошлой неделе регистрация у них кончилась.
Остальное пока выясняется, в частности - участие директора ЗАО в этом чудовищном беспределе. Потерпевшие перевезены в другой район.
III.
«Рабовладельческое хозяйство» располагается не просто в центре деревни, а почти напротив совхозной конторы. Это длинное одноэтажное строение, пестрое от заплат, расползающееся, перекошенное ветхостью, украшенное разве что голубыми наростами крылечек. Здесь свалка одежды, склад хозяйственной ветоши. Из трех комнат одна, проходная - нежилая, в ней несколько голых коек с ржавыми панцирными сетками; свалка грязной одежды, матрасов, какой-то кухонной утвари. Вместо двери - тюлевая занавеска.
Рабовладельцы живут на удивление аскетично - не намного лучше рабов. Но комната семьи С. все-таки отдаленно напоминает жилье - здесь ощутимо бытовое усилие, попытка уюта: три кровати, стол, телевизор, чайник, какие-то покрывала… Когда я вхожу, остатки семейства - две дочери, молодая невестка и молодой человек с пламенными очами (Жора, зять С.) замолкают и смотрят на меня со страхом.
Жора, муж Инги, сверкает глазами. Он не живет здесь, подвизается в Москве, - но вчера он приехал из Москвы выручать семью из беды. Они честные, порядочные люди - их оговорили алкоголики, которые не хотели работать, хотели только пить, пропащие люди, погибшие, почему милиция верит им, а не нам? Старшая дочь, Инга, тонкая смуглая красавица, тоже говорит взволнованно, но твердо, с большим чувством, немного путаясь в падежах и ударениях. Семья С. приехала сюда с самыми благородными намерениями. В Молдавии нет работы - если перевести молдавские леи на рубли, средняя зарплата будет 700-800 рублей - можно ли на это жить?
- Мы хотели здесь купить дом! Мы приехали семьей, жить всей семьей, мы работать сюда приехали! - говорит Инга с расстановкой - и на прекрасные глаза ее, с длинными, вверх загнутыми ресницами, наворачиваются слезы. - Извините, что я вам это рассказываю, но папу и маму забрали в трусах, подняли с кровати! Какое право у них есть так делать?
Она рассказывает про то, как мама готовила, целыми днями стояла у плиты, стирала.
- Если я делаю людям доброту, почему я тогда получаюсь плохая? А если они рабы - почему они все были в чистом? Они все в белых футболках. Они знакомились с девушками, ходили по деревне, они ходили здесь спокойно, в магазин, водку покупали, пили. Это - рабы?
(Про белые футболки она скажет еще несколько раз - ей кажется, что это очень важно, что это напрочь опровергает возможное «рабство»).
… Лежат на койках таджикские мальчики. Вежливые, улыбчивые. Большинство уже отметились в Москве - не понравилось: денег, конечно, больше, но - четыре тысячи за койку, в квартире 15-20 человек, еда дорогая. А здесь обещали пять плюс бесплатный корм, за общежитие не платить - чем плохо? Все пять тысяч они собираются отсылать на родину.
«Вот Оля расскажет!» Входит девушка Оля - русская, рыжая, разнорабочая из Узловой, возраста невнятного; она немного навеселе; хриплым и бодрым голосом сообщает, что все нормально, ей нравится, обращение самое хорошее, правда, зарплату задерживают, а так все хорошо. «Хорошая работа, я довольна», - говорит Оля, помешивая в кастрюле на электроплитке (бросается в глаза необычайная, сверкающая чистота посуды, какая-то даже неприличная на фоне общей разрухи), я смотрю на ее руку в голубой, чуть выцветшей татуировке до локтя, уходящей под рукав, и понимаю: у Оли грандиозная биография. Все они - и рабы, и рабовладельцы - в одном кошмаре: у них забрали все деньги, все документы, все! Куда они пойдут, на что будут жить, чем кормить детей? Инга звонит адвокату, он на процессе и не берет трубку, а Жора спрашивает прямым текстом:
- И что, вы можете нас защитить?
Другая Ольга - продавщица из крохотной продуктовой лавки, каким-то чудом инсталлированной в торец общежития, твердо сообщает мне, что Валя (мать семейства) носила большие сумки, готовила на всех и вообще как повар очень старалась.
- И судя по запахам - прилично. Она и масло растительное покупала, и на сале готовила. Вот - на жирах! А в газете написали - три куска хлеба в день, ну что это такое?
Дети носятся; таджики томятся; Инга плачет. А мы с Жорой закуриваем и обмениваемся телефонами - на случай, если мне вдруг понадобится ремонт в Москве, он обещал собрать бригаду. Обращайтесь, если что.
IV.
Приезжает директор Окороков и приглашает посмотреть хозяйство. Отечественный джип, к моему удивлению, легко взлетает на крутые холмы. Поднимаемся на гору, спускаемся, едем по лугу, потом по стерне, и я думаю: странно, что до «Междуречья» не дошло еще модное поветрие «аграрный туризм» - с такими пейзажами да картинными угодьями туры наверняка имели бы успех оглушительный. Нечерноземье небогато роскошными видами - но здесь! Поля, сады и пастбища можно снимать для экспортных календарей и открыток, не прицеливаясь, - не промахнешься. Пышное аграрное великолепие: нива - золотая, яблоки - красные, коровы - бело-черные, германской породы, кукуруза - царица полей - вся в локонах (пойдет на силос, уточняет Окороков, а мне обидно: на силос такую красоту?), стога - идеально круглые, ну а луга, соответственно, - чистый изумруд. Я успеваю только озвучивать законные дамские восторги «ого!» и «ах!», но совсем уже сражает меня картина А. Пластова «Завтрак тракториста» (точности ради, не завтрак, а ужин, и не тракториста, а комбайнеров) - возлежащая возле комбайна группа трудовых людей.
Выходим.
- Вот вам, - говорит, - из Москвы корреспондент. Приехала узнавать про наш рабовладельческий строй.
- Ну епта! - разочарованно говорят труженики поля. - Нашли про что… А вы с какого канала?
К скандалу с рабовладением они относятся так же, как конторские - презрительно. Это какой-то внешний, городской, вздорный шум, не имеющий отношения к действительным их заботам.
Объезжаем яблочный сад - 800 га, вот это масштаб. Точнее, садов много, - есть подрезанные сады, на которых яблоки висят плотными гроздьями, есть старые сады, где яблок поменьше и, наконец, есть просто яблочные джунгли, - густо заросшие, неподрезанные сады, на обработку которых не хватило рабочих рук. Не хватает их и для урожая. Если для сбора черной смородины (ее тоже разводят в «Междуречье») есть специальный комбайн, то для яблок ничего, кроме человеческих рук, пока не придумано.
- Орловский синап! - торжествующе говорит Окороков. - Позднезимний сорт, выведен в Орловской области!
Это его любимый сорт.
Но в междурядье, на прорыхленную почву, уже падают яблоки. Килограммы, центнеры.
- Деньги падают, видите? - с печалью говорит Александр Дмитриевич. - Наши деньги. И некому собирать.
V.
Новое русское рабовладельчество развивается по двум основным линиям. Первая - чуть модернизированная кавказская классика: захват «пленников» из окрестностей, пресловутый «зиндан» или подвал. К примеру, в той же Тульской области, в Арсеньевском районе в прошлом году были осуждены азербайджанцы - отец и сын Ахмедовы: самозахват фермы, насильственное удержание и принуждение к труду («Ахмедовы кормили пленников трупами своих кошек», - восторгались местные газеты). Второй вариант - «общемировой»: создание подпольных производств для нелегалов. Здесь уже не поштучный счет, а промышленная массовка. Из последних сводок: полсотни узбеков на овощебазе в Подмосковье насильственно удерживались азербайджанцами; десять рабов в Бежецке Тверской области, жертвы цыган-риэлтеров, пахали на ферме, принадлежащей цыганскому барону; сорок четыре узбека освобождены из кондитерского цеха в Самарской области, сорок таджиков на мусороперерабатывающем заводе в Ростове… Нелегальные производства создают как мигранты, так и наши соотечественники.
Сюжет семейства С. предлагает третий вариант: «рабство по субподряду». Наемные работники - сами, в общем-то, голь перекатная, но легальные, с документами (миграционная карта, разрешение на работу) нанимают на сезонную работу граждан незаконопослушных - либо бичей, людей городского дна, созревших для трудового усилия ради ночлега и корма, либо тех же, совсем уж бесправных, нелегалов. Фактически такой субподрядчик становится надсмотрщиком, функционирует в качестве капо.
Подпадают ли действия семьи С. под определение «использование рабского труда»? Следственный комитет Ефремовского района уверен - подпадают; сами междуреченцы говорят, что никакого рабства и в помине не было, что кто-то (точнее, уверенно называют известное в районе имя) «заказал» одно из самых процветающих хозяйств района; оставшиеся работники напрочь отрицают принуждение.
- Мы работаем от объема, почти все сейчас так работают, - объясняет Окороков. - То есть один он сделает этот участок и даст норму, не один - неважно. Вот сейчас приедут дагестанцы, они хорошо работали на обрезке, и я точно знаю: они кого-то под себя поднаймут. У них практикуется, это традиция. Соберут бичей, вином их угостят, водкой, как-то договорятся.
Инцидент с С. объясняет просто: качеством наличного человеческого материала. Заявление об использовании рабского труда, полагает он, - популярная форма шантажа.
- Идет такой, шатается, сам вдребадан. Мы ему: куда идешь? А он: в милицию, напишу заявление, что вы меня как раба держите. Дайте денег, или напишу. Вот по пятнадцать раз может ходить в милицию, его посылают, потом вдруг вот - сработало.
Верить, не верить? Не знаю. В этих яблоках у каждого свой гешефт. Окороков - за мигрантов. Местные не идут, несмотря на то, что в совхозе можно не в сезон заработать 10 тысяч. Совхоз - почти в пригороде Ефремова, пять-шесть раз в день ходят рейсовые автобусы. Самая большая проблема сельского хозяйства - кадровая. Самая большая головная боль директора - сбор яблок. На уборку нужно дополнительно 300 сезонных рабочих. И они есть! И это, заметьте, не гастарбайтеры с вокзалов, не бичи, а хорошие труженики, отлично себя зарекомендовавшие, приезжающие сюда по двадцать сезонов подряд! и сейчас ему есть чем заплатить им - до 30 тысяч за месяц можно заработать на сборе яблок, семья из 4 человек может уехать с очень приличными деньгами! Одна беда: эти люди - граждане Украины. Требуется разрешение на работу - и это страшно сложно, сложнее, чем найти непьющих сборщиков на месте. Еще в мае «Междуречье» отправило в миграционную службу запрос на 300 квот, в начале августа должны были дать разрешение, вдруг ответ - решение откладывается до сентября. Как же так - люди уже купили билеты на поезд? А вот и делай что хочешь, кому дело до твоих яблоневых садов?
- Ну ничего, - улыбается Окороков. - Как-нибудь. Разместим…
VI.
В город меня отвозит совхозный шофер Саша, брутальный мужчина под пятьдесят. Дарит букет - вишневую ветку с ягодами. Пробую - сладкая.
- Ты извини, - говорит Саша, - я человек простой. Но я скажу тебе, как прессе: мы только голову подняли. Мы только на ноги встали. Так дайте же, бл. дь, жить сельскому хозяйству!
- Мы? Я?
- Вы все. Москва, журналисты, политики, все! Не душите его, бл. дь! Не мешайте!
Слушаю, соглашаюсь. Думаю: дагестанцы, что ли, приехали? - белая футболка мелькнула за кустом.
Мария Бахарева
Дом и бульдозер
Печатников переулок приговорен к перспективному развитию
Памятники архитектуры делятся на две категории, почти как знаменитая осетрина. Если не вдаваться в бюрократические подробности, существуют памятники, которые снести можно, и те, которые снести нельзя. Список зданий второй категории недлинный, их можно по пальцам перечесть: Кремль, собор Василия Блаженного, дом Пашкова и еще кое-что.
Остальные памятники относятся к первой категории. Их жизнь всегда висит на волоске. Как выразился почетный строитель России Леонид Казинец в своем печально известном интервью журналу «Огонек»: «В центре 70 процентов зданий не представляют никакого интереса. Зачем эти халупы поддерживать?»
Сборище таких халуп - не так давно возникший на карте перспективного развития Москвы Печатников переулок. Долгие десятилетия он был словно законсервирован. Если бы не проезжавшие изредка автомобили, случайно заглянувший сюда путник рисковал заблудиться во времени, заплутать в тихих двориках, где сушится белье, доносится из окон детский смех и стучат костяшки домино. Сюда, в Печатников, спряталась та Москва, по которой мы вздыхаем, когда смотрим старые фильмы. Да где же еще ей быть, если в доброй половине тех самых фильмов хотя бы один эпизод да снимали в Печатниковом.
При этом переулок был удивителен именно своей обычностью, можно даже сказать, типичностью. Не бог весть какая архитектура, среди обитателей громких имен не встречалось. Путеводители о Печатниковом переулке не писали - да что там путеводители, если даже в фундаментальном труде Сергея Романюка «Из истории московских переулков» Печатникову уделено всего несколько строк: «Можно отметить украшенный щедрой рукой фасад небольшого двухэтажного дома (№ 7). Петр Сысоев, разбогатевший крестьянин Московской губернии, приобрел этот домик и в 1896 году решил его украсить, не скупясь на расходы, и в довершение отделки заказал вылепить свои инициалы „ПС“ в окружении кариатид под карнизом дома. Выделяются также четырехэтажное, отделанное керамикой здание (№ 18, 1910 г., архитектор О. О. Шишковский) и рядом с ним - самый высокий дом в переулке (№ 22) с гигантским, в несколько этажей, ордером (1912 г., архитектор П. П. Крюков), в котором жила актриса и режиссер М. О. Кнебель». Об остальных домах - ни слова.
И вот сегодня до этой земли обетованной добрались столичные девелоперы. Странно, что этого не произошло раньше: центр Москвы, в списке памятников архитектуры значится всего один дом (тот самый «украшенный щедрой рукой» дом Петра Сысоева) - его придется оставить, остальное сноси не хочу.
Надежд на то, что Печатников удастся отстоять, не было даже у самых оптимистично настроенных защитников старой московской застройки - понятие «уникальная городская среда» девелоперам известно, только представления об этой среде у них свои. Оставалось лишь достойно проводить старого товарища в последний путь, что неравнодушные москвичи и сделали 26 июня, устроив шумный «День Печатникова» с оркестром, танцами и разливным пивом в трехлитровых банках. Однако оказалось, что есть шанс спасти еще хотя бы одно здание переулка. Счастливый билет вытянул дом № 3 - его история при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж простой.
На последнем этаже этого дома когда-то находилась однокомнатная квартира - № 26. В 1960-е годы ее вывели из жилого фонда, но само помещение сохранилось и по сей день. Квартирка была крошечной: небольшая комната, кухонька и кладовка. В квартире жили три женщины. Все трое были тайными монахинями: Евпраксия, Евфросиния и Ксения. Все трое были духовными дочерьми отца Агафона, будущего священномученика схиархимандрита Игнатия (Лебедева).
В 1923 году Патриарх Тихон писал: «Церковь в настоящее время переживает беспримерное внешнее потрясение. Она лишена материальных средств существования, окружена атмосферой подозрительности и вражды, десятки епископов и сотни священников и мирян без суда, часто даже без объяснения причин, брошены в тюрьму, сосланы в отдаленнейшие области республики, влачимы с места на место; православные епископы, назначенные Нами, или не допускаются в свои епархии, или изгоняются из них при первом появлении туда, или подвергаются арестам; центральное управление Православной Церкви дезорганизовано, так как учреждения, состоящие при Патриархе Всероссийском, не зарегистрированы и даже канцелярия и архив их опечатаны и недоступны; церкви закрываются, обращаются в клубы и кинематографы или отбираются у многочисленных православных приходов для незначительных численно обновленческих групп; духовенство обложено непосильными налогами, терпит всевозможные стеснения в жилищах, и дети его изгоняются со службы и из учебных заведений потому только, что их отцы служат Церкви». В эти-то лютые времена отец Агафон и решил тайно постригать в монашество своих духовных детей. Евпраксия (Трофимова) была первой, за ней последовали другие, а в 1927 году квартира Евпраксии, по благословлению отца Агафона, стала центром тайной монашеской общины. Здесь монахини читали свое ежедневное молитвенное правило, здесь отец Агафон совершал тайные постриги и вел духовные беседы с сестрами. Между собой квартиру называли Знаменским скитом - отец Агафон благословил ее иконой Божией Матери «Знамение».
В справке, которую составил для сайта «Архнадзор» научный сотрудник Центра истории религии и Церкви Института всеобщей истории РАН Алексей Беглов, говорится, что эта подпольная монастырская община была крупнейшей из тех, о которых известно современным историкам Церкви: уже к середине 1930-х годов число тайных постриженников достигло, по примерным оценкам, 170-200 человек. Неудивительно, что при таком размахе деятельности в 1935 году архимандрит Игнатий был арестован и отправлен в лагерь. Удивительно, что с его арестом жизнь общины не прекратилась. Воспоминания об этом периоде истории дома в Печатниковом оставила в своих книгах еще одна духовная дочь отца Игнатия - Валентина Ильинична Пузик, принявшая постриг с именем Варсонофия (позже, уже в конце 1930-х, после пострига в мантию ставшая монахиней Игнатией). По ее словам, отец Игнатий и в заключении продолжал наставлять и духовно окормлять сестер. При каждой возможности он присылал в Печатников весточки из мордовского лагеря. Его воля не давала распасться общине. «Переселение твое я бы только приветствовал, но как же птенцы и комната с дорогими вещами… но душа дороже», - писал он матушке Евпраксии, когда та собралась переехать на другую квартиру. Послушание для монахов паче поста и молитвы, и Евпраксия осталась, продолжая хранить обитель. Только во второй половине 1940-х годов, когда Русская Православная Церковь наконец вышла из подполья, община стала постепенно распадаться. К тому времени схиархимандрита Игнатия уже давно не было на свете, он скончался от пеллагры в 1938 году. В 1960-х обитательницам «скита» выдали новую жилплощадь - на этом и закончилась его история. А в 2000 году схиархимандрит Игнатий был прославлен Русской Православной Церковью в лике священномучеников.
С этим «оружием» в руках защитники старой Москвы начали битву за дом. Письма в его защиту написали Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры, комиссия «Старая Москва», сайт «Москва, которой нет» и Всемирный русский народный Собор. Первого августа появился ответ - пресс-служба Москомнаследия обнародовала свое заявление по поводу судьбы этого дома. Его стоит привести целиком: «Мы разделяем опасения общественности, в частности, общества „Старая Москва“ и „Москва, которой нет“ по вопросам сохранения исторического облика города. Но данный вопрос непростой и неоднозначный, ведь у инвестора есть вся согласованная документация. Кроме того, в 2000 году было проведено историко-культурное обследование, в котором не отмечена особая ценность зданий в Печатниковом пер., вл. 3. Кроме того, есть экспертиза проекта, полученная в 2003 году. Поэтому сейчас, после обращения общественности, вновь Москомнаследие прорабатывает этот вопрос. Мы изучаем всю эту документацию. И по результатам обязательно проинформируем. К сожалению, сегодня еще остаются вопросы, в связи с тем, что было согласовано ранее, особенно до выхода новых законов об объектах культурного наследия. Эти решения вызывают порой различные мнения, нередко противоречивые. Наша задача найти верные решения сегодня».
Сегодня день сдачи номера в печать. Утром, по дороге в редакцию, я завернула в Печатников переулок. Дом номер № 3 состоял из двух строений. От одного из них осталась только груда кирпичей. Второй корпус, тот, в котором и находился скит, сегодня еще стоял. Но изучение документации - процесс длительный, а бульдозеры работают быстро. Они не ищут верных решений. У них оно уже есть.
Дмитрий Данилов
Тело нежное
Два часа из жизни тамбовского инвалида
Человек бил железной палкой по борту троллейбуса и кричал: «Откройте! Откройте!» Из водительской двери высунулась женщина-водитель: «Отойди! Не открою! Иди отсюда!» Троллейбус поехал, а человек продолжал бить палкой сначала по троллейбусу, а потом просто по воздуху, потому что троллейбус уехал.
Все это происходило в Тамбове, на привокзальной площади, недалеко от огромного, радужно сверкающего фонтана, городской гордости.
Лето, середина июля. Как выражаются метеорологи, воздух прогрелся примерно до тридцати градусов выше нуля. По Цельсию.
Выглядел человек удивительно. Очень низенький, примерно метр пятьдесят, полный, шаровидного телосложения. Зимняя куртка-пуховик, теплые шерстяные штаны, огромные бесформенные ботинки, шерстяная кепка. За спиной - гигантских размеров башнеобразный рюкзак, возвышающийся над головой человека примерно на полметра. Общая высота рюкзака сопоставима с ростом его обладателя.
Рядом стояла пожилая женщина. «Видишь, не пускают тебя. Ладно, пойду я, идти мне надо». И ушла. Человек остался один.
Он стоял в очень неудобном месте, в заполненной песком щели между краем разбитого отбойными молотками асфальта и бордюрным камнем. Пытался было продвинуться туда или сюда, и натыкался то на край асфальта, то на бордюр, чуть не падал, тыкал туда-сюда своей железной палкой. «Помогите», - сказал человек. И еще несколько раз сказал: «Помогите». Потом крикнул: «Помогите!» И еще несколько раз крикнул.
Надо было помочь человеку, хотя и не хотелось этого делать, были совсем другие планы, надо было осмотреть город, познакомиться с его достопримечательностями, и так далее. Ну, что делать.
Подошел. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что у человека нет глаз, веки сомкнуты над пустыми глазницами, и из щелочек торчат редкие короткие ресницы. Рот у человека все время открыт, во рту розовеет язык. И запах. Не то чтобы очень сильный, но свидетельствующий о том, что человек достаточно долгое время носил, не снимая, свою одежду на жаре.
- Вам помочь?
- А? Что?
- Помочь вам?
- Что? Не слышу!
Практически на ухо:
- Помочь вам? Куда надо ехать?
- Мне… эта…
Говорит так же плохо, как и слышит. Шепелявит. Пошарил рукой в пространстве, цепко и сильно ухватился за локоть, рукав, руку.
- Мне в облсобес. В это, в защиту. Помоги. В облсобес.
- Как туда ехать?
- Что?
- Ехать на чем?
Неожиданно отчетливо:
- Туда идет пятый троллейбус и тридцать второй автобус.
- А остановка какая?
- Не знаю, сынок. Спроси там… у людей спроси. Облсобес. Помоги в троллейбус сесть.
Рука липкая. Запах, жара. Появляется тридцать второй автобус.
- Автобус идет, пошли.
- Автобус? Какой автобус, сынок?
- Тридцать второй.
- Сынок, какой автобус? Мне тридцать второй надо.
- Вот как раз тридцать второй идет.
- Тридцать второй?
- Да, да, тридцать второй.
- Ну, давай, сынок, веди меня.
- Пошли, пошли. Осторожно, сейчас бордюр. Надо перешагнуть.
Спотыкается о бордюр, чуть не падает, цепко впивается в локоть.
- Ай, упаду! Ай! Упаду, держи! Ой-ой-ой… Ох…
Кричит по-детски жалобно, охает по-стариковски.
- Пошли, пошли, перешагиваем. Осторожно, вот так, идем, идем.
Ходит человек не намного лучше, чем говорит и слышит. Ему мучительно трудно отрывать ноги от земли, он, шаркая, медленно выдвигает стопу на половину длины другой стопы, а потом подтягивает ту, другую, стопу на такое же расстояние, и так передвигается. К преодолению препятствий в виде ступеней, бордюров и прочих возвышений долго готовится, по нескольку раз занося и ставя обратно больную ногу.
Автобус останавливается чуть в стороне, открывает двери, никто не входит, пытаемся успеть, не успеваем, автобус закрывает двери и уезжает.
- Не успели на автобус, подождем. Стойте, стойте, ждем.
Далее следует мучительный диалог об уехавшем автобусе, о номере его маршрута, о необходимости ожидания следующего автобуса или троллейбуса. Автобус тридцать второй, троллейбус пятый. В облсобес. Троллейбус пятый. А автобус тридцать второй.
Запах, жара. Солнце уверенно движется к зениту. Воздух прогрелся уже, пожалуй, градусов до тридцати пяти.
Подруливает пятый троллейбус, пустой. Осторожно, осторожно, вот так, ступенька, осторожно, вот поручень, вот так, а теперь еще ступенька, вот, хорошо, еще ступенька, и теперь садимся, садимся.
Рюкзак тяжелый.
Сели, поехали.
- Тебя как звать-то?
- Дмитрий. А вас как?
- Анатолий. Анатолий Васильевич. Дмитрий, ты спроси, спроси. Остановка. Где выходить. Спроси у людей.
- Спрошу, спрошу. Не подскажете, как нам до облсобеса добраться?
- Ой, не знаю.
- Извините, не подскажете, нам облсобес нужен, на какой нам остановке выходить?
- Не в курсе.
- Дмитрий, ты спрашивай, спрашивай. Облсобес.
- Да я спрашиваю. Простите, вы не подскажете, как нам до облсобеса доехать.
- Ты спрашивай, спрашивай, ну чего ты не спрашиваешь, Дмитрий, спрашивай.
- Это не облсобес, это соцзащита называется. Это вам надо на следующей остановке после областной больницы выходить. Можете у больницы выйти и немного вперед пойти, а можете на следующей остановке после больницы выйти и пройти немного назад.
- Дмитрий, ты спрашивай, что ты не спрашиваешь, спрашивай у людей.
- Это какая остановка по счету будет?
- Так… Это шестая будет. Нескоро еще.
- Спрашивай, ну спрашивай! Дмитрий! Ты где есть?
- Да я уже все выяснил, не волнуйтесь.
- Спрашивай, почаще спрашивай, проедем.
- Да я выяснил все! Все узнал!
- Узнал? Когда нам выходить?
- Нескоро еще.
На некоторое время отвлекается от остановочной проблемы.
- Сбежал я от них.
- От кого?
- Из Сосновки. Сбежал от них. Дом инвалидов, в Сосновке. Издеваются. Эта, Танька. Издевается надо мной.
- Это кто?
- Кто-кто, санитарка. И другие тоже. Бьют нас там. Издеваются. В Сосновке. Воруют. Издеваются все время! (Возвышает голос.) Говорит: пошли купаться. Ну, пошли. Я залез… залез в нее, ванну… а там кипяток! Кипяток налили! Прямо кипяток! Я себе все ноги обварил, у меня тело нежное, а там кипяток, а мне нельзя, у меня тело нежное…
Произносит как-то нараспев, «не-ежнаи-и».
- … (что уж тут говорить).
Троллейбус надолго застрял на светофоре.
- Это не наша? Дмитрий! Дмитрий! Где ты есть? Что молчишь? Ты где?!
- Да здесь я, здесь. Я скажу, когда выходить. Успокойтесь вы.
- Нам на следующей? На следующей выходить? Дмитрий, спроси, нам на следующей? Там еще протезный завод. Облсобес, протезный завод…
И так еще очень много раз. Спрашивай, спрашивай, да я знаю, где выходить, спрашивай, Дмитрий, нам не на следующей, да нет, еще далеко, протезный завод, облсобес, спрашивай, Дмитрий, спрашивай.
- Ты меня не бросай, - говорит Анатолий Васильевич.
Наконец, больница. Многие выходят. Нам на следующей. Кондуктора в троллейбусе нет, надо пройти до передней двери и заплатить за проезд водителю. Мучительно протискиваемся через половину салона, мучительно выползаем на свет Божий.
Свет Божий освещает довольно безобразное место. Вокруг как-то ничего нет. Какой-то деревянный сарай, длинный бетонный забор. Пустырь. Чуть поодаль - серая пятиэтажка. Женщина в троллейбусе говорила, что надо пройти немного назад. Но там не видно ничего, кроме бетонного забора и пустыря.
- Стойте здесь, никуда не уходите, я пойду людей поспрашиваю, где здесь облсобес.
- А? Что? Дмитрий! Ты где?
- Стойте здесь, я пойду узнаю, куда нам идти.
- Дмитрий! Дмитрий! Ты меня не бросай! Дмитрий! Ты где?!
И еще долго так кричит в пустоту, а что делать, что делать.
- Не подскажете, где тут облсобес?
- Не знаю.
- Не подскажете, где тут облсобес?
- Не знаю.
- Не подскажете, где тут облсобес?
- Не знаю.
- Не подскажете, где тут облсобес?
- Не знаю.
Да что же это такое.
- Не подскажете, где тут облсобес?
- Это вам вон туда надо, на ту сторону. Вон то здание, видите, торцом стоит. Это он и есть. Соцзащита сейчас называется, это он раньше облсобесом назывался.
Анатолий Васильевич уже куда-то направился самостоятельно, он решил, что его бросили. По инерции он продолжает периодически выкрикивать слово «Дмитрий». На него никто не обращает внимания, да и вообще людей здесь мало, глухое место.
- Стойте, стойте, нам не туда. Я все узнал, пойдем, пойдем в облсобес, это тут недалеко.
Метров двести, отделяющие остановку троллейбуса от облсобеса, преодолеваем минут за пятнадцать. Кричащий диалог не прекращается ни на мгновенье, содержание реплик: «сколько идти», «уже скоро», «куда ты меня ведешь», «в облсобес», «мы где», «мы идем в облсобес», «долго еще», «уже почти пришли». И так много, много циклов.
- Все, пришли. Ждите здесь, я к дежурной пойду.
- Дмитрий! Дмитрий! Ты куда?…
В облсобесе (соцзащите) тихо, прохладно. За столиком скучает дежурная.
- Я вам инвалида привел, слепого, на улице встретил, он просил его до облсобеса довести, вот, довел.
- Это Анатолий Васильевич, небось? С рюкзаком?
- Да, точно.
- Ох, ну что же он к нам все ходит-то… Он к нам постоянно ходит, а чего ходит? Ну, давайте, ведите.
Преодолеваем двойную стеклянную дверь, порожек, расстояние от двери до стола дежурной. Дежурная вызывает специалиста по инвалидам и их, инвалидов, домам, - добродушную полноватую женщину. Она очень долго, терпеливо и доброжелательно разговаривает с Анатолием Васильевичем.
Анатолий Васильевич - насельник Сосновского дома инвалидов. У него нет родственников, он совершенно один. Анатолия Васильевича не устраивает уровень обслуживания в Сосновском доме инвалидов. Правда, словосочетание «уровень обслуживания» здесь вряд ли уместно. Над Анатолием Васильевичем, по его словам, постоянно измывается персонал - нянечки, санитары. Бьют, ругаются, воруют. Опять же, ванна с кипятком.
- Мне нельзя кипяток, у меня тело нежное, - говорит Анатолий Васильевич.
«Тела- а не-ежнаи-и».
Он уже в четвертый или пятый раз сбегает из Сосновки и каждый раз приходит сюда, в облсобес, с этим огромным рюкзаком, и каждый раз говорит одни и те же слова одной и той же сотруднице собеса. Сотрудница слушает, кивает головой. Ну что мы можем сделать, говорит сотрудница собеса. Мы им, конечно, позвоним, санитаркам сделаем выговор, но вы же понимаете, мы же не можем их уволить, потому что никто ведь больше работать не будет за полторы тысячи рублей в месяц. Вы бы все-таки возвращались в Сосновку, все-таки там у вас есть отдельная комната, какой-никакой уход, вон, купают вас, кормят. Это же лучше, чем на улице. Вам же на улицу-то никак нельзя, вам же уход нужен.
- Не пойду я в Сосновку. Не пойду! Не желаю! Издеваются! Как в тюрьме там! Только в тюрьме со статьей, а у меня статьи-то нету!
Интонации Анатолия Васильевича из жалобно-просительных становятся требовательными. Видно, он привык к этим обличительным речам в собесе, и нахождение в позиции обличителя производит на него бодрящее воздействие.
- Хочу в другой дом инвалидов! Переведите! Требую перевести! Не хочу в Сосновку! Не поеду!
- Другой дом для инвалидов по зрению откроют не раньше 2010 года. Да и то неизвестно, может, и позже. А пока только Сосновка.
- Вот когда откроют, я тогда в него и пойду. А в Сосновку - не пойду больше.
- А где же вы два года-то жить будете? У вас ведь ни кола, ни двора! Как же вы зимой-то будете?
- Я знаю, как я буду. Все знаю! Я шестьдесят восемь лет прожил, и еще шестьдесят восемь проживу! Не пропаду!
Разговор еще некоторое время вращается вокруг фиксированного набора тем и утверждений. В Сосновку не пойду, издеваются, где же вы будете, ничего, проживу, да вам бы лучше в Сосновку, издеваются, кипяток, тело нежное. И заканчивается этот разговор ничем.
Неожиданно вспоминаю, что Сосновка - в некотором роде знаменитое место. Там претерпел наказание кнутом основатель и лидер секты скопцов Кондратий Селиванов. Тот факт, что в результате бичевания он остался жив, считался чудом (после наказания кнутом мало кто оставался в живых, это было фактически разновидностью смертной казни). Окровавленная рубаха Селиванова почиталась его последователями в качестве святыни.
Плетемся к остановке.
- Дмитрий, посмотри, тут кафе есть? Или ларек.
Вокруг только пыль, трава, заборы, вдали виднеется серая пятиэтажка.
- Мне бы поесть. Не ел ничего с утра. Поесть. Дмитрий!
- Нету тут кафе, сейчас на станцию приедем, там будет кафе.
- На станцию? Ты на станцию меня повезешь? На станции кафе нету. Мне бы в кафе. На станции буфет, пирожки. Поесть хочу. Чтобы нормально, первое, второе, окрошечки взять, водочки.
Водочки. Понятно.
Представил, как Анатолий Васильевич пьет водочку. В кафе. И ест окрошечку. Представил, как я пью водочку с Анатолием Васильевичем…
Вначале, когда стояли на привокзальной площади, влезали в пятый троллейбус и ехали до остановки «Протезный завод», было какое-то воодушевление, в голове мелькали идиотские мысли про «доброе дело» и «помочь человеку», но миллиграммы милосердия очень быстро иссякли, и осталось только тоскливое раздражение по отношению к этому человеку, который беспрерывно кричит что-то не очень связное из своей глухой безвылазной темноты, это его единственный способ коммуникации с невидимым внешним миром - кричать и бессильно вслушиваться, в ответ практически ничего не слышно, тьма, жара, рюкзак тяжелый, надо идти, идти куда-то, собес, протезный завод, вокзал.
Поскорее бы довезти его до вокзала, он, судя по всему, к вокзалу привычный, не пропадет. В конце концов, некогда. Некогда мне тут с ним.
Как- то незаметно стал обращаться к нему на «ты». Хотя Анатолию Васильевичу шестьдесят восемь лет. Можно сказать, в отцы годится, хотя в данном контексте эта фраза звучит довольно дико. Если бы он был солидным, уважаемым пожилым человеком, я бы, конечно, обращался к нему на «вы», ни о каком «ты» не могло быть и речи. Но поскольку Анатолий Васильевич -человек не солидный и не уважаемый, а, напротив, слепой полуглухой полубомж, то можно и на «ты», ничего, ничего. К чему эти церемонии.
Какая гадость.
Добрались до остановки. Несколько раз подряд прозвучали словосочетания «пятый троллейбус», «тридцать второй автобус» и «да, да, я помню».
- Дмитрий, а тут кафе есть? Или хоть ларек какой?
- Кафе нет, а ларек есть.
- Дмитрий, купи мне попить. Вот знаешь чего… Я обычно пиво покупаю, балтику девятку. Знаешь, такое… Балтика девятка, крепкое. Очень оно мне помогает.
- Пива не куплю, пиво - это без меня.
Купил ему и себе по бутылке минералки.
- Вода… А что вода… Вода - она и есть вода, ничего в ней нету. Балтика-то девятка хорошо мне помогает.
Жадно выпил воду. Я тоже. Очень жарко.
Он даже ни разу не снял свою шерстяную кепку.
- Я что, не человек? Мне бы пива, балтику девятку. Или в кафе, покушать, первое, второе, водочки. Я не человек, что ли?
Человек.
Тридцать второй автобус, влезаем, едем на станцию. Мы где, какая остановка, когда нам выходить, мы не проедем, где мы стоим, это светофор, это наша остановка, сколько еще ехать.
По большей части молчу.
- Дмитрий! Дмитрий! Ты где? Ну чего ты молчишь! Чего ты молчишь! Чего ты молчишь!!!
Какая- то толстая баба прикрикнула:
- Да что ты все орешь?! Знает он, куда ехать! Орет и орет!
Анатолий Васильевич примолк, но не надолго.
- Дмитрий, когда нам выходить? Это не наша? Не проехали?
Вокзал, вылезаем. Другие пассажиры помогают.
- Завтра в Ржаксу поеду. (Это районный центр такой, в Тамбовской области.) В Ржаксу. Есть у меня там человек. Поезд в девять утра. Посижу на вокзале. Ты меня до сидений доведи, там сиденья, я там сижу всегда. Вот пива не хочешь мне купить. Или вот я бы водочки. Первое бы, второе. Дмитрий, а ты верующий? Баптист, небось?
- Почему баптист, православный.
- В нашей вере-то пьют. А в ихней - нет, не пьют.
Добрели до зала с рядами металлических сидений, Анатолий Васильевич расположился у стеночки.
- Дмитрий, знаешь чего… купи мне пирожков, с мясом. Пива мне не хочешь покупать, ну, ладно, я сам куплю, а ты мне пирожков купи. А воды не покупай, вода - она и есть вода, чего ее пить-то.
Купил пирожков с мясом. Попрощались. Ну, давай, Анатолий, пока, дай Бог тебе здоровья, спасибо, Дмитрий, спасибо, сынок.
Зашел в туалет, несколько раз тщательно вымыл с мылом руки, особенно тщательно - левую, за которую цепко держался Анатолий Васильевич.
Вышел на Интернациональную улицу, пошел в сторону центра, испытывая яркую, звериную радость от возможности быстрой ходьбы, от возможности визуального и аудиовосприятия.
Тамбов, признаться, не произвел на меня никакого впечатления - ни плохого, ни хорошего. А ведь я приехал сюда именно за впечатлениями от города. Но получилось так, что источником основной массы впечатлений стал не город Тамбов, а его житель Анатолий Васильевич.
Побродил по центральной улице - Советской. Съездил зачем-то в один из новых микрорайонов. Съездил в пригородное село Красненькое. Погулял по Моршанскому шоссе.
Жара, пыль, пришибленное остолбенение.
Перекусил в пиццерии, послонялся еще немного по центру и поехал на вокзал. Скоро поезд.
Зашел в буфет купить что-нибудь в дорогу. У соседнего прилавка стоял Анатолий Васильевич, уже без рюкзака. Кажется, он покупал балтику девятку.
Не стал к нему подходить, купил бутылку минералки и пошел к выходу на платформу.
Олег Кашин
Принципиальный кузнец
Случай в Челябинске