Если смотреть социологически, то Саши были друг для друга чем-то вроде замка и ключа. Кто кого должен был открыть - это, конечно, вопрос. Саша мог отворить Сашей дверь в то настоящее замандельштамье, которое называется современной культурой - а ему было туда интересно. Саша, в свою очередь, мечтала о том, чтобы у нее все в жизни было улажено, уложено, собрано и куплено. Мечта, в общем, законная.
Они встречались где-то полгода, целомудренно сближаясь, но все никак не переходя «известную грань». Для тех времен - да, я забыл обозначить время, так вот, времена были те еще, - это было что-то невероятное. На фоне полного развала всего и вся, упадка и гибели, - и такое постоянство.
Разумеется, все были в курсе, и обсуждали, особенно девочки. Обсуждался в основном один вопрос - как и когда это у них произойдет, и как они будут счастливы. В последнем, вопреки обычному женскому зложелательству, никто почему-то не сомневался.
Расстались они в середине девяносто второго, без объяснений. Вроде даже и не ссорились, но что-то такое произошло, после чего - все.
Все терялись в догадках. В конце концов выяснилось, что они, наконец, решили попробовать - и все было как-то ужасно.
Девочки быстро пришли к выводу, что виноват Саша. Мальчики решили, что Саша - дура.
Правда выяснилась после того, как Саша с подругой моей тогдашней супруги - звали ее Светочкой - слегка посидели за рюмочкой девического чая.
Светочка оказалась болтливой. Рассказала она следующее.
Саше, наконец, надоело целомудренное сближение, и он поставил вопрос почти прямо. Нет, не совсем прямо - он все-таки знал, что такое Мандельштам. Он пригласил ее к себе на романтический вечер. С расчетом на романтическую ночь, потому что сколько ж можно.
Саше к тому моменту тоже надоело ждать. Так что она подготовилась к неизбежному, надела лучшую блузочку и белые носочки и пришла отдаваться.
Саша тоже подготовился по-серьезному. Несмотря на тяжелые годы, был стол, бутылка шампусика и даже какие-то розы.
- И ты представь, - рассказывала дальше Светочка, выпучив карие очи, - вот они сидят, ну там все хорошо, они то-се, и вдруг она вспоминает, что сегодня серия. Она спрашивает осторожно про телевизор. А этот урод говорит: у меня его нет, и вообще что за дела. Представляешь, урод? Ну, она, конечно, ушла. Не пропускать же. А этот обиделся.
Я не понял. Но моя благоверная сообразила сразу.
- А сказать нельзя было, что смотришь и не можешь пропустить? - поинтересовалась она.
- Ну… Она такая культурная, - протянула Светочка, как бы подразумевая, что признание уронит ее с некоего пьедестала, хотя и неуютного, но очень почетного, - ну как сказать. А тут серия… Там у Круза помнишь чего было? И еще эта сука…
Тут дошло и до меня. Саша, нежная Саша, со всем своим культурным багажом, тяжко подсела на «Санта-Барбару».
***
Сериал - порождение западной англосаксонской культуры. То есть, конечно, практически все хорошее и плохое, что нас волнует, - порождения современной западной англосаксонской культуры. Но сериал - в особенности.
Сериал - это не кино. Это именно что телевизионное, с доставкой на дом, действо. Именно доставка на дом является главной фишкой. Сто походов в кино - это невозможно. А сто раз зависнуть перед экраном - легко.
Главная характеристика сериала - длительность.
Сериалы подразделяются как брюки - по длине.
Есть TV- series -это нечто среднее между многосерийным фильмом и собственно сериалом, серий на двадцать-тридцать, для показа на выходные. Это классика жанра.
Есть телероманы, родившиеся в Латинской Америке, - серий на сто-двести, показывают их по будням. Помните «Богатые тоже плачут»? Это был, кстати, первый в истории телероман. Такое жрут в странах третьего мира - и у нас. «Сами делайте выводы».
На вершине находится пресловутое «мыло», то есть произведение неопределенной длины, доделывающееся по ходу. Сюжет придумывается по мере съемок, все остальное тоже.
«Мыло» появилось в Штатах в тридцатые годы, как радиожанр. 10 октября 1931 года началась трансляция «Бетти и Боба», первого радио-мыла, а в сорок седьмом, одновременно с появлением коммерческого телевидения, началась и эпоха телевизионных сериалов. Началась и не кончилась.
***
Фишка истинного сериала - это единство не только героев, но и сюжета. Когда не только герои одни и те же, но и сама история является продолжением другой истории, та - третьей, и так далее.
Конечно, это условие соблюдается не всегда. Есть сериалы, состоящие из коротких новелл. Например, «Секретные материалы», с «Малдером и Скалли», где большая часть серий - вполне законченные эпизоды. Или детские диснеевские мульты, всякие там «Чипы и Дейлы» - где тоже можно не париться.
Но настоящий сериал - это, конечно, не нарезка, а нечто цельное. Где пропустить серию - значит, выпасть из потока событий.
С точки зрения способов воздействия, сериал принципиально отличается от кинофильма. А именно - что для кинофильма является минусом, неизбежным злом, то в сериале является плюсом, главным средством воздействия.
Я имею в виду уже помянутую длительность.
Кино предполагает, что за короткое время мы успеем познакомиться с героями фильма, посопереживать им, полюбить, близко их узнать, и расстаться с ними навсегда. На все про все у нас от часа до трех, четыре - уже много. За это время знакомство и прощание получаются насыщенными эмоционально, но очень бедными содержательно. То бишь - «яркое впечатление». Хороший фильм и есть яркое впечатление.
Но яркость впечатления обратно пропорциональна его длительности. Это такой психологический закон.
Сериал свободен от многих ограничений киножанра. Проклятое время, которое давит режиссера киноленты, здесь становится союзником.
Что это означает на практике.
В сериале впечатление от отдельной серии вообще не слишком существенно. Зато очень важно, как впечатления суммируются, когда в памяти зрителя накапливаются сведения о сюжетных поворотах, отношениях героев и так далее.
Динамика сериалу не противопоказана - почему бы не вплести разок-другой автомобильную погоню или бурную сцену ревности с битьем античных ваз. Но это так, изюм в булке. Сама булка - это совершенно некинематографичные, незрелищные сцены. В основном - как люди сидят и разговаривают.
Именно разговоры - которые вообще составляют главное содержание любой человеческой жизни - и есть плоть сериала.
***
К киногероям не нужно привыкать. На них смотришь со стороны, это всегда какие-то «они». Бывают, конечно, фанаты, которые в тысячный раз пересматривают «Римские каникулы», и Одри им как родная внучка. Но это все-таки исключение.
А вот герои сериальной истории незаметно переходят в статус знакомых.
В разной степени, конечно: для кого-то условные «Си Си» и какой-нибудь «Круз» - буквально члены семьи, для кого-то - так, дальняя родня. Но это все-таки именно знакомые. Которых зритель телесериала пускает к себе домой.
А ведь домой кого попало не пускают. Поэтому сериал можно снять не о ком угодно. А только о тех, на кого смотреть по той или иной причине приятно. Именно по этой причине классические обитатели сериальных пространств - это богатые и успешные люди, живущие в «роскошных интерьерах». Помойку, атомную станцию или морг интересно посмотреть один раз. А вот роскошный интерьер так устроен, что на него можно смотреть, как на море, - всегда.
Но у этого дела есть и оборотная сторона. Если уж люди нечто смотрят долго - они неизбежно будут воспринимать показываемое как нечто нормальное. В фильме можно поддерживать ощущение нереальности и экстремальности происходящего - это даже уместно. Но сериал настраивает на то, что показываемое - это обычная такая нормальная жизнь.
Сказанное касается и вещей заведомо фантастических. Поедатели «Секретных материалов», может быть, и не поверят в оживших мертвецов и пришельцев из космоса. Но вот то, что спецслужбы такими делами занимаются, и что «малдеры и скалли» таки бегают с глоками и мобильниками по всяким пыльным складам - эта картинка в памяти останется навсегда. Вне зависимости от веры в паранормальные явления.
Еще раз: нельзя не поверить хотя бы на минуту в то, на что смотришь (у нас у всех в подсознании сидит, что глаза не лгут, хотя это не так), - и нельзя не привыкнуть к тому, на что ты смотришь достаточно долго.
В этом смысле очень показательны нынешние российские сериалы. Например, «Бригада». Это ведь, с точки зрения социальной, - полный ататас. В отличие от любого гангстерского или бандюганского фильма. Ататас - именно потому, что зрители фактически пустили бандитов к себе домой. В деле тотальной криминализации российского сознания был взят новый рубеж. Может быть, последний.
Сюжет сериала непременно должен быть запутанным. Идеальная формула, впрочем, найдена давно - любовная история (желательно не одна, а несколько переплетенных) плюс вялотекущий детектив.
Кстати, ниоткуда не следует, что сериал - штука, далекая от реальности. Нет. Как раз в жизни-то бывают закруты похлеще любой выдумки.
Я, например, знаю человека, чей прадед спрятал под колонной своего дома пуд золота, а отец - попытался этот пуд оттуда извлечь легальными методами, что привело к расстрелу крупного милицейского чина. Другой мой знакомый безумно влюбился в жену лучшего друга, они долго длили тайный роман, не подозревая, что друг тем временем спутался с его собственной женой, тоже ничего не подозревая о своей семейной драме, - а потом, когда прозрел (при обстоятельствах более чем неправдоподобных), сумел развести изменника-приятеля на крайне невыгодную сделку по недвижимости, сам рассказ о которой занял бы пятнадцать серий полноценной «санта-барбары». Третий был в двух шагах от власти в одной непризнанной республике, но потерпел крах из-за того, что его любимая женщина сменила ориентацию. И так далее - я могу припомнить целый букет историй, невыносимо мелодраматичных и не вызывающих доверия, но при этом вполне достоверных.
Так что запутанная мелодраматичность сериалов на самом деле гораздо ближе к голой жизненной правде, чем принято думать.
И мы это «сердцем чуем», даже когда на экране разворачивается что-то совсем уж ни в какие ворота не лезущее, вроде ослепшего в детстве героя, который всю жизнь ищет своего брата-близнеца, потерявшего память в автокатастрофе, произошедшей по вине любимой женщины первого брата. В жизни и не такое случается.
Особенно сериальная эстетика чувствительна к правде детали. То, что проходит в кино незамеченным, в сериале обращает на себя внимание. Именно поклонники сериалов активно обсуждают на форумах в Интернете всякие ляпы и косяки режиссуры, придираясь к мелочам.
И неудивительно: это же часть их жизни.
***
Советских граждан сериалами не баловали. Это было что-то запредельное. И при этом дико желанное.
Великие «Семнадцать мгновений весны» - это был сверхдлинный фильм, снятый по всем канонам Большого Кино. Но вот использовался он гражданами именно в качестве телесериала. Правда, короткого. Поэтому его показывали по выходным - чтобы растянуть удовольствие.
Ближе к классическому сериалу был «Вечный зов». Это была, так сказать, «сага» (о, это слово!) про какую-то глухомань и чертоплешь, где суровые, могутные и малосимпатичные люди творили страшные дела.
Смотрели такое от большой тоски. К тому же снимали это дело в несколько этапов, и показывали тоже какими-то кусками, между которыми были огромные, многолетние промежутки. Так что родители рассказывали подросшим детям, что там было когда-то в предыдущих сериях.
Еще был «ТАСС уполномочен заявить» - попытка повторить успех «Штирлица», тоже по Семенову и тоже с Тихоновым. Правда, «Мгновения» снимала гениальная Лиознова, а «ТАСС» делали какие-то не те люди, да и сюжет был, скажем честно, неважнецкий. Но все равно это смотрели, хотя некий привкус, так сказать, безрыбья ощущался.
Первым же настоящим сериалом был, как я понимаю, итальянский «Спрут», показанный в восемьдесят шестом. Улицы пустели, и это неудивительно. «Спрут», снятый, в отличие от советских «многосериек», по всем канонам настоящего сериала, мог увлечь массы.
Дальнейшее все помнят. Интересно, сколько девочек растет с именем «Изаура»? И когда уродливые постройки на дачных участках перестанут называть «фазендами»?
***
Теперь о главном. Почему, собственно, эти проклятые сериалы смотрят?
Самое простое объяснение - «потому что дураки».
Но это неправда. Сериалы безотрывно смотрят очень богатые, у которых фазенды покруче той, что в ящике. И умные, и образованные, и в высшей степени культурные, и очень состоявшиеся в жизни. Иногда убивая на это годы.
Где- то в сети я встретил сравнение сериальщиков с посетителями порносерверов. Дескать, и те и другие уныло мастурбируют на картинки, потому что не имеют того самого в реальности. Дескать, затурканная тетка, у которой в жизни только пьяный муж да малые дети, и ничего впереди, отдыхает своей маленькой, заплывшей душой перед экраном, где все шикарно, включая страсти. Ибо там живут, а у нее жизни нет.
Это уже ближе к делу. Впрочем, человек, испытывающий недостаток страстей в жизни, не будет искать их в кино. Он скорее напьется и побуянит, ну или сменит работу. Но большинство людей этого не хотят. Они довольны или недовольны своей жизнью, но заменители их не интересуют.
А вот что их действительно интересует - так это жизнь чужая.
У всех смотрящих сериалы имеется одна проблема - нехватка чужой жизни. То есть сунуть нос в чужие дела, возможности перемыть косточки каким-нибудь знакомым, как следует порыться в чужом грязном белье. Посплетничать, наконец. Жутко хочется - и не могут. Эти люди несчастны. Потому что интерес к чужим делам - штука естественная. И в грязном белье копаться - интересно. А уж влазить в чужие ссоры и конфликты - это же здоровски.
И что делать, когда этого не хватает?
Правильно - смотреть на чужую жизнь, специально сыгранную и выставленную напоказ. Где все, конечно, синтетическое, но все лучше, чем ничего.
Кстати, не только в синтетике дело. Сериал может послужить приправой или предлогом к настоящему общению.
Субкультура вокруг сколько-нибудь длинного сериала возникает автоматически. Просто потому, что у множества людей обнаруживаются общие знакомые - которых можно пообсуждать. Немалая толика удовольствия от сериала - это возможность почесать язык, хотя бы пересказывая подружке содержание очередной серии. «А она ему призналась, что ребенок его, а он не поверил». - «Вот же урод… Дальше давай».
Это, конечно, классические сплетни и пересуды, перемывание косточек. Но что делать, если это единственные общие знакомые, которых не зазорно обсуждать в компании?
***
На Сашиной свадьбе я напился.
Вторая половина была мужиком, очень похожим на Сашу, но несколько хуже выделкой. Пианино он, пожалуй, донес бы только до второго этажа, да и Мандельштама знал, наверное, хуже. Но внешность и типаж были вполне узнаваемы. Звали его, кажется, Валера.
Уже не вполне трезвый, я пристал к невесте с вопросом: а правда ли, что… Ну, про «Санта-Барбару».
- Чушь какая, - Саша уверенно сморщила носик. - Я эту гадость вообще не смотрю. Кто это тебе сказал?
Я не хотел сдавать источники информации, это было бы неспортивно.
- Светочка, - решительно заявила Саша, прерывая мои путаные извинения и ссылки на алкоголь в крови, вредящий памяти. - Больше некому. Сука брехливая. Это она у меня, между прочим, Александра увела. Рассказать, как все было? Только не для передачи, хорошо?
- Хорошо, - подтвердил я и придвинулся поближе, прикидывая, кому я буду рассказывать эту историю в первую очередь.
Дмитрий Ольшанский
Русская идея
Мои ночные открытия
Интеллигенция пыталась уйти от непереносимой грусти русской действительности в идеальную действительность.
Бердяев
Дом у меня крепкий, уверенный в себе, совсем не такой, как я сам, а вот стены оказались нехорошие.
Интеллигентные оказались стены.
В половине третьего ночи, в мрачном оцепенении после очередного потерянного дня, я сидел на кровати и читал «Русскую идею» Бердяева. Если у вас нет семьи, нет работы, нет денег, нет близких друзей, нет вредных привычек и развлекаться вы тоже не умеете, то русская идея - это последнее, что вам осталось.
Близоруко щурясь под люстрой, в которой из пяти лампочек одна горела и еще одна подмигивала, я закрывался Бердяевым от шумного мира снаружи, который меня не устраивал, мира, который меня не признал. От воя хаммеров-мазерати, не сумевших разъехаться на узкой улице, от крика бренд-менеджеров-маркетологов, сцепившихся у японского ресторана, от лая шариков-кабысдохов, прикормленных, но не усмиренных. Смирения, впрочем, не хватало и мне.
- Как же так вышло, - думал я, трагически взмахивая страницами, - как же это так вышло, что весь белый свет за окном веселится, гавкая и крича, и у каждого, кроме меня, есть свои поводы к торжеству? Хаммер наконец-то вывернет за угол и покатится в счастье, маркетолог с оторванным рукавом даст в табло и пойдет догоняться, о собачьей свадьбе нечего и говорить. А что есть у меня? Если только идея, да и та невеселая, русская, - вздыхал я.
В этот момент за стеной зазвучал женский голос.
- Ааах! - сказала неизвестная девушка довольно отчетливо.
За стеной явно что-то происходило. Я предпочел не думать, что именно, - и вернулся к Бердяеву.
Поистине необыкновенна восприимчивость и чувствительность русской интеллигенции. Русская мысль всегда будет занята преображением действительности. Русские в своем творческом порыве ищут совершенной жизни.
- Ааааааах! - громко сказала девушка за стеной.
Я резко дернул плечами, оглянулся, но увидел одни обои. Желтые.
Тишина вроде бы вернулась.
Народная стихия представлялась интеллигенции таинственной силой, - читал я, мучительно одолевая каждое слово.
- Ооооооооох! Аааааааах! - теперь уже пронзительно закричала девушка, и ясно стало, что все стихии, какие только были заключены в ней, теперь торжествуют, отпущенные наружу.
Оглушенный, я обнял Бердяева и вцепился в страницы. То, что у них там за стеной, - это громче, чем хаммер, проще, чем маркетолог, натуральнее, чем кабысдох. Именно это, наверное, и есть жизнь. Жизнь, а не идея.
- Ммммм, - согласилась со мной девушка за стеной. Впрочем, она, вероятно, думала о другом. Точнее, не думала.
Думал здесь я один. Интересно, как они познакомились? Как у них все сложилось - медлительно, быстро? Что он ей говорил за несколько часов до - «Знаешь, а у меня есть мазерати»? Или что-нибудь про Бердяева? Вряд ли. А что будет завтра - она чинно пойдет на работу? Будет изображать из себя какой-нибудь отдел кадров, эйч, прости Господи, ар? Так ведь все кадры найдены, и дело идет.
А я беспомощно уткнулся в «Идею».
Интеллигенция не могла у нас жить в настоящем, она жила в будущем, а иногда в прошедшем, - сообщил мне Бердяев.
Не могла и не может.
- Аах! Аах! - дыхание неведомого мне эйч-ара участилось. Что-то страшное, настоящее, что-то, о чем я не хотел даже думать, уже приближалось. Уже торопилось - там, за обоями.
О, проклятая книга. Знать не знаю, к чему сводится эта ваша идея, и знать не хочу.
Я встал, хлопнул дверью и, чтобы хоть как-то отвлечься, доплелся до телевизора.
Телевизор, за вычетом самых редчайших моментов, я не жаловал с детства. А тогда все в нем было волнительно и прекрасно: Политковский с Невзоровым в кожаных, вроде бы, куртках, обличали взяточников и мафиози, народному депутату злодеи все никак не давали шестой микрофон, а вернувшийся из Америки Гребенщиков крутил на ладони, как он объяснял, «магический предмет для расширения сознания». Ну и, конечно, была первая серия детектива с убийством под названием «Санта-Барбара» - я смотрел, совершенно уверенный, что на следующий день мне покажут «разгадку», а там и финал.
Но разгадки с финалом так и не случилось, зато случилось мое собственное отключение от эфира, этак лет на пятнадцать. И вот я вернулся, доведенный до отчаяния тонкими, интеллигентными стенами и жаркой безыдейностью где-то за ними. Чем меня могут утешить с экрана? Надеюсь, не русской идеей. Сел и включил.
По телевизору не показывали ни взяткоборца в кожаной куртке, ни народного, к микрофону стремящегося, депутата, ни лукавого Гребенщикова, ни даже убитого Си-Си-Кэпвелла. Ни фильмов, ни передач. Там было нечто другое.
Мне улыбалась девушка, улыбалась радушно и чуточку хищно. Рядом с ней - слово с закрытыми буквами, видно только первую и последнюю. Снизу пробегали номера телефонов, каких-то пейджеров, смс-адресатов. Или пейджеры отменили? Словом, надо куда-то писать и звонить.
Девушка мне сразу понравилась. Идеально обильная телом, она напомнила мне мюнхенскую официантку. Я был в Мюнхене, официантами там работают строгие дедушки, а вовсе не девушки - но она все равно была похожа на мюнхенскую официантку.
- Серебряные вы мои, золотые мои телезрители и телезрительки, - влажно шептала обильная девушка, - всего только десять букв, десять маленьких буковок, а вы все никак не можете угадать такое простенькое словечко, и ведь у вас только сорок секундочек осталось, так что звоните, звоните мне на этот миленький телефончик, ах, спешите, я жду.
Пока секунды не вышли, я принялся угадывать. Десять букв, первая «к», последняя «а». Что бы это могло быть? Как ни странно, в голову упрямо лез только один вариант - камасутра. Но, когда времени уже почти не было, я неожиданно подсчитал, что в камасутре всего девять букв. Что ж, сейчас она скажет, что за слово такое. Как же она обильна, эта лингвистка. Но, когда цифра 1 на секундомере мигнула, взамен появились еще три минуты, а в слове - открылись еще две буквы. Вторая и четвертая «а». Что случилось?
- Мы, так уж и быть, прибавили вам еще немножко, еще три минуточки, открыли еще две буковки, сладенькие вы мои, а вы уж, пожалуйста, быстро звоните мне на этот чудесненький телефончик, ах, потренькайте, тренькайте мне, - пела девушка.
И действительно, она томно поглаживала круглый розовый телефон.
Хорошо, пусть не камасутра. Кавалькада! - осенило меня. Почему кавалькада, что за кавалерийский сюжет? Но я уже не думал, а набирал номер. Ради мнимого, несуществующего на свете Мюнхена, где разносит и подает эта мнимая, хищно улыбающаяся официантка-лингвистка, я готов был на многое. В частности, угадать слово. Десять буковок за добавочные три минуточки - это лучше, чем вечность, проведенная в обнимку с русской идеей, пока на улице надрываются хаммеры с маркетологами, а за непрочной стеной бурлят жизнь, страсть и эйч-ар. Сейчас она возьмет трубку и признает мою правоту. Сейчас меня вообще все признают, и утешат, и вознаградят.
Но со мной беседовали только гудки. Потом что-то щелкнуло и начался разговор - но не с ней, а с механическим голосом, который убеждал меня оставаться на линии, так как ваш звонок очень важен для нас. Я честно ждал, а чудесненький розовый телефон не звонил. Вместо меня дозвонился кто-то другой, глухой, дубоватый, предлагал моей мюнхенской прелести слово «казарма». Она нежно, терпеливо обьясняла ему, что в казарме семь букв, а загадано десять, ну же, подумайте, миленькие, умненькие, золотые.
Наконец, я отчаялся и бросил трубку, невесть сколько потратив на платную связь с лингвистикой. Те три минуты, что были отпущены на мои долгие поиски, давно закончились, текли очередные десять, а то и пятьдесят. Мое обильное хищное счастье все так же щебетало, уговаривая додуматься и дозвониться. Ее жаркие вздохи, что твой отдел кадров за слоем желтых обоев, меня уже не прельщали. Сдавшийся, я уже знал: весь этот мир был мне чужим и враждебным, будь то буквы, псы, телефоны, бренд-менеджеры, народные депутаты или официантки. Ужас в том, что знание не ведет к чувству, оно вообще никуда не ведет: так, я теперь понимал, что лукавый, вернувшийся из Америки Гребенщиков крутил на ладони вовсе не «магический предмет для расширения сознания», а самый обычный компакт-диск, но что толку? Угадал я, наверное, и кавалькаду, но все равно никогда бы не смог дозвониться. Я не знал одного - в чем заключается русская идея. Скрюченный и беспомощный, я сидел перед телевизором, который все не выключался.
И тут я нечаянно догадался.
Катастрофа. Вот точное определение всех русских идей, в том числе и моей. Катастрофа. Слово из десяти букв, первая «к» и «последняя «а». Катастрофа - мое близорукое чтение под люстрой, в которой горит одна лампочка и еще одна подмигивала, но теперь уж потухла. Мои однообразные вздохи о том, что творится снизу на улице, за стеной, в Мюнхене, в телевизоре, где угодно, но только не у меня, не со мной - катастрофа. И хотя с ней нельзя справиться - с ней можно жить, как с сожительницей, говоря языком милицейского протокола. У нее нет розового телефона, она не кричит за обоями, но именно мне она, в сущности, подойдет. Хватит жаловаться и рваться к идеальному. Мы хорошая пара.
Я мысленно (интеллигенция!) плюнул в экран и избавился от официантки. Как минимум, на следующие пятнадцать лет.
В последний раз открыл Бердяева и прочитал:
Но изменение основ миросозерцания и новое направление нелегко даются.
Да- да. Но я все же попробую.
Подойдя к окну, чтобы закрыть ставни, я услышал в рассветной слякоти очередной женский вопль.
- Вернииись! Вернииись! А ну иди сюда, сволочь! - звала она протяжно и беспокойно.
Чего она хотела добиться, что жаждала получить? Мазерати, камасутру, в конце концов, русскую идею? Может, это та, что была за стеной, кадровичка-эйчарщица, собирает назад свои выпущенные на волю стихии? Только кто прибежит к ней - маркетологи или кабысдохи?
- Спокойной ночи! - в кои-то веки весело проорал я ей, закрыл окно и повалился спать.
Юрий Сапрыкин
ЧГК
История одной программы
Мне кажется, они были всегда - как небо, луна, деревья. Я почему-то отчетливо помню - или это кажется, что помню - как выглядела луна до того, как я узнал, что это луна. Я будто сейчас вижу, как отец показал мне в парке торчащую из земли суковатую ветку и сказал, что это корень дерева. Точно так же я помню сову, когда мне не было известно, что это сова (позже, правда, выяснилось, что это филин) - и тем более помню восходящее трезвучие, которое если не вело к сияющим вершинам духа, то уж точно обещало несколько десятков минут серебристой, разноцветной, разлетающейся серпантином радости; про то, что трезвучие имеет отношение к книге «Так говорил Заратустра» или фильму «Космическая одиссея», я тоже узнал значительно позже. Перед тем, как написать этот абзац, я, по нынешней моде, заглянул в «Википедию» - уточнить функции загадок в древнем эпосе. «Википедия» сообщила, что в древнем эпосе отгадывание загадок связано с исполнением желаний, освобождением от опасности. Точнее не скажешь. Именно этого я всегда и ждал от игры «Что? Где? Когда?», именно это в ней всякий раз и происходило - распутывались узелки, находились верные ходы, исполнялись желания, и ничего плохого в эти полтора часа просто не могло произойти.
«Что? Где? Когда?» возникло в то время, когда форматы на отечественном ТВ еще не передирали у зарубежных коллег и тем более не покупали по лицензии; самого слова «формат» еще не было. Кажется, это одна из двух доживших до 2008-го передач, которые были придуманы на здешнем ТВ; другая - это КВН, и о ней, из уважения к сединам, ни слова - достаточно того, что самая модная команда нынешнего КВН называется в честь игрока ЧГК Федора Двинятина. Как и многое хорошее в России, самый оригинальный отечественный телепродукт появился случайно и скорее вопреки, чем благодаря: основатель ЧГК Владимир Ворошилов считался человеком неблагонадежным: его предыдущую программу «Аукцион» прикрыли после шести выпусков. У «Что? Где? Когда?» изначально выходило едва ли не по одной передаче в год, и самая гениальная находка - фигура ведущего (чьего лица никто не видит, чьего имени никто не знает, то ли Гудвин, то ли Воландеморт) - связана с тем, что Ворошилова нельзя было показывать и упоминать: тогдашнее начальство Гостелерадио имело на него огромный зуб. Постепенно выстраивалась мифология: появился волчок (в самых первых играх юлы со скачущим всадником не было), термин «знаток», филин Фомка, восходяшее трезвучие из Рихарда Штрауса, музыкальная пауза, ритуал выноса черного ящика и мелодия Джеймса Ласта «Ra-Ta-Ta», этот вынос сопровождающая, и наконец, Тамара Владимировна Вишнякова - член президиума Всесоюзного общества книголюбов, бабушка с лиловыми кудрями и медовым голосом, обещающая в награду за найденную отгадку томик, скажем, Николая Рубцова - как бесценный дар, как исполнение желаний.
Игроки первых сезонов - ИТРы в джинсах и клетчатых рубашках - носили бороды и много шутили, видно было, что песни под гитару у костра - не чуждое им развлечение. Говорят, на первых передачах разрешалось курить. Эти люди не дыша смотрели, как в метре от них танцует Людмила Гурченко, вся в чем-то воздушном и полупрозрачном, под Новый год переодевались гусарами и факирами, на радостях могли спеть хором. Символ ЧГК тех времен - Александр Бялко, физик-ядерщик, внешне напоминающий финского лесоруба, настоящий герой Стругацких - немногословный, остроумный, с затаенной грустью в добрых глазах: в 82-м году он четыре раза за одну игру дал досрочный ответ, а в предновогоднем эфире при счете 5:5 на глазах у всей страны разжег огонь при помощи палочки, веревки и дощечки - чем спас все команды от вылета из клуба. Счастливое, блаженное время неведения - когда у игроков, у миллионов наблюдателей процесса было достаточно времени, чтобы просто думать, ну или, в крайнем случае, выслушивать рассуждения академика Петрянова-Соколова о том, можно ли научить человека думать. Владимир Ворошилов, чью фамилию наконец разрешили упоминать в титрах, выпустил книгу «Феномен игры» - не мемуары, не сборник анекдотов, а теоретическое осмысление телеигры: принципы постановки вопросов, механизм коллективного взаимодействия и т. д.
Новая эра, как и на остальном отечественном телевидении, началась с телемостов. Знатоки зачем-то отправились играть в Болгарию, потом в московскую студию начали наезжать бесконечные французы, шведы, поляки. Исчезла Тамара Вишнякова и книги с экслибрисами. В качестве призов начали разыгрывать акции Международной ассоциации клубов «Что? Где? Когда?». Однажды прямо в студии в качестве героев музыкальной паузы объявилась великая французская группа Les Rita Mitsouko. 8 декабря 1991 года, за несколько дней до официального объявления о распаде Союза, на игровом столе впервые возникли деньги.
В этой игре, при всем ее домашнем уюте, всегда было нечто мистическое - наверное, сам процесс отгадывания загадок, это хаотичное метание коллективного разума, будит какие-то древние архетипы; здесь постоянно проявляется что-то необъяснимое, сверхрациональное, высвечиваются тонкие нити, скрепляющие все со всем, невидимые узоры на ткани жизни. Однажды на вопросе о стихах Микеланджело: «А с кисти на лицо течет бурда, рядя меня в парчу, подобно гробу» - я испытал сильнейшее в жизни, почти психоделическое переживание собственной смертности; и, конечно же, через несколько лет за игровым столом возник одесский кулинар-затейник по фамилии Бурда, разговаривающий, как будто пленку с записью голоса прокручивают задом наперед. Один из самых красивых вопросов последних лет был пересказом набоковских «Сестер Вэйн» - как умершие девушки передают рассказчику тайные послания, зашифрованные в тающих сосульках, в тени от парковочного счетчика, в начальных буквах слов последнего абзаца, складывающихся в акростих - и, разумеется, этот вопрос был отгадан. Говорят, когда Ворошилову копали могилу, на дерево по соседству уселась сова и следила за могильщиками, пока те не закончили скорбную работу; сейчас на могиле ведущего стоит гранитный черный ящик. Так вот: по прошествии лет видится, что казавшийся в то время позорным ребрендинг ЧГК (игра на деньги, термин «интеллектуальное казино», красные пиджаки в подарок отличившимся знатокам) был свидетельством абсолютной, почти пелевинской ясности взгляда: да, мир изменился, шестеренки мироздания приводятся в движение другими механизмами, в новом мире невозможно пытаться постичь суть вещей, игнорируя мистику денег. Символом новой эпохи стал Александр Друзь - совершенно набоковский персонаж, молчаливый, ироничный, немного нескладный; его метод - не мгновенное интуитивное постижение, не перелопачивание собственной эрудиции, а трезвый, почти коммерческий расчет. Друзь продержался в клубе дольше всех - 27 лет, получил все мыслимые регалии, вырастил двух дочек-знатоков, в этом году нес по Питеру Олимпийский огонь.
Фигура Друзя, равно как и весь антураж «интеллектуального казино» - щенячья улыбка адвоката Барщевского, бессловесный господин Рамблер, идиотские нерешаемые вопросы из 13 сектора - наводили не на мистический, а скорее на комический лад; но то, что мир опять непоправимым образом изменился, стало ясно лишь недавно: когда ЧГК впервые в своей истории стала объектом всеобщего осмеяния. В одной из недавних передач в черном ящике принесли пластиковую бутылку с дыркой, в определенных кругах известную как «бульбулятор» - дешевое средство для раскуривания анаши. Заслуженный знаток Александр Рудин, не моргнув глазом, перебрал несколько версий - одна абсурднее другой; в какой-то момент вариантом ответа было «кормушка для насекомых», в итоге сошлись на поилке для птиц. Интернет взорвался коллективным вебдванольным гы-гы-гы, знаток Равшан Аскеров был вынужден давать отчет в эфире радиоведущего Стиллавина и, несмотря на все подхихикивания и подмигивания последнего, так и не понял, на какой вариант использования бутылки-поилки тот намекает. Это первый, пожалуй, случай, когда «Что? Где? Когда?» не совпало с собственным временем: передача более-менее спокойно пережила замену книг на деньги, только отточив в процессе свою строгую эстетику, но имбецильные хиханьки, заполнившие нынешний эфир, с нею не сопрягаются совсем. Мысль о том, что ЧГК может исчезнуть, пока еще кажется абсурдной - впрочем, не более абсурдной, чем тот факт, что знаток Нурали Латыпов работает консультантом у Лужкова, знаток Геннадий Жарков осужден за изнасилование, а знаток Александр Друзь завел ЖЖ, в котором сейчас на самом верху фигурирует вот такая запись:
«Прошло 9 часов в новом статусе - желания сидеть во дворе, играя в домино, не появилось. Очевидно, влияние этих 4.03 кг/0.51 м скажется чуть позже» ))) Сейчас чувствуется только радость, что Инна пришла в себя и смогла позвонить. И гордость за новый фамильный кругляк на подбородке…
P. S. Внучка. Все-таки старческий маразм зарождается… Спасибо юзеру trotwoud за вопрос!»
Наталья Толстая
Съемочный день
Из личного опыта
Первый раз мне предложили выступить по телевизору в 2003 году, с выездом на телестудию. Попросили сказать несколько слов по поводу проекта нового памятника к юбилею города, триста лет как-никак. Конечно, и до этого с телевизионщиками сталкиваться приходилось, но тогда они приезжали ко мне на дом. И каждый раз я зарекалась пускать съемочную группу на порог: что-нибудь разобьют, испачкают полы, повредят обои. Для чего мне это? Чтобы мелькнуть на экране? А бывало, что целый день оккупируют квартиру, кого-то ждут, самый главный задерживается, просят чаю и кофе - а молочка не найдется? Входная дверь не закрывается: туда-сюда снуют люди, все время разные, некоторые с уголовными лицами. Последний раз съемка на квартире вроде обошлась без урона. Однако рано мы радовались: через неделю после съемок по квартире пополз трупный запах. Обыскали всю квартиру - может, помощник режиссера завалился за диван и лежит там неживой? Наконец я поняла… В коридоре у нас стоит морозильный шкаф, рудимент коммунистических времен, когда закупали оптом все, что можно заморозить, чтобы не стоять каждый день в очередях. Там у меня хранился неприкосновенный запас: куры, сосиски, свиная шейка. Мой морозильник гудел себе и никому не мешал. Так вот, он больше не гудел - вилка из штепселя была выдернута: оператору был нужен штепсель для проклятой кинокамеры. А воткнуть вилку назад он и не подумал! Не буду описывать, что я увидела, открыв морозильник.
Я согласилась высказать свое мнение об очередном памятнике потому, что все проекты показались мне безвкусными и претенциозными, и потому, что ведущую программы, журналистку, я любила за талантливые статьи. За мной заехала машина (не ожидала), и мы отправились на далекую окраину, где среди полуразрушенных заводских корпусов обнаружился странный дом - лестница без перил, лифт не предусмотрен, окна не мыты с блокадных времен. Там, на шестом этаже, телестудия арендовала зал для съемок программ по культуре. Меня посадили на диванчик. Напротив, за столом-треножником, расположилась любимая журналистка. За ее спиной - гигантская фотография Невы с разведенными мостами.
Съемка началась. Не прошло и минуты, как ведущая программы грохнула кулаком по столу: «Опять в кадре этот долбаный графин с водой! Я предупреждала, чтоб его здесь не было! По-хорошему не понимаете? Так я объясню по-плохому. Кто там тявкнул в коридоре? Все вы пулей отсюда вылетите». Съемочная группа затравленно смотрела на теледиву. Журналистка еще некоторое время поклокотала, но мне уже было все равно. Я промямлила что-то про культурную столицу, и меня отпустили. Домой никто не собирался меня отвозить, и я поплелась в темноте к метро, не понимая, почему я опять вступила в ту же реку.
Три года назад я снова дала себя соблазнить… Обещали: будете вести программу «Путешествия в прошлое», можете говорить что хотите - цензуры больше нет. Съемки раз в месяц, а платить будем пятнадцать тысяч рэ за передачу. «Попробую, - решила я. - Пятнадцать тысяч на дороге не валяются». Задумано было так: каждый выпуск посвящен одной теме - чаепитие, грамофонные пластинки, городские дворы, школы и гимназии, Рождество. Программа рассчитана на год.
Ровно за неделю до начала съемок я сломала ногу. Скандал. Но искать нового ведущего нет времени. Будем снимать со сломанной ногой. Гипс наложили? Вот и отлично! Наши ассистенты будут вас на руках носить. Когда вы сидите, гипса не видно, а когда надо стоять, мы будем прислонять вас к дереву или к стене… Завтра парикмахер Маргоша придет к вам на дом, подстрижет и покрасит. Сделаем из вас шатенку.
Маргоша явилась, опоздав на два часа. Перед работой полчаса покурила и со вздохом принялась за работу… «Ну, все. Идите в ванную смывать краску». Из ванной я вышла с рыданиями и была готова убить Маргошу костылем: мои волосы были алого цвета.
- Ой, мне не тот тюбик в магазине подсунули. Какие невнимательные…
- А мне-то что делать? Как я в таком виде буду сниматься? Перекрашивайте немедленно!
- Да где же я вам, на ночь глядя, новую краску найду? Теперь вас только черная возьмет. Завтра утром куплю и подъеду. Да не расстраивайтесь вы так. Между прочим, на Западе алые волосы в моде. Не хотите так оставить?
Меня снова уговорили провести съемку дома. Первая передача называлась «Чаепитие». Мне вручили сценарий. Я углубилась в чтение. «Старая питерская квартира. Столовая. На столе - фаянсовый сервиз «Веджвуд», серебряные ложки, хрустальные вазы и сахарницы. За столом беседуют двое: ведущая Наталия Толстая и директор Чайного клуба Элеонора Хауст.
Н. Т.: Чай - изумительный, ароматный напиток. Кто не наслаждался его бодрящим вкусом? В Европу чай впервые завезли в 1615 году, хотя в Китае первые упоминания напитка относятся к третьему веку нашей эры. В 1638 году чай появился и в России. Приятно провести вечер за чашечкой чая в компании близких людей!
Э. Х.: А ведь изначально чай использовали в лекарственных целях. И только во время китайской династии Тан стали употреблять чай в качестве напитка. По старинному китайскому преданию, создателем чая был Шэнь-Нун, имевший змеиное тело и человеческое лицо. Однажды Шэнь-Нун кипятил в котле целебные травы, и в котел случайно упали несколько листочков с чайного дерева. Отвар придал китайцу так много сил, что он рекомендовал напиток императору.
Н. Т.: Существует и другая история, приписывающая изобретение чая буддийскому монаху Бодхидхарме…
Прочитав сценарий - шесть страниц тягомотины, - я сказала, что говорить этот текст не буду и директору Чайного клуба не советую. Зачем пересказывать брошюру? «Хорошо-хорошо, говорите, что хотите, но про Шэнь-Нуна и про монаха Бодхидхарму надо сказать обязательно».
Одновременно в нашей столовой находилось от шести до десяти человек. Зачем столько? Не знаю до сих пор. Кому-то стало плохо, и у меня попросили разрешения дать товарищу полежать на постели. Ждали машину с реквизитом. Тем временем выяснилось, что ни «Веджвуда», ни хрусталя у меня нет, что повергло съемочную группу в изумление. Через час приехал реквизит, и четыре мужика начали таскать коробки с фикусами, банки с вареньем, кульки с печеньем, приперли пальму в кадке. Повесили новые цветастые гардины (мои никуда не годились), поставили на ломберный столик расписной электрический самовар. Я молча наблюдала, как моя квартира превращается в цыганский табор. Хорошо бы смотрелся «Веджвуд» рядом с бабой на чайнике. Мужики, таскавшие коробки, никуда не ушли, остались тут же, ходили по квартире, курили у меня на кухне.
Тяжелый съемочный день длился бесконечно. Настало время обеда, и все ушли в кафе, оставив меня среди бедлама. Шнуры и кабель забаррикадировали проходы в ванную и туалет. Про того, кому стало плохо, забыли, и он так и лежал в полудреме на моей кровати. И я прокляла тот час, когда смалодушничала и продала первородство за горсть чечевицы.
Наконец, один за другим телевизионщики начали возвращаться с обеда. Первой пришла художница и села рядом. «Видели нашу кретинку? Третью помощницу режиссера, у которой на голове три волосины. А в мозгу - одна извилина. Бездарь несусветная. А в проект ее взяли, потому что с Генеральным живет. У нас все так, не сомневайтесь». Художница побежала в магазин за сигаретами, а из кафе вернулась ассистентка по свету. «Ну и дрянью тут у вас кормят, в животе бурчит. Я первая вернулась? Хоть отдохну чуть-чуть. А где наша художница от слова „худо“? Ни таланта, ни вкуса, а строит из себя элиту. Знаете, какое у нее образование? Швея-мотористка. Наши ее личное дело видели. Мы падаем от смеха: носит обручальное кольцо, а замужем никогда не была! Старая дева, честное слово».
Когда сюжет, наконец, отсняли, ассистенты начали паковать реквизит: перекладывать варенье - в банки, печенье - в кульки. Сахарный песок обратно ссыпать не стали, оставили мне.
Я сидела в пустой, разоренной квартире и думала: «Что это было? При чем тут я? У меня в жизни так много интересных занятий, а пятнадцать тысяч меня не спасут, проживу и без них».
Евгения Пищикова
Замироточил
Удачники и неудачники по разные стороны экрана
На улице возле летнего кафе три милиционера сидели и кушали шашлык. И так хорошо они кушали, что трудно было потихоньку за ними не подглядывать. Круглый пластмассовый стол казался игрушечным под грудами нарядной еды. Сами сотрапезники тоже были прекрасны. Они чокались ослепительными водочными рюмками, и, когда тянулись друг к другу, форменные брюки трещали на их исполинских крупах. Чокаясь, они сшибали ладони в жесте дружества и приязни, приобнимали друг друга, свободно и весело упивались торжеством мужества и братства. Три мушкетера! Лицеисты! И тут я заметила, что еще один наблюдатель, помимо меня, неотрывно глядит на милицейский столик - маленький испитой мужичок. Он смотрел на милиционеров так, как однажды предпасхальной ночью таракан в моей кухне смотрел на кулич в целлофане. Кулич был голландский, весь в зеленых, алых и золотых цукатах. Я включила свет, а таракан не двинулся. Стоял на столе и смотрел. И я поняла, что могу его убить, и он стойко унесет в могилу это виденье неземной красоты. Мужичок обернулся ко мне и сказал: «До чего же красиво… Их бы в телевизор - и смотреть, смотреть…» И я согласилась со случайным своим собеседником. Милиционеры казались персонажами совершенно нездешними - они должны были бы жить в телевизоре, где живут весь прочий блеск, красота, удача и успех. А наша с мужичком судьба - сидеть на диване и смотреть, смотреть, смотреть…
I.
Если набрать в поисковике Яндекса слово «телевизор» и тут же поставить слово «неудачник», удивительные полезут к вам на рабочий стол человеческие документы. Тысячи и тысячи упоминаний, а смысл-то один.
«Телевизор - это учитель неудачника»; «Родители у меня самые обычные люди, для которых жизнь - это работа от звонка до звонка за смешные деньги, а телевизор - единственная радость. Я их, конечно, люблю, но считаю неудачниками»; «Всегда, если хотят сказать про человека, что он глупый бездельник, говорят, что он лежит на диване перед телевизором»; «А, все неудачники и лохи… вам другая дорога предназначена, на работу к 9.00, а потом пиво вечером перед телевизором»; «Дневной эфир на телевидении называют „временем неуспешных людей“».
И наконец: «Телевизор приличным людям нужен не затем, чтобы его смотреть, а затем, чтобы по нему выступать».
Вот так вот. Человечество делится на две неравные части.
Те, кто сидят перед телевизором, - неудачники. Ведь правда же, по большому счету это именно так? Мы никому, кроме собственных одноклассников, не известны. Мы потребляем красоту, а не производим ее. Мы не добрались до какой-то важной вершины, верха башни, звездного неба, потому что те, кто добрался, - они в телевизоре. Они - удачники. А интеллигенты, которые всем рассказывают, что не смотрят телевизор, просто не могут смириться с этой ужасной правдой.
Чему же нас, лузеров, могут научить счастливчики? Помогут ли, поймут ли? Ведь они должны постоянно думать о нас, верных своих неудачниках. Мы, как-никак, тоже герои. Ведь Голливуд уж давно объяснил, что главный герой всякого зрелища всегда «выведен за экран», потому что главный герой - зритель.
Итак, успешные люди делают телевидение для неуспешных.
И, кстати, прекрасно понимают, что именно делают. Не так давно Эрнст признался, что «телевидение, очевидно, потеряло аудиторию относительно молодых состоятельных людей». Тем не менее деньги тратятся, продукт производится, работа идет, холеная барская пропагандистская машина очень даже работает. Вот, сериальная индустрия на подъеме, «пытается соответствовать успехам нового российского кинопроизводства».
Кстати, новое российское кинопроизводство в свое время начиналось со знаменитой формулы: «Чтобы люди начали ходить в кино, нужно производить фильмы „для тех, кто не ходит в кино“».
Меня эта формула завораживает. Считается, что журналисты должны делать газеты для тех, «кто не читает газет» (кто для бедных, кто для богатых). Писатели (если хотят иметь массовые тиражи) пишут для тех, «кто не читает книг».
И только телевидение живет в мире с собой и делает свою работу для тех, кто смотрит телевизор. Значит, именно телевидение хранит в себе главную общественную правду.
Вот уже несколько лет нам предлагают телевидение третьего класса: «… молчали желтые и синие. В зеленых плакали и пели».
Наш телевизор беспрестанно поет и плачет. Плачет и поет. В эфирной сетке главенствует стилистика деревенской свадьбы, в которой собраны воедино все главные элементы праздника - еда, песня, смех, слезы и драка. Популярны сказочные мотивы: в телевизоре живет легенда о потребительской корзине, сказание о колбасе вареной, генномодифицированной, былина о чебуреке-отравителе, учение о среднем классе. Древнее, народное, былинное телевидение.
Кстати, о метафизическом возрасте. Пятидесятилетняя Тэффи вспоминала, как участники одного эмигрантского писательского кружка затеяли определять метафизический возраст общих знакомых. Ей самой, по общему мнению, оказалось - 13 лет. А что ж телевизор?
На мой взгляд, телевидение старо, как мир. Оно было всегда. Балаган и рассказ о странствии, путешествии, о невиданном - вот две составные части телевещания: «Ладно ль за морем иль худо, и какое в свете чудо?»
Лет двадцать пять назад ответ был, скажем, таков: «За морем - худо, чудо же вот какое - в Нечерноземье завершена битва за урожай».
А сейчас: «За морем худо, а чудо такое: учитель Полозов из города Ессентуки умеет открывать зубами консервные банки».
II.
Самым известным экранным неудачником считается Гена Букин, герой ситкома «Счастливы вместе». Разумеется, Гена Букин - персонаж, экранный образ - актер же, создавший этот незабываемый характер, напротив того, находится на пике карьеры. Роль принесла ему удачу! Вся телесемья Букиных являет собой группу амбициозных и горделивых дезадаптантов - считается, что это очень смешно. Букин - городской лузер, менеджер в обувном магазине, частый посетитель стрип-клуба, весельчак и чмо. Его жена Даша - домохозяйка, неряха и бездельница. Дочь Света - дура, сын Рома - девственник, собака Барон всегда голоден. В Америке подобный же сериал («Счастливы вместе» созданы по лицензии) шел с оглушительным успехом двенадцать лет. Целое поколение неудачников утешалось этим сериалом.
Второй по популярности профессиональный аутсайдер - интеллигент Сергей Васнецов (сериал «Папины дочки»). Васнецов - малоуспешный семейный психоаналитик, которого бросила жена. Уже весело. Но комизм нарастает - жена ушла к хоккеисту и оставила на руках супруга пятерых дочерей. Незамужняя полубезумная секретарша, друг-зубоскал (малоимущий стоматолог), посетители-горемыки - все возможные варианты патентованных лузеров собраны на радость зрителю в одном сериале. Сергея Васнецова играет Андрей Леонов, сын знаменитого артиста. Играет честно, чисто, с душой. Главное высказывание, которое неудачник-зритель может вычленить из сравнения этих двух проектов, таково: интеллигент-лузер - это ужасно. А простак-лузер - очень даже терпимо. Даже и весело.
Но что ситкомы - вся сетка вещания, весь телевизорный мир живет работой сравнения удачливой и неудачливой жизни.
Раз в неделю происходит публичное изгнание несчастливчика из Дома-2; счастливчики же, напротив того, принимаются в успешную телевизионную семью. Социальный лифт работает!
Целая группа передач занята производством сказочной метаморфозы - превращает на глазах зрителя печальника в приличного человека. В «Снимите это немедленно», в «Квартирном вопросе», в программе «Фазенда» происходит преображение героев или их жилого, жизненного пространства - дверь в счастье приоткрыта.
А «Минута славы»? А новый проект «Рассмеши Россию»?
Каждый желающий имеет шанс попасть в самоцветное окно…
Создание же образа удачника берут на себя собственно жители телевизора. Положительный герой нынешнего телевизионного вещания - оратай и деятель этого самого вещания. Труженик эфира, передовик.
Ведущие новостных программ одеваются и ведут себя, как крепкие федеральные чиновники. Стиль одежды - одический. Офисный костюм - латы современного воина; под пиджаком - обязательно светлая рубашка, подчеркивающая светлые помыслы представительного человека. Ведущие программ более артистических выглядят как топ-менеджеры. Тут в моде драматический стиль - это когда сорочка (топ-менеджеры не носят рубашек, они носят сорочки) должна быть темнее костюма. Как у кавказского щеголя, вся жизнь которого, безусловно, драма.
Большинство вещателей спокойно относятся к новому телевизионному стилю и сжились с интонациями и темами народного телевидения. Разве что Соловьев и Гордон делают брезгливые мины и числят себя зачинщиками большой интеллектуальной игры.
III.
Телевизор вырос у нас на глазах - трудно относиться к нему без теплоты.
Когда он был совсем маленьким, с крутым экранным лобиком, его укутывали салфеточками, когда встал на четыре растопыренные ножки, его ставили в самый теплый и уютный угол. Телевизор-дитя удивлял и радовал каждым словом, что б он там не лепетал. Подрос - превратился в молодого, бодрого пропагандиста. Стоял квадратный, плечистый, корпус «под орех». Потом тучный, толстозадый телевизор девяностых годов мучительно пугал своих хозяев всякими пиф-пафами, любил похохотать не к месту, пел под праздничек старые песни о главном. Новый телевизор - плоский, как стол, широкий, как русское поле («широка панель моя родная») - заплакал.
Первый раз русский телевизор заплакал лет семь тому назад - дамскими жеманными слезами. Передача «Женский взгляд» г-жи Пушкиной, только появившись на экране, стала популярна необыкновенно. Сразу два центральных канала захотели иметь ее у себя. Тотчас Пушкиных стало две - Татьяна и Оксана. Названные сестры обе умели говорить задушевными голосами, обе строили разговор таким образом, чтобы ближе к концу эфира их замечательные собеседницы могли заплакать, рассказывая о нелегкой своей доле, и, омывшись слезами, приступить к более или менее жизнеутверждающему финалу. Зрительницы были в восторге от возможности посочувствовать известным дамам. Г-жи Пушкины впервые представили телезрителю слезное меню. По «ту сторону экрана» в ассортименте находились слезы умиления, очищения и обновления. Телезрителям предлагались слезы сочувствия и сострадания.
Первопроходицы новой телевизионной интонации заставили плакать своих героинь (Ирину Роднину, Кристину Орбакайте, Аниту Цой, саму, верите ли, Пугачеву), чем обеспечили своим героиням горячее сочувствие зрительской аудитории; но саму аудиторию заставить расплакаться не сумели. Напротив того, зрительницы, сострадая, тихо радовалась слезам успешных дам.
И поэтому появилась нужда в более добрых передачах. Пришла эра программы «Жди меня» (первоначально - «Ищи меня»).
Хороши в смысле порыдать и проекты «Понять. Простить» и (иногда) «Пусть говорят».
Слезливые передачи наплывали волнами. Одно время популярна была программа Дмитрия Диброва «Я готов на все». Ее герои должны были совершать самые тяжелые и мучительные действия, чтобы доставить своим близким радость (приз - любое желание) или добыть необходимые на лечение деньги. В стартовой программе героическая женщина прыгала на резиновом тросе с какой-то изрядной высоты, чтобы выполнить заветное желание мужа. Заветным желанием была экзотическая рыбалка. Помнится, передачу эту осуждали. Но - с оговорками. Характерен в этом смысле радийный диалог двух известных телевизионных критиков:
- Я не понимаю мужчину, который в студии сидит и рыдает. Но если ты заметила позитивный момент, который я замечаю, что все-таки мы идем от тех форматов, где люди жрали друг друга, уничтожали.
- Все рыдают так, как будто она совершила подвиг нечеловеческий. Как будто закрыла собою дзот пулеметный. Ну что это такое?! А не стыдно ехать после этого на рыбалку? Но, тем не менее, поворот хоть к какому-то минимальному позитиву. Произносятся слова «любовь», желание сделать приятное близкому. Все-таки этот проект вставлю в тот маленький плюсик, который я наблюдаю в тенденциях телевидения.
Дамы приходят к общему мнению: ну, есть потребность у людей порыдать и в студии, и сидя у экрана. В конце концов, слезы очищают человеку душу.
Разговор происходил три года назад.
Зачем же телевидению понадобилось так массированно выжимать из зрителя слезу? Или, скажем так, - зачем же нам, зрителям, понадобились умилительные передачи? Это я сначала думала, что телевизор заплакал. Нет, он - замироточил.
Умиление же было нужно именно для того, о чем говорили догадливые дамы-критики - для очищения. Телевизор начал выстраивать вокруг себя территорию добра и покоя.
Для хорошего, грамотного потребления нужен покой. Никто не кушает фуа-гра в тамбуре электрички.
В девяностых годах культура потребления (в том числе и телевизионного продукта) не могла сложиться, потому как покоя никакого не было и в помине.
В свое время в каждом магазине был «Уголок покупателя». Представьте себе - вокруг беснование. Крики. Люди лупят друг друга авоськами за кусок колбаски, ветерану не дают югославских сапог, робкого подростка выкидывают из очереди, а в «Уголке» тихо и спокойно. Стоят контрольные весы. Можно с толком, с расстановкой рассмотреть только что купленное, наново завязать бечевкой, передохнуть. Такой же уголок покупателя создан и сейчас - в масштабе страны. Что бы там не происходило на площади в тысячи километров меж Ставрополем и Новым Уренгоем, кто бы там не сидел на рельсах и не копал картошку, какой бы скоробогач, задыхаясь, разрывая галстук, не выпадал из державных дверей, каждому россиянину обеспечено место спокойного потребления. Место у телевизора. В нем учитель Полозов терзает зубами консервную банку, но это вовсе не страшно. Погрызенные, они продаются как сувениры - одна, например, стоит в кабинете Бориса Грызлова. А Полозов рассказывает корреспонденту, что за Россию порвет кого угодно, не то что шпроты. Все хорошо, все красиво. Дивно горит экран, как небо в алмазах. Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнем… Мы отдохнем!
Денис Горелов
Медведь и ухо
Московский звукоряд
В этом городе нельзя жить.
В этом городе нельзя жить.
В этом городе нельзя жить.
Это царство круглосуточного непроходящего звука; как злостная футуристическая фантазия из «Назад в будущее-2» - там, где к власти пришли футбольные болельщики. Никто еще не обращал внимания, сколь кошмар пригородного кролика Марти Макфлая похож на русскую современность. В центре содома высится иллюминированный вавилонский небоскреб круглосуточного тотализатора, где расслабляются, оттягиваются, колбасятся и вообще дают рай невоспитанного тинейджера люди с деньгами. Люди без денег внизу режут друг друга, лают, визжат и гоняют без глушителей под бухое техно. В библиотеках паутина и хлам, директор школы еженощно отстреливается из помповика и складирует подброшенных на порог дохлых кошек. Общество скреплено триединством идеалов Спорт-Бабло-Халява; душные, лицемерные буржуазные ценности вроде правил уличного движения попраны, низринуты, похерены и дезавуированы. Патриотизм остался, но какой-то персонифицированный, как всегда в аграрно-нефтяной Азии. Государства нет, дня нет, мусор не вывозится. «Это Мой Город», - величавым баритоном гундит над пепелищем Константин Эрнст, но в записи, потому что у настоящего давно сел голос, и его давно никто не видел.
В полночь с копейками вступают фейерверки. Корпоративы, жирные именины, выпускные вечера, тусы и собирушки наперебой дырявят небо. От кульминационной шутихи детонируют противоугоны, тоскливо вереща в ночи до полпервого, потому что у хозяина единственного в районе стеклопакет на другую сторону, и вообще он не дома.
Полпервого из такси вываливаются мочалки с песней «На тот майдан, на перекресток». Их дико вставляет, что они знают все куплеты до конца. Монотонно, заунывно, часами лают ничьи собаки, которых по телевизору не велит отлавливать друг живого Андрей Макаревич.
В час падает ударный децибельный фронт: наши не продули шведам. Это действительно большое событие русского футбола, редкий праздник, против которого не поворачивается язык ворчать. Сплошной рев «Россия» от Кушки до Курил, сплошной гудок, скандеж, пляс, салют, ор, хай, сирена. Русские вышли из подгруппы - кто смеет сидеть дома, иметь печень, работу и детей, у кого рука поднимается выключить свет и законопатить окна? Мы с женой в три ночи пылесосили и отбивали мясо, потому что все равно слышали друг друга плохо.
К двум радость перекидывается на ресторан «Узбекистан» и поселяется там надолго. Они там у себя сочинили летний дворик в лучших традициях восточных деспотий: снаружи по Неглинке все закрыто дувалами-бастионами и почти даже и не слышно, щелей-проулков нет, но если ты в дупло пролез или живешь в квартале этажом выше, грохот басмаческих электрогитар с итальянской эстрадой будет с тобой всегда, как реванш за поспешную колонизацию Туркестана. Вес разноцветных бумажек, сунутых козырным гостем каждому из привратников, объясняет, почему им всем насрать на жителей, хотя славянские глаза полны невыразимого шемаханского сочувствия.
Раз в пять минут слышен инфернальный хохот тропической птицы-каракатицы, купленной во двор для антуража.
Валится дождь. Славянские узбеки бегут, как дети от грозы, но на гулкие капли готовно реагируют противоугоны «шесть мелодий», их выключают, но они с интервалом в минуту запевают опять.
Пробки, свадьбы и победы русского оружия раскрепостили владельцев автотранспорта. В городе, в черте которого сигнал запрещен с начала 60-х, когда автопарк был вдесятеро меньше, клаксоны не унимаются никогда. «Запершего» выезд хама нужно будить гудком вместе со всем районом. Бомбилу, караулящего найт-клубы и сговаривающего цену на «Аэропорт» посреди проезжей части, надлежит подгонять бибиканьем. Найт-клубов и бомбил в центре города - как конского говна, каждые сто метров и две минуты. «Я лежу и охаю, а Лужкову по х…», - говорил поэт Орлуша.
В три перед развозом мусора по помойкам шарят люмпены. Ненужные рейки, доски, спинки стульев, унитазы деловито отбрасываются в сторону. Нужные пивные и кока-кольные банки для компактности следует сперва сплющить об асфальт. Плющат. А пустые пакеты из-под сока обстучать о край контейнера. Обстукивают. Бесхозные собаки легко прогоняются матом и прицельным броском банки корейского салата с балкона, но для этого ж надо встать.
Полчетвертого таки вывозят мусор - с лязгом цепей, рыком форсированных моторов и курантным бомом контейнеров. Опять разбуженные собаки, вопль «Россия» пьяного мудака с круглосуточным заводом.
В четыре по своим делам едет мини-трактор с круговым огнем - подбирать ковшом рассыпанный при погрузке хлам. У него звук танка Т-90. Каждую ночь в четыре утра я вспоминаю свой честный непокупной 2-й класс наводчика-оператора ПТУР: 450 успешных попаданий из пятисот пусков, девять из десяти стабильно. Этот гад просто не знает своего счастья. Струя аргона размазывает экипаж по внутренним стенкам в секунду, в слизь.
А меж тем уже горит восток зарею новой. Заряжают газонокосилки, пробуют циркулярки, берутся за топоры скромные коммунальные индейцы в синих с оранжевым робах, будущая гроза неправильно запаркованных авто. Это потом, они еще не осознали своих гражданских прав, но по туземной растительной привычке встают с первыми лучами. Уже доводилось писать, что бездуховные люди жизнь напролет заняты ремонтом: когда себя занять нечем, просыпается мелкособственнический жилищный перфекционизм. Случается в Москве хотя бы день без стеклящих лоджии молотков, рева циклевок, выпиливания по шву устарелой и затоптанной плитки, замены сношенных унитазов и усталых лифтов, пробоя шахт для сложной шнуровки спутниковых антенн? Есть ли ночь без бурения, стрекота отбойных молотков, визга несмазанных башенных кранов на повороте стрелы, без вечного тюка киркой и осторожного блеяния приемников? Когда в этом городе уже наконец все построят? Забьют все сваи, настелят все перекрытия, сварят все швы, навесят все двери, застеклят всю красоту, выбросят весь строительный мусор (ночью из окна, всегда!) и наконец можно будет жить - когда? Авгуры отвечают, что строительный бизнес наиболее перспективен для воровства, а значит, строительный бум, лязг, фырк и рев не закончатся в моем городе НИКОГДА. Не тот город, чтоб строительство сворачивать. Сицилийская мафия тоже давно перешла со спекуляций оливковым маслом на стройплощадки.
В восемь дорывается до вожделенной веревки маньяк-звонарь с церквушки у фасада. Оказывается, у православных мракобесов локальных праздников - что красных дней мелиоратора в отрывном календаре Витебского ЦБК, и все утром. За 20 минут непрерывной вакханалии становится ясно, отчего большевики швыряли звонарей с колоколен. Здоровые конфессиональные разногласия сов и жаворонков. Да-да, то самое место из блаженного Августина, я бы тоже за него зенки вырвал.
Бомм! Последний удар - время сирены, раздвигающей пробку. Верховный истеблишмент едет на работу наше благо добывать.
Время упругой музыки.
Время электродрелей.
Время новостей - погромче. Новости у нас любят ранние глуховатые бабушки.
Время собирать камни и жахать ими в металлическую помойку.
А ведь есть еще и неизбежные, как погода, плач младенцев, подвыв «скорой помощи», рейды байкеров и ночная укладка асфальта. Есть весенний первый гром и цок теннисных мячей по корту во дворе. Кошачьи свадьбы. Человечьи свадьбы. Тушинские авиапраздники.
Месяцами взвешивают классовую мотивацию бутовского маньяка, высчитывая, сколько он пожег «бумеров», а сколько «копеек» - никому в голову не пришло спросить хозяев: «За сиреной следили? Без присмотра оставляли?» Ведь не исключено, что человек просто гробил тачки, мешающие людям спать, а это очень правильное дело. Иногда спросонья хочется и хозяина под асфальтоукладчик сунуть или забыть связанным с кляпом в сугробе. Пешему человеку «мерс» и «жигуль» - одинаковые враги, без малейшей имущественной разницы. Цари природы, ставящие свой закон слабому безлошадному планктону при тотальном попустительстве автоинспекции, за малую мзду позволяющей верховым выродкам все - совсем все.
Надоели революции, свобода индивида, отвязка и педагогические теории, что ребенок не должен слышать слова «нельзя», это ему вредно. Надоела многомиллионная рать госслужащих, неспособных добиться такой малости, как тишина в городе. Надоела Россия, вставшая с колен. Надоели звуки.
России лучше на коленях. Она в таком виде кобенится меньше.
* ЛИЦА *
Олег Кашин
Медиаменеджер перестройки
Леонид Кравченко, освободитель и душитель
I.
В «Строительную газету» он вернулся пять лет назад из «Парламентской газеты» - был 2003 год, предвыборная кампания, и беспартийный главный редактор без ярко выраженных политических пристрастий перестал устраивать учредителя газеты. Решением Госдумы Леонида Кравченко отправили на пенсию, заменив на более лояльного сотрудника. Но пенсионерский покой в планы 65-летнего Леонида Петровича не входил, он начал искать работу и вспомнил о «Строительной»: в ней в 1958 году он после журфака МГУ проходил практику в качестве литсотрудника, в ней же с 1975 по 1980 год работал главным редактором. Специально для Кравченко в «Строительной» учредили должность первого заместителя главного редактора, выделили ему отдельный кабинет с табличкой «Запасный выход» над дверью. В этом кабинете за столом без компьютера он и сидит, вычитывая распечатанные на принтере заметки. Вот так заканчивается карьера последнего председателя Государственного комитета СССР по телевидению и радиовещанию.
II.
Рудольф из фильма «Москва слезам не верит» со своим «сплошным телевидением» был, конечно, большой романтик - в середине шестидесятых, когда Кравченко начал работать на телевидении, у Гостелерадио СССР не было даже синхронных камер: когда корреспондент брал интервью, отдельно на любительскую кинопленку снимали изображение, а на магнитофон записывали звук. Мрачно выглядела и аппаратная обстановка: первые карьерные шаги Леонида Кравченко были связаны со смертями начальников - вначале умер главный редактор второй программы ЦТ (Кравченко был его первым заместителем, а после смерти шефа стал и. о.), затем - гендиректор генеральной дирекции программ ЦТ (такая же история - первый зам, потом и. о.). Страшно представить, что было бы дальше, если бы Александр Яковлев, будущий идеолог перестройки, не позвал Кравченко к себе заместителем в отдел пропаганды ЦК КПСС. На этой должности Леонид Петрович курировал телевидение, вместе с новым председателем Гостелерадио Сергеем Лапиным занимался техническим переоснащением единственной советской телекомпании, потом ушел главным редактором в «Строительную».
- Когда я пришел, тираж у газеты был 62 тысячи, а через пять лет - 600 тысяч, в десять раз. С лучшей стороны себя зарекомендовал, получил орден Трудового Красного Знамени и пошел на повышение - главным редактором газеты «Труд». Это уже совсем другой уровень, совсем другое влияние, совсем другие тиражи. Когда я уходил, в восемьдесят пятом, тираж «Труда» был 19 миллионов 700 тысяч экземпляров. С этой цифрой нас записали в Книгу рекордов Гиннесса, между прочим.
Летом восемьдесят пятого, когда Михаил Горбачев звал Кравченко обратно на телевидение, он тоже говорил ему о тиражах: «Не думай, Леонид, у телевидения тиражи еще большие, чем у твоей газеты». К тому времени они уже были хорошими приятелями - познакомились как раз благодаря «Труду», при Андропове. Главным редакторам центральных газет полагалось регулярно отчитываться перед Политбюро, и когда Кравченко выступал с таким отчетом в 1983 году, Андропов поручил ему подготовить серию очерков о производственном самоуправлении «Мы - хозяева производства», а курировал этот проект секретарь ЦК Горбачев. Но к моменту перехода Кравченко из «Труда» в Гостелерадио (вначале - первым замом непотопляемого Лапина) его с новым генсеком связывала еще одна забавная история.
- Первое публичное выступление Горбачева - это торжественное заседание по случаю 40-летия Победы, - вспоминает Кравченко. - 7 мая 1985 года. 8 мая вышел «Труд» с отчетом о заседании на первой полосе, а тогда была такая технология фотографирования этих мероприятий: чтобы получился хороший панорамный снимок, двое фотографов снимали президиум, а еще один - оратора на трибуне. Потом все это монтировалось, ретушировалось, получалась большая хорошая фотография.
В тот раз кто-то из ретушеров проявил преступную халатность, и в печать газета ушла с бракованным снимком - на трибуне стоял докладчик, а на столе президиума, перед председателем КГБ СССР Виктором Чебриковым, лежала отрезанная голова генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева.
- Вот так отрезали, - Кравченко показывает на себе, - по подбородок. Утром после выхода газеты мне звонит Владимир Севрук из отдела пропаганды ЦК. Вообще-то мы с ним были на «ты», но тут он мне официально так: «Леонид Петрович, вы читаете свою газету хотя бы иногда? Что у вас там на столе лежит?» Я понимаю, что он не решается сам произнести это вслух, и начинаю дурачиться: «Как что? Это же носовой платок!» Севрук злится: «Какой платок?» А я отвечаю: «Или, может быть, графин!» - а сам хоть и смеюсь, но не по себе, конечно, и с должностью я уже мысленно распрощался. А Севрук говорит - приходи, мол, к двенадцати в ЦК, там у Зимянина совещание, полностью посвященное этому вопросу. «Он тебе расскажет, что там у тебя на столе». И бросает трубку.
Сразу после Севрука Леониду Петровичу позвонила Людмила Землянникова, зампред ВЦСПС («Труд» принадлежал этому ведомству).
- Звонит, чуть не плачет - срочно созвали заседание президиума, на повестке дня - единственный вопрос - о газете «Труд». Время начала - 12.00. Я вешаю трубку, и мне уже смешно - там в двенадцать, и там в двенадцать, не могли договориться, что ли? Звоню Зимянину и спрашиваю, как мне быть, куда идти. Он говорит: «Леонид, у нас же демократия, так что решай сам. Я бы на твоем месте пошел в ВЦСПС - ты же в профсоюзной газете работаешь».
На заседании президиума ВЦСПС его председатель Сергей Шалаев сказал, что в прежние времена после такого инцидента Леонида Петровича больше никто бы не увидел, а теперь - новое мышление, так что главный редактор «Труда» получает строгий выговор.