- Ну, вот, - сказал Аверченко. - Я угадал. Так налейте нам всем по стакану чая…
Помню, смеялись весело.
Однако после Февраля и, особенно, после 5 июля - смех в редакции «Нового Сатирикона» становился все более редким гостем. Для этого времени были более характерны угрюмые обозленные лица, нервные споры, ненависть друг к другу.
Бухов в это время отстаивал «левые» взгляды. Как это - при своей осторожности и покладистости - он решался делать - трудно было понять, но он защищал революцию, не говорил плохо о большевиках, а наоборот - хвалил, говорил, что единственно, кто знает что делает, - это большевики, и т. д.
Ему обычно поддакивал Ре-ми.
И вот, поди же, Ре-ми эмигрировал в Америку, а Бухов в конце 1918 года - в Париж и Берлин, а оттуда почему-то в Литву, в Ковно, где жил несколько лет и редактировал газету.
Несколько лет тому назад он некоторое время был в Москве, где работал в «Крокодиле».
Надежда Александровна Тэффи (Лохвицкая) считалась дорогим гостем и украшением журнала.
Ее рассказы ценились, им бывали рады, и бывали рады, когда она приезжала в редакцию - высокая, худая, очень некрасивая, с большой челюстью и одетая кокетливо до смешного.
Особенно комично было, когда во время особенно острых военных месяцев она пришла в редакцию, пахнущая какими-то новыми дорогими духами и одетая при этом в костюм сестры милосердия - с красным крестом на груди, в белой косынке и модной, коротенькой, узенькой юбочке…
Зрелище было такое, что многие выходили в другую комнату смеяться…
Но репутация у Тэффи была умной и талантливой писательницы.
Ее имя становилось широко известным.
Она хотя и считалась «сатириконцем», но, по-моему, печаталась в журнале не особенно охотно.
Она много печаталась в распространенных газетах, например, в «Русском слове».
Но в «Новом Сатириконе» она все же публиковались, и в издательстве «Нового Сатирикона» выходили ее книги.
Чем же она завоевывала симпатии читателей - более чем, исключая Аверченко, другие юмористы?
Мне кажется - она чувствовала серьезность времени, она поняла, что нельзя заниматься одним смехачеством, одним хихиканием.
Что нужна сатира. И сатира серьезная, на что-то определенно направленная.
И ее рассказы, содержательные, - и смешные, и содержащие острую и злую наблюдательность, - были как-то весомее обычной «юмористики», и имя ее и популярность росли.
Этому способствовало и знание русской жизни, русского человека. Ее юмор имел корни, и она имела все то, что безнадежно потеряла в эмиграции - отчего и потеряла, как писательница, всякое значение.
О. Л. Д? Ор (Осип Львович Оршер) считался одним из лучших фельетонистов в России. Имя его было очень известно и популярно. Он писал легко, быстро. Читался так же. Нельзя было не прочесть фельетона О. Л. Д? Ора, напечатанного в газете или в тонком журнале. Он печатался в газете «Свободные мысли», регулярно - довольно продолжительное время - в газете «Речь».
Блестяще удавались ему пародии. Они получались злыми, смешными.
Но что- то было в работе О. Л. Д? Ора такое, что, даже при охотном чтении его фельетонов и пародий, не внушало как-то уважения к ним. Почему?
Может быть, теперь, через много лет, позволительно высказать предположение, что смех этого, несомненно талантливого, юмориста-фельетониста был беспринципным каким-то, хихикающим. Стиль хихиканья, пожалуй, преобладал в работах О. Л. Д? Ора. Ему как будто было все равно, над чем смеяться. Он, правда, остро замечал, а, главное, очень быстро схватывал смешное и выражал его, но выражал поверхностно, хотя и ярко, смешно, но недостаточно внутренне выдержанно, принципиально.
В «Новом Сатириконе» О. Л. Д? Ор считался постоянным сотрудником, но тесно с группой сатириконцев он связан не был.
Всегда жизнерадостный, веселый, любящий шутить и сам весело смеющийся своим шуткам, он иногда бывал недоволен, приходил в редакцию «Нового Сатирикона», перелистывал журнал, критиковал, пожимал плечами. Особенно беспокоили его почему-то фельетоны и рассказы Аверченко.
Как- то он в малоподходящем к нему скорбном тоне стал говорить Аверченко, что он, Аверченко, стал хуже писать, что он опускается, и т. д.
Аверченко был очень обижен. Я, случайно присутствовавший при этом разговоре, думал, что произойдет ссора, но Аверченко довольно сдержанно, хотя и видно было, что он обижен, сказал, что, в сущности, это дело его личное, что если он плохо пишет, то, очевидно, потому, что лучше не умеет и т. д.
Характерно для Аверченко, что он после этого на О. Л. Д? Ора не сердился и печатал его, как всегда, и на виднейших страницах журнала.
Из художников - столпом «Нового Сатирикона» был, конечно, Николай Васильевич Ремизов («Ре-ми»). Он был одним из троих владельцев издательства, членом торгового дома «Новый Сатирикон».
Высокий, очень худой, медлительный, некрасивый, с неподвижным небольшим лицом и небольшими, лениво глядящими глазами, он ничем не выдавал внешне томившейся в нем необычайной силы художника. Иногда он поражал своей исключительной зоркостью. Он рисовал на память мельком виденных людей, никогда не ошибаясь даже в покрое платья.
Но все же для рисунков своих он - когда только мог - пользовался натурой. Удивительно рисовал он женщин. Почти всегда одну и ту же, - то изображая ее выше ростом или ниже, полнее или худее, - но всегда достигая большой выразительности в рисунке и почти всегда умея производить на зрителя сильное и художественное - а не только «гротескное» - впечатление.
Как от человека, веяло от него ограниченностью. Точный, ровный, скучно-вежливый, медлительный, он иногда напоминал не человека, а какой-то аппарат.
Тем для своих рисунков он сам придумывать не мог. Да это не удивительно. Подавляющее большинство художников-карикатуристов рисует по чужим темам, если это не шаржи или зарисовки.
Самостоятельно рисовал он, кажется, только свою серию «Гримасы большого города» - проститутки, городское дно.
Обычно же темы давал ему на редакционных совещаниях Аверченко.
Ремизов сидел, внимательно слушал и водил карандашом, часто уточняя для себя подробности.
Иногда он обнаруживал вопиющее непонимание темы. Аверченко позволял себе иногда открыто издеваться над ним, используя для этого его ограниченность и частенько тупую восприимчивость.
Так, однажды, на редакционном совещании, подмигнув собравшимся (так, что этого не заметил Ре-ми), он предложил - как бы очередную тему:
- Вот, Коленька, - сказал он, разглядывая сквозь очки бумажку со списком тем (Аверченко давал обычно почти все темы, сравниться с ним никто не мог, приносил он длинные списки, бросался темами щедро, но любил говорить, что придумывать их трудно и говорил об этом с чувством: «Это совсем не так легко! Совсем не так легко!»). - Так вот, Коленька, - сказал Аверченко, - думаю, это для тебя будет тема. Понимаешь, сидит негр на корточках, испражняется, тужится, кряхтит и говорит: «Ох, не перевариваю я этих миссионеров». Предложив эту «тему», Аверченко опять подмигнул нам, приглашая молчать.
Ремизов пресерьезно изобразил на бумажке сидящего на корточках негра и т. д., затем поднял карандаш и, глубоко поразмышляв еще минуты три, осторожно обратился к Аверченко с вопросом:
- Аркадий, а удобно это для печати?…
Оглушительный хохот потряс комнату…
Когда хоронили дядю Николая II, - процессия проходила по набережной Фонтанки, совсем близко от редакции «Нового Сатирикона», - все вышли посмотреть. К цепи солдат и полицейских нам подойти не удалось. Нас притиснули к каким-то столбам и углу дома.
Процессия была невероятная - бесконечные певчие, духовенство, царская дворцовая челядь всех видов и типов. Несли много бархатных подушек с медалями, лентами, орденами.
Когда вернулись в редакцию, делились впечатлениями. Помню, что возник спор между Ремизовым и Радаковым по поводу формы и вида каких-то мундиров и звезд. Радаков рисовал и горячился, доказывая, что это так. Ремизов рисовал по-своему - и победил. Справлялись, и оказалось, что где у какой-нибудь звезды Ремизов рисовал восемь лучей - было именно столько, где двенадцать - было двенадцать. Глаза его за точность называли иногда кодаками.
Однако в рисунках его было что-то законченное, остановившееся, консервативное. Да иначе и не могло быть. Он, хотя и был трудолюбив, но ограниченность не позволяла ему расти. Он как-то боялся всего нового, свежего, резкого. Эта ограниченность и привела его в эмиграцию. Ремизов сейчас, по слухам, в Америке.
Много работала в «Новом Сатириконе» его сестра, подписывавшая свои рисунки «Мисс».
Она, несомненно, была менее даровита, но все же не лишена была своеобразного дарования. Почти в каждом номере брат (заведовавший художественным отделом) печатал какой-нибудь ее рисунок, почти не отличавшийся от предыдущего. Мучительное однообразие ее рисунков до такой степени было безнадежно, что на них не сердились. Жантильные дамы, занавески, сады, цветы, подушечно-вышивальные темы стиля XVIII века - вот весь круг ее возможностей.
Но ее, как и брата, отличала глубочайшая добросовестность. Каждое кружевцо, локон, вазочка, туфелька были выписаны ею с максимальной старательностью и - всегда - одинаковой, никогда не утолщающейся - чистенькой бескровной линией.
И к этому привыкли. «Рис. Мисс». Иногда к ее рисунку, если он изображал даму с кавалером, придумывали какую-нибудь амурную подпись. Чаще рисунки шли без подписей: «Рис. Мисс». И все.
Рисунки ее не бросались в глаза. Часто они являлись заставками, виньетками, концовками.
За все время моей работы в «Новом Сатириконе» я не слышал от нее ни слова. И не слышал, чтобы она говорила с кем-нибудь, хотя в редакцию она иногда заходила.
Высокая, как брат, очень некрасивая, застенчивая, беспричинно, вероятно, исключительно из застенчивости улыбающаяся, она незаметно появлялась где-нибудь в уголочке и так же незаметно исчезала.
Со стороны могло казаться и казалось, что сатириконцы - спаянная, жизнерадостная, крепкая группа писателей, поэтов и художников. Было представление, что эта группа самая веселая, самая счастливая из литературных групп столицы.
На самом же деле было не так. Такое представление создалось потому, что был альбом - «Путешествие сатириконцев по Европе», что основные сатириконцы были известны по шаржам и еще тому, что читателям известно, как создался журнал «Новый Сатирикон».
Об этом необходимо в очерке о сатириконцах хотя бы кратко рассказать.
Существовал в Петербурге плохой, обывательский юмористический журнал «Стрекоза», продолжавший стандартную беззубую юмористику московского «Будильника». В этом журнале работал молодой Ре-ми, работал А. Радаков. Однажды в редакцию явился молодой человек в крылатке, в очень узких брюках, в пенсне и предложил несколько тем для рисунков. Темы оказались остроумными, и на молодого человека, фамилия которого была Аверченко, - обратили внимание.
Это было вполне естественно. Кто знаком с работой юмористического журнала, тот знает, как трудно рождаются в нем темы для рисунков - это вечный дефицитный товар, - в то время как стихи, рассказы, фельетоны редакцией приобретаются со значительно меньшими усилиями.
В старинных русских юмористических журналах не всегда подписывались авторами рассказы, но темы - всегда. Рисунок, подпись и пометка: «Тема такого-то». В наших советских изданиях есть особое амплуа: выдумщика тем. Он так и называется - «темач», он получает гонорар за каждую тему и является ценнейшим сотрудником.
Легко понять, как встретили молодого человека, буквально сыплющего темы… Аверченко особо даровит и в этом отношении. Можно писать прекрасные рассказы и не уметь придумывать темы для рисунков. Можно быть очень остроумным и тоже не уметь придумывать остроумных тем для рисунков.
Тут, осуществляя остроумную ситуацию, надо мыслить графически, надо зрительно инсценировать ее.
Аверченко был исключительно даровитым «темачом», и понятно, что он сразу стал близким и желанным сотрудником «Стрекозы». Но он не только давал темы. Он писал веселые, новые, смелые, очень хорошие рассказы. Он досконально знал все виды работ в юмористическом журнале и самую его технику. Он в Харькове издавал, и редактировал, и сам заполнял юмористический журнал «Штык», который не выдержал трудных в то время провинциальных условий и прогорел.
Аверченко предложил - вместо журнала «Стрекоза», который читали в трактирах и парикмахерских, - издавать новый, свежий, острый, политический и литературный сатирический журнал для передовых читателей страны - примерно, типа «Simplicissimus? а».
Предложение было принято. Новый журнал назвали «Сатирикон» (название предложил художник А. Радаков), редактором его стал Аверченко, и «Сатирикон», действительно, с первых номеров обратил на себя внимание русского интеллигентного и оппозиционного читателя, который широко поддержал его.
Издателем журнала был М. Г. Корнфельд - знаменитый издатель не менее знаменитого «Синего журнала». Группа создателей «Сатирикона» - Аверченко, Радаков, Ре-ми - не хотели и не могли подчиняться торгашеским требованиям Корнфельда и решили создать свой собственный журнал, в успехе которого, разумеется, были уверены. Юридически пришлось его назвать «Новый Сатирикон», так как право на журнал «Сатирикон» принадлежало Корнфельду. Таким образом, некоторое время существовало два журнала: «Сатирикон» и «Новый Сатирикон». Старый «Сатирикон» всячески старались укрепить поэты и писатели, по тем или иным причинам не привившиеся в «Новом Сатириконе». В «Сатириконе» писали Н. Шебуев, Н. Агнивцев и другие, рисовали не такие квалифицированные художники, как Ре-ми и Радаков, соперничество не удалось, и «Сатирикон» прекратил свое существование.
Для «Нового Сатирикона» был острый переходный момент. Была борьба, тут спайка, конечно, была необходима, и многим запомнилась веселая обложка первого номера «Нового Сатирикона».
На ней была изображена извозчичья пролетка. На козлах Аверченко, держащий вожжи. На сиденье Радаков, Ре-ми, заваленные чемоданами-отделами: «Перья из хвоста», «Волчьи ягоды», «Почтовый ящик» и др.
Подпись была такая: «Перья из хвоста не забыли? Волчьи ягоды взяли? Почтовый ящик тут? Ну, трогай, Аркадий, Невский, 88».
Конечно, могли быть все данные, чтобы группа сатириконцев и оставалась бы надолго такой спаянной, крепкой группой сатириков и юмористов.
Но в годы, свидетелем которых могу быть я - 1915, 16, 17 и начало 18-го - этой товарищеской, дружеской спайки не было. Была скрытая вражда, были интриги - и личного характера, и делового, и если исключить не очень частые редакционные совещания, то редко когда один «сатириконец» встречался с другим.
У Аверченко была своя компания, большей частью из мелких артистов театра «Миниатюр» (они и погубили его, они и увезли его в Турцию). У Радакова - своя. У Ре-ми почти никого не было. Это был заскорузлый «домосед».
В конце концов не было ничего, что сближало бы этих людей, основных работников и единовластных хозяев журнала.
Началась война. Приближалась революция. Между тем невежество «сатириконцев» было поразительное. Из тройки хозяев много читал один Аверченко. Но читал он беллетристику, в социально же политических вопросах обнаруживал типично обывательское невежество, да к тому же еще подкрепленное собственным положением знаменитого писателя, «властителя дум», редактора популярнейшего журнала.
Между тем журнал скатывался к самым отвратительным позициям буржуазной прессы, а под конец и совсем потонул в ее грязном болоте.
Тут, конечно, наивно объяснять падение «Нового Сатирикона» одним невежеством его руководства. Невежество достаточно наглядно исходило из собственнических инстинктов богатых, привилегированных представителей буржуазной журналистики, но все-таки невежество, прежде всего, оставалось невежеством. Издевательство над Октябрьской революцией не было и не могло быть хотя в какой-нибудь мере остроумным - оно было беззубым, потому что было, прежде всего, слепым и невежественным. Оно ни на йоту не было выше самых желтых уличных листков.
Аверченко в своем быту - в последнее время ни в какой мере не был выше своей среды. Ресторан, еще раз ресторан. Актеры убедили его - высокого роста, плотного, близорукого и одноглазого человека - носить лакированные туфельки-лодочки и - в торжественных случаях - в том числе и на литературных выступлениях - фрак.
Они убедили его вообще выступать, читать свои рассказы, когда у Аверченко не было для этого данных. Он читал негромко и как-то невыразительно. Нередко его выступления проваливались.
Они переделывали его рассказы в одноактные пьески и ставили в небольших театриках. Они таскали его за кулисы и - опять - в рестораны и рестораны.
А главное - они узнали его слабую сторону и пользовались ею вовсю. Аверченко, очень неглупый и жизненно опытный человек, поддавался лести, как подвыпивший купчик.
Правда, надо было знать, как льстить ему. Хвалить его рассказы - в этом он не нуждался. Он был скромен. Тут он давал отпор, переводил разговор на другую тему или отшучивался.
Он расцветал, когда ему говорили, что он удивительно ловко носит фрак (а фрак сидел на нем не очень уж грациозно), что у него вкус к материям, костюмам, обуви, что он понимает толк в яствах, в винах, в светской жизни, в великосветских порядках…
Тут он «таял» от удовольствия…
Ему, севастопольскому мещанину, получившему «великосветское» воспитание в дешевых кабачках, на галерке цирка да на задворках летних театров, - ему, пришедшему к Горькому в узких брючках со штрипками, в крылатке и в высоком котелке, - ему это льстило…
Даже непонятно, как человек, умевший так тонко и резко насмехаться над всякой буржуазной мишурой, - сам с каждым годом все более и более становился ее жертвой, будучи и по происхождению, и всему нутру - демократом.
Однажды - по случаю годовщины моей работы в «Новом Сатириконе» он пригласил меня пообедать в роскошном петербургском ресторане «Медведь».
Мы обедали вдвоем. Лакеи выказывали ему невероятное внимание - его знали, и, конечно, он был щедр.
Мы пили водку, была разнообразная закуска. Затем подали суп - какой-то очень сложный, невиданный мною.
Мы весело разговаривали и ели этот суп. В нем было тесто, - очень мне понравившееся. Я его за разговором незаметно съел. А нужно было - по традиции - тесто оставить, полить его уксусом и уже в таком виде съесть. Близорукий Аверченко, посмотрев в мою пустую тарелку, обомлел: я съел тесто без уксуса!
- Что вы сделали?! - шутливо, но и огорченно спросил он.
Я смутился и пробормотал:
- Ничего… съел… очень вкусно было…
Он, держа в руках кувшинчик с уксусом и ложку, чуть ли не с выражением ужаса сказал:
- Но, понимаете, ведь не полагается… Это совсем не то… Ведь мне-то все равно… Я о вас мнения не изменю… Но… понимаете…
Под влиянием водки и того обстоятельства, что Аверченко был милым человеком и с ним можно было, несмотря на несравнимую разность положения, говорить свободно, - я сказал:
- Аркадий Тимофеевич, честное слово, наплевать мне на ресторанные и великосветские этикеты и традиции, плевал я на них, в великосветское общество меня все равно не пустят, а ел я так, как мне было приятно…
- Дело не только в этом, - не унимался Аверченко. - Ведь вы писатель. А вдруг вам придется в рассказе описать обед?… Почему вам не знать, как его нужно есть?
Тут я вспылил:
- Верьте мне, никогда не буду описывать обедов - черт с ними! Клянусь, совсем о другом буду писать.
Мы продолжали обедать и беседовать - было весело, вино и водка делали свое дело, но, несомненно, в глазах Аверченко я что-то потерял. Плебейские мои вкусы и навыки были далеки от него, вернее, он хотел быть далеким от них.
И как это сидело в нем - особняком - точно были два человека: один писатель, чуткий, умный, доброжелательный человек, прекрасный редактор, умевший по-настоящему интересоваться чужим творчеством, а другой - пожилой франт в лакированных туфлях, в шутовских пестрых костюмах с иголочки, ресторанный джентельмен, соблюдатель великосветских правил, человек, старающийся для чего-то быть снобом…
Окончание следует.
Публикацию подготовил Дмитрий Неустроев
* ДУМЫ *
Андрей Громов
Человек хотящий
Секс как культурная доминанта
Мой приятель почти восемь лет проработал в скорой помощи. Все эти годы он вел весьма примечательные записи. Записывал то, что говорили его пациенты, когда думали, что произносят свои последние слова, перед своим последним собеседником - врачом скорой помощи (далеко не всегда, но бывало, что это и вправду оказывались последние слова). Так вот, когда я читал этот уникальный документ, то больше всего меня поразило, что никто не говорил о сексе. Среди многочисленных записей о непоправимых ошибках - не было ни одной про скудный донжуанский список, про «я так и не переспал с ней (с ним)». Секс не упоминался и среди размышлений о том, что жизнь прожита не зря. Даже самый жесткий и циничный жанр предсмертных излияний (по мне, самый драматичный и интересный) - шутки над собой, смертью и жизнью - и те обходились без темы секса.
Впрочем, в тотальном забвении темы секса перед лицом смерти ничего удивительного нет - Эрос и Танатос совсем не братья. А вот сам факт удивления, что сексуальных воспоминаний в карете скорой помощи нет - и вправду удивителен.
Мы можем думать и говорить что угодно, но на уровне подсознания, я бы даже сказал, культурного кода, в нас заложено представление о всеобъемлющей значимости секса. Пускай не для нас лично (у нас, разумеется, все сложнее), но для «других нормальных людей». Отсюда и подсознательная уверенность, что и перед лицом смерти люди будут непременно говорить о сексуальном счастье и сексуальных неудачах.
Личный опыт говорит нам, что секс - важная, но далеко не доминирующая часть нашей жизни. Сексуальные проблемы, бывает, занимают наш ум весьма навязчиво, но куда чаще бывает, что ум занят и другими проблемами. Мы часто испытываем сексуальное влечение, но большую часть времени решительно обходимся без него. Мы часто предпочитаем сексу обыденные занятия и радости - дочитать книгу, доиграть в компьютерную игрушку, досмотреть фильм, допосидеть в ЖЖ. Однако культурный код диктует другое, неотменяемое, место секса в нашей жизни. Собственно, мы живем в мире, где секс является не столько физиологической, сколько культурной доминантой.
Сразу оговорюсь. Наверное, да даже и точно, это не самый плохой мир. Культурные доминаты бывают и сильно похуже, да, и вообще, в мире, который заставляет девушек одеваться сексуально, безусловно, есть своя прелесть, особенно летом. Но все-таки подмена и очевидная ложь тут налицо. Лидия Гинзбург дала очень точное определение пошлости: неправильно выстроенная и примененная иерархия ценностей. Так вот доминирующее положение секса - это и есть совсем неправильно выстроенная и решительно неправильно примененная иерархия. А мир, в основе которого заложена системная пошлость, - это все-таки не здорово.
Откуда взялась эта доминанта, кто прописал этот культурный код? Тут нет никакой загадки, все вполне очевидно - индустрия массового потребления. Причем речь, разумеется, не о производителях презервативов, фаллоимитаторов и виагры. И даже не о куда более могущественных производителях одежды, женского белья, парфюмерии и прочих прямых выгодополучателях от сексуальности. Чтобы индустрия массового потребления функционировала и развивалась, люди должны постоянно чего-то хотеть. Хотеть новый телефон, хотеть новую машину, новые или, наоборот, старые впечатления, да что угодно. Главное, чтобы желания возникали бесперебойно. Человек общества потребления - это «человек хотящий». Архетипом же этого самого «хочу», закрепленном на физиологическом уровне, является секс и сексуальные желания.
Современное общество давно уже совсем не много требует от человека - в армии он может не служить, в церковь не ходить, детей не рожать, про сословные и прочие предрассудки все уже и забыли давно. Но одно требование общество все же предъявляет и достаточно ревностно следит за его исполнением: современный человек должен хотеть секса. Сексуальная революция создала пространство сексуальной свободы и легитимизировала право человека на сексуальные желания. Однако право это довольно быстро стало одновременно и обязанностью. Как в советской конституции, где все записанные права являлись одновременно и обязанностями, а за неиспользование права на труд, например, могли и посадить.
В реальности современный человек не всегда испытывает острые сексуальные желания, однако признаться в этом публично - серьезный, а порой и непростительный грех. Не «хотеть» можно только внутри себя, вовне мы все должны излучать сексуальность. Извиняющим обстоятельством может быть только болезнь, да и то не всякая. Импотенция, например, не годится - будь добр принимать виагру.
Естественно, в этой парадигме и сам секс претерпевает значительные превращения. Он эстетизируется, а точнее, гламуризируется. Сексуально - это красиво, гладко, роскошно. Секс - это тоже красиво, гладко, роскошно. А как иначе, чтобы лучше желалось и продавалось. В итоге масскультурный образ секса оказывается в кричащем отрыве от самой сексуальной реальности. Секс - это что угодно, но только не красиво, гладко и роскошно. Тут совсем другие эмоции, совсем другие притягательные силы, все совсем другое. Кстати, потому красивая эротика столь мало возбуждает (а часто выглядит и просто асексуально), а если что и возбуждает, то вполне себе «грязное» порно. И, естественно, самые популярные страницы на порносайтах в интернете - те, где никакого намека на гламур нет. Мужики с очевидными признаками потрепанности, женщины с заметным целлюлитом - вот самые популярные герои интернета.
Это расхождение создает странные социальные и сексуальные коллизии. Не знаю, как сейчас, но лет пять назад среди состоятельных бизнесменов 40-45 лет массовой была следующая ситуация: молодая жена-красавица модельной внешности и любовница за тридцать, а часто и глубоко за тридцать. Первая - дань культурному коду, чтобы все видели, сколь успешна его сексуальная жизнь. Вторая - дань психологической и физиологической реальности, чтобы и вправду получать сексуальное удовлетворение.
Впрочем, проблема сексуальных инверсий не ограничивается причудами двойной жизни состоятельных бизнесменов. Что происходит, когда и без того перекрученный современный человек принимает условия игры - хотенье? Гламурные стереотипы сексуальности не отвечают никаким - ни физиологическим, ни психологическим - потребностям, а потому «хотенье» начинает искать свои альтернативные пути реализации, идти вширь и вглубь. Наверное, то, что писал Честертон об античности в своем знаменитом эссе «Франциск Ассизский», нельзя переносить на нашу ситуацию один в один, но совсем игнорировать его слова тоже трудно. «С человеческим воображением случилась дурная вещь - весь мир окрасился, пропитался, проникся опасными страстями, естественными страстями, которые неуклонно вели к извращению. Древние сочли половую жизнь простой и невинной - и все на свете простые вещи потеряли невинность. Половую жизнь нельзя приравнивать к таким простым занятиям, как сон или еда. Когда пол перестает быть слугой, он мгновенно становится деспотом».
Михаил Харитонов
Непристойность
Свобода нравов и свобода личности
Народу было плотно. К тому же подтрясывало: асфальт у нас не ахти. Автобус слегка вело к тротуару, как будто он отворачивал сконфуженную морду от потока черных иномарок, брезгливо рассекающих сырую московскую мокрядь. В машинах сидели люди, в автобусе стоял народ.
Я устроился на относительно освещенном пятачке в проходе: стоял, уцепившись за поручень, и пытался читать «Очерки истории российской символики» Соболевой. На оборотной стороне книжки изображена была сама почтенная исследовательница, вид у нее был скептический.
Напротив меня на рыжем сиденье помещалась тетка, обвислобокая жаботка в очках, у ног ее жались сумки и пакеты. На теткиной морде каменело раздражение.
К тетке прижималась девочка - маленькая, грустная, сонная.
Автобус тряхнуло. Кто-то произнес «туюмаму».
Девочка очнулась и посмотрела на тетку, явно намереваясь что-то сказать. Тетка ответила ей злым взглядом системы «когда-же-ты-наконец».
- Мама, - голосок девочки легко перекрыл шумы, - а почему у нас менты?
- Ты че, дура, - забухтела тетка, - тебя чему учили, совсем не соображаешь, говори - милиция, а то заберут…
- Мама, - девочка была настроена решительно, - менты людей в тюрьмы сажают, ну там бьют, убивают, ну ты знаешь. Зачем они нужны?
Я закрыл книжку Соболевой. Мне было очень интересно, что ответит тетка дочке, которая требовала от нее не больше не меньше, чем апологию российского государства и его правоохранительной системы. Бытие которой и ее полезность в общем строе мироздания объяснить не проще, чем, скажем, пользу бруцеллеза или трихомонад.
Тетка, похоже, держалась тех же мнений. Во всяком случае, она задумалась - секунд этак на пять.
- Если милиции не будет, - наконец, выдала она, - порядка не станет. Все будут жить как хочут.
- Ну и пусть не будет! - в девочке внезапно проснулся либерализм. - Пусть живут как хочут!
Вот тут тетка не заколебалась ни на секунду. Решающий аргумент вылетел изо рта сразу.
- Мало ли кто чего хочет! Вот завтра кто-нибудь захочет по улице голым ходить, и чего?
Девочка примолкла, подавленная страшной перспективой.
Я же задумался.
В самом деле, решил я. Почему-то именно такого рода соображения - что кто-то будет ходить голым - действуют на воображение сильнее, чем эпические образы войны всех против всех, отсутствия горячей воды и трупов на улицах. Именно это. То есть, конечно, если будут убивать и грабить - это ужас-ужас, и этого реально боятся. Но вот если по улице пойдут голые люди «и никто не вмешается» - это даже не ужас, а «всему конец». Это значит, что порядка больше нет никакого, совсем никакого, и настало скончание свету…
Автобус тряхнуло. Из теткиной сумки высунулся блестящий журнал в розовой оболочке. На ней держала себя за груди пышнотелая мадам, в углу сиреневым колером было выведено «Секс за тридцать».
Я так и не успел разобрать, за тридцать чего: автобус снова тряхнуло, журнал тяжело перевалился через сумочный борт и выполз на низ.
***
Рассуждая формально, порнография соотносится с сексом примерно так же, как детектив - с преступлением: одно является описанием другого, причем от этого описания мы получаем удовольствие.
Однако никто не считает чтение романа Агаты Кристи «про очаровательное двойное убийство в старом замке» чем-то предосудительным. Хотя реальное убийство вызвало бы у публики шок и возмущение. Потому что преступление ужасно, зато рассказ о преступлении интересен.
В случае же с порнографией мы имеем дело с обратной ситуацией, когда описание некоторого действия (то есть всего лишь «тусклое отражение реальности») мы считаем плохим, а само действие - в общем-то одобряем. Ведь даже самые яростные поборники нравственности, пока они вменяемы, все-таки не настаивают на поголовном воздержании и стерилизации: их требования состоят не в том, чтобы «мужчины вовсе не касались женщин в известных местах», а в том, чтобы это не показывали по телевизору.
Интересно и то, что общество, в общем-то, с этим согласно. Всем же понятно, что некоторые вещи «показывать нельзя». Хрен его знает почему - но вот нельзя, и все тут.
Появилось такое отношение не вчера.
Если обратиться к истории, то мы увидим, что на всем ее протяжении людей волновали такие, вроде бы, пустяки, как чужой внешний вид, одежда, привычки, произносимые слова, и так далее. Причем государство - начиная с Древнего Египта и кончая современной Европой - всегда совало свой длинный нос в этот вопрос: вмешивалось, принимало законы, что-то там запрещало, регулировало, ну или хотя бы пыталось.
Практически все законодательные системы мира - как древние, так и современные - видели свою задачу не только в защите «прав и свобод» граждан, но и охрану их моральных устоев, хотя бы по части фасада. Не буду цитировать соответствующие положения разных кодексов - журнал, чай, не резиновый. Поверьте на слово или почитайте учебники права.
Теперь войдем в подробности: что именно считается аморальным и что запрещается.
«Непристойность» - то есть то, за что могут забрать, даже если ты ничего плохого не делаешь, - обычно усматривалась в двух вещах. Все остальное крутится вокруг этих двух.
Во- первых, непристойность видят в откровенной демонстрации своего имущественного положения -то есть роскоши или, наоборот, нищеты.
Понятное дело, под «роскошью» и «нищетой» понимались и понимаются разные вещи. Где-то когда-то роскошным считалось толстое брюхо и накрахмаленное жабо, а когда-то где-то - тощие бедра и блеск выделанной кожи. Но это не принципиально: всегда есть то, чем похваляются - и чем похваляться запрещают. «Законы против роскоши» принимались еще в Древнем Риме. Понятное дело, с грязными нищими там боролись тоже. Если кто-то сошлется на специфику латинской культуры, пусть вспомнит, как относились к роскоши и нищете в кальвинистской Женеве или в маоистском Китае. При всем различии экономических и социальных систем. «Благопристойно» - значит, средне. «Скромненько надо быть одетыми, гражданчики».
И, во- вторых, предосудительной считается слишком явная демонстрация своего пола. То есть -то самое «ходить по улице голым». В смысле - «показывать это самое», ну вы понимаете что.
Представление о «голом этом самом» опять же меняется со временем. Например, в средневековой Испании обнаженная женская грудь была довольно обыкновенным зрелищем - зато ноги прятались тщательно; увидеть хотя бы ступню дамы было головокружительным эротическим переживанием. Молодые кавалеры специально караулили возле экипажей красавиц, надеясь, что из-под пышных юбок поднимающейся по ступенькам кареты дамы на мгновение покажется хорошенькая ножка… С другой стороны, существовали культуры, где запрещенными к созерцанию считались распущенные волосы или подмышки. Разумеется, все это тщательно пряталось, и за этим строго следили «уважаемые люди». То есть сам принцип оставался ненарушаемым: общество и государство обычно регламентирует «внешний вид» своих граждан - прямо или косвенно. Регламентирует и регулирует практически: поддержание внешней благопристойности всегда считалось одной из важных забот «сил охраны порядка», как бы они там не назывались - полицейскими, городскими стражниками или какими-нибудь там альгвазилами. Это касается даже помянутых выше - надеюсь, не к ночи - российских сотрудников внутренних органов. Кои готовы пройти, насвистывая, мимо любого нарушения законов божеских и человеческих, но вот, скажем, мочащегося на казенный забор «человека и гражданина» они обязательно загребут в кутузку и оформят протокол. И не только чтобы содрать с него денежку или просто покуражиться - хотя и за этим тоже. Нет, бери выше: их волнует нравственное здоровье общества. Как выразился при мне один такой «при исполнении» - «он там свое хозяйство достает, а его женщины увидеть могут». Повторяю, то был прожженный российский ментяра, в котором трепетного рыцарства и уважения к женскому полу - с гулькино место. Поражает здесь то, что такой аргумент вообще пришел ему в голову… Однако ж пришел, что доказывает его профпригодность. Ибо здесь говорит инстинкт власти, который властно требует, чтобы пописать на улице - было нельзя. Пусть лучше ссут в лифте, где «не видно». В сочетании с отсутствием общедоступных уборных это порождает известные проблемы.
Но мы отвлеклись. Если кто сомневается в том, что именно эти две темы - демонстрация социального положения и половой принадлежности - связаны в одно целое, пусть он вспомнит значение слова «скромный», а потом постарается подобрать к нему антонимы. Тут и обнаружится, что противоположностью «скромного» является как «роскошный», так и «бесстыжий».
Почему власть борется с непристойностью? Потому что непристойность и в самом деле разрушает порядок. Настоящий порядок. Который в головах.
Человек много чего хочет. При этом некоторые желания, если их разжигать, гарантированно приводят к плохому. Например, открытая демонстрация чужого богатства обязательно разжигает социальные аппетиты: человек либо хочет «такого же», либо начинает ненавидеть богатых, либо, наконец, записывает себя в неудачники и начинает пить и колоться, а то и лезть в петлю.
Заметим, абстрактное знание о том, кто такие «есть богатые люди», так не действует. Надо ткнуть носом, чтобы расковырять самую подкорочку, достучаться до подсознанки, разжечь воображеньице. Иначе не сработает. Тут картиночка.
Разумно устроенное общество старается не злить бедных, не внушать им напрасных надежд, но и не позволять им опускаться - ведь «кто-то должен работать». Поэтому им создают условия, при которых ткнуться носом в роскошь и бесчинство сложновато. Другое дело, что люди хотят видеть эту самую роскошь - но по своему желанию и чтобы это было далеко и не совсем по-настоящему: скажем, в телевизоре, где богатые и счастливые развлекают бедных и несчастных. Это можно и даже нужно - если, конечно, богатые и счастливые выглядят достаточно глупо. «Ну это можно сделать».
Общества, смотрящие сквозь пальцы на роскошь, обычно плохо кончают. Потому что, как только богатеи начинают разгуливать в сияющих каких-нибудь мантиях, а народ это видит, начинаются классовые конфликты. Не обязательно они заканчиваются революцией, нет. Достаточно того, что низы разлагаются и начинают, вместо того чтобы работать, спиваться и безобразить. Особенно быстро этот процесс протекает в городах, где больше возможностей. Возникает плебс, который начинает клянчить хлеба и зрелищ. С ним приходится возиться. При этом более аскетичные общества развиваются экономически, потом политически… потом выясняется, что у соседей армия круче и она лучше воюет. И эта армия приходит - как пришли варвары в разложившийся Рим. Который был не слабее и не глупее варваров - а именно что разложился. Ибо низы ненавидели верхи больше, чем завоевателей. «Ишь, в золоте ходят, мрази».
То же самое касается и «половой распущенности». Самый вид молодой красивой девки, вываливающей напоказ вымя, вызывает вполне однозначные намерения. Купить ее внимание - ну там, в ресторан повести и все такое. Либо, если не на что, затащить за гаражи и изнасиловать. Либо, наконец, пойти и напиться от горя, что такая девка никогда тебе не даст. Первое намерение разрушает семейный бюджет, второе является чистой уголовщиной, третье обессмысливает жизнь… Короче, во всех случаях подрывает распорядок, установленный для малоимущих классов.
Опять же: губит не богатство, а его демонстрация - и в данном случае губительным оказывается не «разврат как таковой», а именно непристойность. Ибо она приводит к тяжелой фрустрации: мужчина оказывается окруженным «не давшими ему женщинами», а женщина - недоступными мужиками. То, что есть - скажем, семья, - перестает любиться и цениться. Ну а дальше включается все та же самая конкуренция: общества, где бабы ходят в парандже (или хотя бы демонстрируют асексуальность), начинают размножаться быстрее, да и народишко там чувствует себя более мужчинским, «без этого фона скрытого унижения».
Так что неудивительно, что политические режимы, считающие порядок самодовлеющей ценностью (например, «тоталитарные диктатуры» или «традиционные общества») борются с «роскошью» и «похабщиной» с особой яростью, причем именно и с тем и с другим вместе.
Советский строй в этом отношении был наиболее последовательным, по крайней мере в отношении роскоши: он не просто боролся с «пышностью», а истребил все причины ее появления, отобрав у большинства населения все красивые и хорошие вещи и запретив их иметь впредь. В морально-нравственном плане это соответствовало бы, наверное, поголовной кастрации населения. Впрочем, и кастрировали бы, если бы была техническая возможность: оруэлловский герой, мечтавший о ликвидации оргазма («наши биологи работают над этим»), хорошо понимал, куда идет дело.
А если кто подумает, что это чисто коммунистическая заморочка, то окажется в корне неправ. Например, диктаторские режимы в Латинской Америке (той самой, где знойное небо и страстные мачо) тоже всячески курощали «неприличие», причем боролись с ним не хуже, чем с «красной заразой». В связи с чем возникла даже примета: как только очередная диктатура рушилась, в страну начинали лихорадочно завозить книжки двух сортов: марксистскую литературу и жесткое порно. Так что на прилавках какой-нибудь освобожденной Аргентины можно было запросто увидеть одновременно сочинения Ленина, Захер-Мазоха, де Сада, Троцкого и Playboy.
Впрочем, у нас это тоже было. Я еще помню времена, когда в подземном переходе под Пушкинской площадью одни и те же дядьки и тетки продавали самопальные «демократские» издания про «долой капеесес» и гейскую газету «Тема». Публика брала все - «Вот она, свобода». Совок и впрямь рушится в самых своих основаниях. Если уж на улицах такое продают - значит, можно и Ленина крыть по матушке. «Все, приехали».
Власти, государственные и не только, как в России, так и в других странах, реагируют на такое примерно одинаково. В каком-нибудь маленьком американском городке, где еще живо белое гражданское общество, магазинчик с порнухой могут прикрыть решением местной общины. Или, если не получится, сжечь ночью - и подпалят вертеп местные отцы семейств, крепкие независимые люди, которые в гробу видали федеральное правительство. Заметим, и какого-нибудь залетного парня на чересчур дорогой машине они там тоже особо привечать не станут. Одним из аргументов будет такой: «Этот смазливый типчик за нашими дочками ухлестывать будет». Роскошь и неприличие тут туго сплетаются. С другой стороны, любое «наведение порядка» - какое бы то ни было - начинается с уестествления «непотребства». Прежде чем начать бороться с преступностью или бедностью, всегда начинают бороться с непристойностью. Введение приличий - это первый знак того, что власть настроена серьезно.
Итак: роскошь и непристойность воспринимаются властями и обществом как некий вызов, причем опасный.
Тут меня могут спросить, а как я объясню российские девяностые, время в высшей степени похабное во всех смыслах.
Ответ прост. Власть, установившаяся в те сладкие года, была совсем особого свойства. В отличие от любой другой, она была заинтересована в том, чтобы фрустрировать местное население, уронить его самооценку до отрицательных величин, сделать жизнь «простого человека» унизительной и невыносимой. Чтобы этот простой человек массово спивался и умирал. Потому что при новом порядке «столько населения не нужно», ибо ста пятидесяти с чем-то там миллионов нефтяников в России не трэба.
Поэтому, помимо искусственно организованного обнищания, паленой водки и общей безнадеги, в ход пошла роскошь и непристойность. Все, что нормальная власть старается ограничить, было не только разрешено, но и активно поощрялось. Похабные скоробогачи раскатывали на «Мерседесах», давя народ - буквально, в прямом смысле, - а телепрограмма состояла из «передач для взрослых», во всех смыслах этих слов. Все было можно, и всем было от этого плохо.
Все это очень хорошо накладывалось на мифологию «капитализма».
Ибо «рынок» и прочая «экономика» по своей природе глубоко непристойны.
Так, демонстрация всяческого роскошества для рынка - абсолютная необходимость. На этом построена вся реклама. Основной рекламный прием - показ абсолютно любой вещи (особенно дрянной и дешевой), как роскошной.
И, с другой стороны, основным - чаще называемым, иногда просто подразумеваемым - денотатом любого рекламного сообщения является женское тело. Чаще всего оно присутствует как таковое. Если его вдруг нет, оно подразумевается. Роскошь нужна, чтобы завлечь женщину (или мужчину), она является выражением «полового интереса».
Надо сказать, что именно это обстоятельство является важным фактором формирования так называемой «антикапиталистической ментальности». Капитализм ненавидят не только за эксплуатацию и плутократию, а еще и за то, что он непристоен. Впрочем, «похабность» капитала, торговли и всего такого прочего - тема, достаточно хорошо освещенная в классической советской литературе, чтобы к ней снова возвращаться.
Правда, похабность эта относительна. Тут как раз тот случай - «кто нам мешает, тот нам и поможет». Ибо при капитализме возможно и рыбку съесть (то есть соблюсти порядок), и на фаллосе устроиться недурственным образом. Более того, именно это и позволило «обществу потребления» выжить и победить.
Именно при зрелом капитализме появились социально приемлемые формы роскоши. Так, если богатого вельможу эпохи Возрождения можно было отличить от чуть менее богатого метров за тридцать - по величине вторичных финансово-половых причиндалов, то бишь количеству драгоценностей, длине шпаги или ширине жабо, - то современного богатея трудно отличить от «просто приличного человека с улицы». Конечно, если определять будет человек с улицы. Роскошь спряталась в едва приметные лейблы, затаилась в складках скромных на вид одежек. Портфельчик за сто долларов, за тысячу и за десять тысяч могут выглядеть почти одинаково, даром что последний сделан из настоящего крокодила. Ботинки от Veston или Lobb, сделанные по ноге клиента, кое-чем отличаются от Ecco или Lloyd, купленных в народном магазине, - но человек, носящий Ecco, вряд ли почует разницу. Да, «в очертаниях что-то такое есть», но это ж надо присматриваться. Часики от Vacheron Constantin стоят на несколько порядков дороже поддельного «Ролекса», но последний выглядит роскошнее, «для тех, кто не в теме». И так во всем.
То же касается и непристойности по части обнаженки и сексуальности. Капитализм загнал похабщину в различные гетто. Например, именно развитой капитализм покончил с открытой уличной проституцией. Он же загнал ищущих пару парней и девок в закрытые ночные клубы и сделал «разврат» тихим и смирным. Секса, может, стало и больше, - но жаловаться на него не приходится.
Конечно, давление роскоши и секса все равно чувствуется. По идее, пуританские незападные общества должны иметь фору. Но Запад придумал хитрую штуку, а именно «свободу слова» и «права человека», каковые и навязал миру. Я не говорю, что эти вещи сами по себе плохи, - но одной из сторон их является возможность развращать незападные общества все той же роскошью и порнухой. Пролетарии всех стран начинают дружно дрочить на Вашингтон, штат Калифорния, - и через некоторое время сдаются ему с потрохами. Что произошло как у нас в стране, так и в мире в целом. «Плейбой» сделал для господства Запада на планете больше, чем Шестой флот.
Теперь можно снова вернуться к порнографии. Она является совершенно идеальным слиянием «товара» и «секса». Галереи картинок с телами разной раскрытости полностью подобны полкам универсамов: разнообразие упаковок и этикеток при довольно однообразном содержании. В данном случае, учитывая, для чего обычно используются порногалереи, этот принцип доведен до предела: все эти сиськи-письки - своего рода «скины» для трудолюбивой руки онаниста.
Однако ж не все так просто. Особенностью порнографии является ее, как бы это сказать, скрытая пристойность. Дело в том, что просмотр неприличных картинок по указанным выше причинам - занятие сугубо частное, интимное, «за закрытой дверью». Разумеется, с пошлятиной (например, с интернетными порносерверами) «как-то борются» - особенно на предмет политически трефного, типа маленьких голых девочек, которые сейчас строго запрещены в цивилизованном мире. Но, честно говоря, ими и так не очень-то интересуются. Еще, кажется, нельзя показывать секс со зверюшками и мертвецами - тоже удовольствия на любителя. Все остальное, включая насилие и пытки, как бы можно. Дверь, конечно, должна быть плотно закрыта.
Кстати, порнография, собственно, и создала «веб», каким мы его знаем. По некоторым данным, порнотрафик составляет около восьмидесяти процентов всего потока данных, качаемых через мировую сеть.
Райкин в свое время предлагал прикрутить к ноге балерины динамо-машину, чтоб ток давала на пользу общества. Похоже, он ошибся только с частью тела.
***
Я сошел на следующей остановке.
Через пару минут я обнаружил, что у меня нет русских денег. Есть немножко долларов, которые еще надо менять.
В поисках обменника я сунулся в подворотню, другую. Нигде не было искомой вывески. Зато в каком-то глухом углу я увидел секс-шоп. По старой памяти девяностых я решил, что в таком заведении может быть разменное окошко, и зашел.
В похабном вертепе было пусто. Длинные прилавки были завалены искусственными членами в пакетиках - размеры наводили на мысль, что их делают для лошадей. Стены украшали кружевные лифоны, хлысты с наручниками и длинная искусственная рука для засовывания в жопу.
За прилавком сидела тетка, очень похожая на ту, автобусную. На морде тетки каменело терпение.
Я подумал про себя, как это мудро придумано - брать на подобную работу именно такого типа тетех. Мужик за прилавком был бы немыслим, молодая девка - тем более: ну как попросишь у такой лошадиный хрен, хлыст или хотя бы кассету с гей-порно? Тетеха же вызывала ощущение существа бесполого, асексуального, и в то же время внушала доверие.
Я подошел и спросил у нее насчет обменника. Она показала мне на закуток, где скрывалось крохотное окошко. Курс был грабительский, но выбирать не приходилось, к тому же мне и нужно-то было немного.
Подсчитывая деньги, я услышал за спиной девичий голосок:
- Мне вот… нужно… - невидимая мне девушка запнулась, - смазочку…
- Вагинальную или анальную? - в голосе тетки была чистая, беспримесная заботливость.
- Эту… вагинальную, - девушка смутилась еще пуще.
- Ну вот пожалуйста, - послышалось какое-то шуршание, - тут все. Это импортные, они хорошие, только дорогие. Эта не очень… эта, говорят, раздражение вызывает… А вот наша, «Услада» называется. Все хвалят, и цена не такая похабная. Возьмите «Усладу». Очень приличная вещь.
Дмитрий Быков
Вся Россия - наш сад
Сладкие пытки родины
Высказываясь однажды о «Дне опричника» Владимира Сорокина, Артемий Троицкий упомянул о садомазохизме русского патриотизма как о чем-то общепризнанном. Генезис этого садо-мазо занимает меня давно и никем, кажется, как следует не описан. Нет слов, в том, чтобы слишком пылко отдаваться родине и желать насилия с ее стороны, в самом деле есть нечто эротическое и притом болезненное, - но это, конечно, не только русское явление. Штука, однако, в том, что именно в России у него есть любопытные особенности и слишком устойчивая садическая окраска. Вспоминаю газетный очерк 1979, кажется, года - там «Комсомолка» рассказывала о подвале, в котором старшеклассники играли в гестапо. Подчеркиваю - старшеклассники, а не какие-нибудь пионеры; «гестаповцы», насмотревшись «Семнадцати мгновений» и много еще чего, устраивали сексуальные оргии, имитации повешений, расстрелов, допросов - и все это с участием девушек, которые не только не возражали, но здорово вошли во вкус. Все это было описано хоть и с пылким пафосом отвращения, но весьма откровенно по тем временам: чувствовалось, что и авторы относятся к происходящему с живым интересом. В финале следовал неизбежный гражданственный монолог - вот, к услугам этой молодежи были кинотеатры, библиотеки, кружок мягкой игрушки, но их неумолимо тянуло в подвал. Что же это такое?!
Кажется, все наши разговоры о путях России отчасти напоминают эту беспомощную руладу. Вот же, к нашим услугам созидание, всякие национальные проекты, здравоохранение и образование, и строительство настоящей демократии, - но всех почему-то неумолимо тянет в подвал родного подсознания, в разделение на истребляющих и истребляемых, в общенациональную оргию, которую неустанно пытаются спровоцировать то одни, то другие. А почему? А потому, что это интереснее. Ясно же, что самомазохистские игры значительно интереснее кружка мягкой игрушки. А мы сами себе мягкая игрушка, и при первой возможности сбиваемся в этот кружок - предлог может быть любым, вплоть до разведения помидоров. Можно выбросить в России самый невинный ботанический лозунг - и население по отношению к нему немедленно поделится на западников (растлителей) и почвенников (запретителей), после чего польется отнюдь не томатный сок. Нынешняя стабильность чревата все тем же подвалом - эту изумительную особенность русского эроса и русской власти наглядно демонстрируют садомазохистские сайты интернета.
Это искаженное, но чрезвычайно интересное пространство впервые открылось мне, когда я в 2000 году собирал материалы для «Оправдания». Там описана секта самомучителей, непрерывно подвергающих друг друга изощренному насилию, - и для достоверности мне понадобился сайт, посвященный истории пыток в России. Как ни странно, о самих пытках там было не так уж много - зато весь прозаический отдел сайта был битком набит рассказами бесчисленных анонимных авторов, чьи творения по изобретательности далеко превосходили позднего Пазолини. Почти во всех этих рассказах - частью фантастических, частью исторических, - представители власти изобретательно насиловали и казнили представителей народа. Власть бывала разная - иногда фашистская, иногда комиссарская, но одинаково неумолимая. Также во всех рассказах и фантазиях, наводняющих сайт, было заметно знакомство с книжной серией «Пионеры-герои», отлично памятной мне по детству. Эти сборники были истинной усладой садомазохиста: там подробно, со смаком излагались истории из цикла «Мужчины мучили детей», причем описание подвигов несчастных пионеров занимало едва треть очерка и было выполнено, прямо скажем, без волнения, с холодным носом. Зато едва дело доходило до пыток и расправ, повешений и расстрелов, допросов и издевательств - авторы щедро демонстрировали весь наличный талант. Впрочем, ведь и в «Поднятой целине» комсомолец агитирует казаков сдавать зерно путем подробного и смачного рассказа о пытках, которым подвергли зарубежного комсомольца:
«… Так вот, вели они агитацию за свержение капитализма и за устройство в Румынии Советской власти. Но их поймали лютые жандармы, одного забили до смерти, а другого начали пытать. Выкололи ему глаза, повыдергивали на голове все волосы. А потом разожгли докрасна тонкую железяку и начали ее заправлять под ногти…
«…» Жандармы тогда стали резать ему шашками уши, нос отрезали. „Скажешь?“ - „Нет, - говорит, - умру от вашей кровавой руки, а не скажу! Да здравствует коммунизм!“ Тогда они за руки подвесили его под потолок, внизу развели огонь…
- Вот, будь ты проклят, какие живодеры есть! Ить это беда! - вознегодовал Аким Младший.
- …Жгут его огнем, а он только плачет кровяными слезами, но никого из своих товарищей-комсомольцев не выдает и одно твердит: „Да здравствует пролетарская революция и коммунизм!“
- И молодец, что не выдал товарищев! Так и надо! Умри честно, а друзьев не моги выказать! Сказано в писании, что „за други своя живот положиша…“
Дед Аким пристукнул кулаком и заторопил рассказчика:
- Ну, ну, дальше-то что?
(Деду Акиму интересно, - Д. Б.)
- …Пытают они его, стязают по-всякому, а он молчит. И так с утра до вечера. Потеряет он память, а жандармы обольют его водой и опять за свое. Только видят, что ничего они так от него не добьются, тогда пошли арестовали его мать и привели в свою охранку. „Смотри, - кажут ей, - как мы твоего сына будем обрабатывать! Да скажи ему, чтобы покорился, а то убьем и мясо собакам выкинем!“ Ударилась тут мать без памяти, а как пришла в себя - кинулась к своему дитю, обнимает, руки его окровяненные целует…
Побледневший Ванюшка замолк, обвел слушателей расширившимися глазами: у девок чернели открытые рты, а на глазах закипали слезы, Акимова жена сморкалась в завеску, шепча сквозь всхлипыванья: „Каково ей… матери-то… на своего дитя… го-о-ос-поди!…“ Аким Младший вдруг крякнул и, ухватясь за кисет, стал торопливо вертеть цигарку; только Нагульнов, сидя на сундуке, хранил внешнее спокойствие, но и у него во время паузы как-то подозрительно задергалась щека и повело в сторону рот…
- „…Сынок мой родимый! Ради меня, твоей матери, покорись им, злодеям!“ - говорит ему мать, но он услыхал ее голос и отвечает: „Нет, родная мама, не выдам я товарищей, умру за свою идею, а ты лучше поцелуй меня перед моей кончиной, мне тогда легче будет смерть принять…“
Ванюшка вздрагивающим голосом окончил рассказ о том, как умер румынский комсомолец, замученный палачами-жандармами. На минуту стало тихо, а потом заплаканная хозяйка спросила:
- Сколько ж ему, страдальцу, было годков?
- Семнадцать, - без запинки отвечал Ванюшка и тотчас же нахлобучил свою клетчатую кепку. - Да, умер герой рабочего класса - наш дорогой товарищ, румынский комсомолец».
Немудрено, что после этой истории семья Акима немедленно сдала государству весь наличный хлеб.
То, что многие популярные сетевые ресурсы, посвященные садомазохизму, делаются именно в России, - само по себе факт весьма показательный. Но куда интереснее то, что на любом snuff-форуме или bdsm-сайте иностранного происхождения исключительно высоко ценятся русские фотографии, а российские посетители составляют добрую половину садомазохистского интернационала. Они же поставляют на эти сайты львиную долю публикуемых там историй о допросах и пытках отважной комсомолки в 1943 году или о наказании нерадивой секретарши олигарха полвека спустя.
«Я сижу в офисе, рабочий день близится к концу. В мой кабинет входит секретарша. Рената. Я никогда не назначаю секретарш сам, это делает менеджер по кадрам. Но ему достоверно известен тип девушек, которых мне нравится видеть в должности секретарши. Стройные длинные ноги, овальное лицо, серые глаза и длинные темные волосы, заплетенные в косу. На секунду я представляю, как схвачу Ренату за косу и она выгнется, глядя на меня своими большими глазами».
Нетрудно догадаться, что и как он сейчас сделает с Ренатой: бизнесмен он, энкаведешник или комиссар - в данном случае совершенно не принципиально. Впрочем, как и в русской жизни двадцатых или сороковых.
Это вам не какая-нибудь давно известная связь эроса и танатоса, описанная фрейдистами, - тут танатос приобретает четко выраженные государственные, властные формы. Жертва - всегда женщина, которую либо бьют, либо насилуют, либо подвешивают на ближайшем дереве; палач - почти всегда мужчина, облеченный властью. В этом смысле чрезвычайно интересны рассказы анонимного автора, специализирующегося в библиотеке «Пыток и наказаний» на описаниях школьных репрессий - удавливании нерадивых учениц и т. д. Особенно занятно, что все эти казни проходят со строжайшим соблюдением бюрократической процедуры: казнимому приходится долго дожидаться в приемной, заполнять бесчисленные формуляры, причем тетки в белых халатах беспрерывно ворчат, сетуют на нерасторопность жертв и проклинают свою горькую участь. Этот элемент бюрократии, прокрадывающейся и в самые темные и тайные грезы поклонников BDSMа, наглядно иллюстрирует одну из главных особенностей советского сознания: чтобы вынести невыносимое, наши люди научились воспринимать его эротически. Это тот соус, под которым можно съесть что угодно. В результате сидение в бесконечной очереди к врачу или жэковскому чиновнику приобретает аппетитные садомазохистские обертона. Ведь именно в России частного человека мучают жесточе и изобретательней всего - как правило, без всякой внятной цели: только здесь получение ничтожной справки способно растянуться на месяцы, и все это без малейшей государственной необходимости. Все это проникает в сознание - и причудливо преображается в истории о том, как казнь целой семьи (рассказ «Казнь семьи Чуприных») сопровождается десятками бессмысленных, но живописных дополнительных мучительств и сопрягается с вполне базарным хамством казнящего персонала. Аналогичным хамством сопровождается «Казнь Оли Вьюрковой» - впрочем, перечислять эти рассказы бессмысленно, их несколько десятков, и различаются они разве что авторскими стилистиками. Рассказ «Межшкольный центр» поражает не столько подробным описанием удушения двоечницы на гарроте, сколько столь же детальным изложением предшествующей процедуры:
«Когда медсестра - уже другая - вывела из процедурной в девятый кабинет Галю, раздетую догола и, говоря официальным языком, подготовленную к умерщвлению, а на самом деле оглушенную нарочито бездушным обращением, мама уже поджидала ее там. Они кинулись друг другу в объятья, и Нина, вспомнив наставления обеих медсестер, уронила на пол пакет с одеждой и зарыдала в три ручья, так что несчастная женщина принялась целовать и успокаивать дочку вместо того, чтобы думать свои думы, а того пуще - расспрашивать девушку про подготовительные процедуры: как и всюду, где речь идет о жизни и смерти, работников сюда подбирали неболтливых, а сами юноши и девушки уносили эти подробности на тот свет. Об этом, между прочим, заботился и врач, занятый заполнением карточки, так что мама и дочка на самом деле не беседовали, а отвечали на множество вопросов: фамилия, имя, отчество, дата и место рождения; те же сведения о родителях; адрес, телефон, живет с отцом (отчимом) и матерью (мачехой), только с матерью (мачехой), только с отцом (отчимом), дедом, бабкой, опекуном - нужное подчеркнуть; вес, рост стоя и сидя, объем шеи, плеч, груди на вдохе и на выдохе, талии, бедер - сестра, кое-как оторвав Галю от матери, то подводила ее к весам или ростомеру, то обтягивала тело Гали портновским сантиметром, - в какой школе училась, кем направлена и за что».
Весьма эротичен сам по себе феномен русского запретительства - разумеется, не более осмысленного, чем бюрократия. Меня всегда интересовало: чем в действительности руководствуются депутаты Госдумы и иные радетели о духовности, призывая запретить то или иное шоу или репрессировать подростковый журнал? Разумеется, это и пиар, - но пиариться можно по-разному, почему же столь предпочтителен репрессивный? Ответ прост: наибольшей популярностью в России пользуются именно те меры, из которых можно вывести репрессии. Бороться с порнографией - или с бескультурными шоу, или с либеральной идеологией - можно двумя путями: либо запрещать, либо развивать альтернативу. Но предложение развивать альтернативу выглядит так же наивно, как попытка отправить садомазохиста в кружок мягкой игрушки. Именно поэтому в переломные для Отечества минуты Государственная дума так любит рассматривать вопросы о «Симпсонах» или «Доме-2».
В изображении пыток и наказаний российское искусство достигло удивительных высот. Во всем мире популярен «инквизиторский» цикл художника Николая Бессонова, на чьих картинах обнаженные и полуобнаженные ведьмы сначала летают над средневековыми городами, а потом подвергаются «дознаниям первой степени», повешениям и сожжениям. Аниматор и художник Фрол Никитин (понятное дело, псевдоним) хорошо известен мультфильмами «Казнь партизанской семьи», «Расстрел заложников» и т. д. Ему же принадлежит серия замечательных рассказов, - например, об убийстве кулаками молодой учительницы в 1922 году. Интересно, что современная тематика тоже весьма популярна - в нескольких рассказах разных авторов изображается ближайшее будущее; сетевые писатели с наслаждением предвкушают тот момент, когда новые следователи поведут на допрос олигархических дочек.
Десятки рассказов с аппетитом повествуют о развлечениях российской милиции. В эту же парадигму со своим «Грузом 200» вписывается и Балабанов - понятное дело, что до СССР и 1984 года ему никакого дела нет, но полюбоваться тем, как мучают голых женщин, всегда интересно. Весьма натуралистическая сцена повешения лазутчицы из «Слуги государева» успела украсить собою ряд сайтов, специализирующихся на таких развлечениях.
Во всем этом, наверное, нет ничего дурного - у всякого свои фантазии, и лучше реализовывать их на бумаге или на сетевом форуме, чем в повседневной бытовой практике. Занятно другое - обилие русской тематики и русских авторов в этом жанре. Проще всего - и глупей всего - было бы сказать, что русский характер особенно склонен к самомучительству, что такова особенность и нашей сексуальности, но это было бы непростительной примитивизацией. В действительности перед нами не причина, а следствие нашей истории. Люди, которых слишком долго и бессмысленно мучили, привыкли обыгрывать эту тематику в эротическом ключе - что придает ей не только переносимость, но даже известную пикантность. Секс - та смазка, с помощью которой традиционное русское государственное садо-мазо (за отсутствием любых других практик вроде полюбовной гармонии) переносится несколько легче. В конце концов, рассказы пишутся не столько потенциальными палачами, - у которых на такие дела не хватает душевной тонкости, - сколько потенциальными жертвами, пытающимися хоть таким соусом приправить свою незавидную участь.
Мне возразят, что BDSM-искусство широко распространено во всем мире, что автор наиболее популярных садомазохистских комиксов Дольчетт (Dolcett) - канадец, а знаменитый изготовитель фотоманипуляций Footie Froog - скандинав (правда, сведения, которые сообщают о себе эти персонажи, вряд ли достоверны). Наконец, в Японии существует огромная и славная традиция садомазохистских мультиков манга, так что упрекать русских в эксклюзивной любви к самомучительству, вероятно, не стоит. Согласен - мы тут не одиноки, но японцы, по крайней мере, давно сделали свою тягу к самоуничтожению объектом пристального внимания, харакири там - давно отрефлексированная составляющая самурайской культуры, а среди чиновничества и менеджмента господствует настоящий культ самоубийства (увы, совершенно неизвестный их российским коллегам: кто тут повесится после обвинения в коррупции?). Вероятно, пора и россиянам задуматься, откуда в них эта тяга к репрессивному сексу и желание предаться запретительству на любом поле, эти поиски врага, русофоба, соблазнителя и отравителя, эта вечная убежденность в том, что их насилует весь остальной мир, и страстное желание однажды изнасиловать его так, чтобы мало не показалось. Думается, внятный психоанализ способен справиться и с этим комплексом - ибо некрофилия есть прежде всего показатель слабости. Мертвого не надо уговаривать и ублажать, и вообще с ним легче. Как и со стабилизированным обществом, в котором мы все живем.
Что до сексуального поведения в печатной русской прозе - ни для кого не секрет, что распределение ролей почти всегда сильно зависит от государственного строя. Секс давно перестал быть чем-то чрезвычайным для большинства западных литератур и культур, точно так же, как и отношения народа с государством в этих социумах давно вошли в берега и представляются чем-то почти рутинным; проголосовать или попротестовать для среднего американца и француза так же естественно и просто, как заняться любовью в автомобиле. Если же обозреть русские романы последнего десятилетия, в которых состоявшиеся бизнесмены грубо обладают восхищенными фотомоделями, - нельзя не увидеть самовоспроизводства одной и той же схемы: он чувствует в себе зверя, входит в нее грубо, страстно, злобно и т. д., в полном соответствии с тютчевской формулой «и роковое их слиянье, и поединок роковой». Далее авторы, однако, несколько преувеличивают женский (и народный) восторг по случаю столь грубого обладания: она застонала, выгнулась, сладострастно закричала - почувствовав в себе, наконец, напряженную плоть самца. Всякий легко продолжит по памяти этот глубоко патриотический по сути фрагмент. Кажется, и патриоты, и писатели идеализируют реальность: далеко не всегда грубость выглядит признаком силы - и, однако, почти во всех современных русских текстах эта симфония народа и власти описывается с восторгом и придыханием, хотя в действительности однообразие приемов уже несколько наскучило пассивной стороне, и она не прочь, чтобы ее иногда хоть поцеловали для разнообразия. Не все ж за волосы хватать.
Алексей Крижевский
Как дети
Двадцать лет невинности
Малая Грузинская улица, прекрасный майский день. У здания с огромной кеглей на фасаде бурлит, смеется, подпрыгивает и целуется очередь человек на двести. В 90-х здесь был спортзал, в котором бандиты младшего состава обучали премудростям жизни старших школьников. Теперь здесь рок-клуб. Очередь ужасно симпатичная, и на первый взгляд здесь мало кому дашь больше шестнадцати. Вот маленькая девочка со смешными хвостиками подскочила ко мне с пакетом засахаренных орехов - не хотите ли, мол? Нет, милое, беспричинно доброжелательное создание, спасибо тебе, - и через секунду она пытается угостить еще кого-то. Сегодня здесь концерт питерской рок-группы, спонсированный американской табачной маркой. Лицам до 18 лет по сему поводу вход запрещен. Стоп, это что же значит - всем этим детям больше?
Все правильно. Мне 32; в то время, когда мне было 18, девушку с такими хвостиками-рожками сочли бы нездоровой на голову; как правило, мои ровесницы накануне совершеннолетия уже выглядели как «молодые женщины». И, увы, едва ли кто-то из нас сохранялся до того времени невинным. За этими мыслями я сам не замечаю, как встаю в очередь и роюсь в бумажнике в поисках входной платы - раз вы так удивили меня, мои юные друзья, пойду-ка я посмотрю на вас поближе. Пока стоим, я пытаюсь понять, что же у нас было с этими ангелами общего, - и понимаю, что почти ничего. Ангелы родились при Горбачеве, сделали первые шаги при Ельцине, а возраста сексуального дебюта достигли при Путине. В нашем случае эта триада выглядит иначе - Брежнев, Горбачев, Ельцин. Какое отношение к теме имеют эти солидные мужчины? Самое прямое.
В 90- е в жизнь прыгали, как в прорубь -зажмурившись и сразу. Прыгали мэнээсы и инженеры, вузовские преподаватели и пенсионеры, - но только людям молодым предстояло дебютировать еще и в сексе. И делать это им приходилось не только в условиях, когда ветры перемен накладывались на гормональные бури. На сексе тогда все вдруг помешались, в газетах и журналах это слово писалось с частотой предлога. Киноиндустрии, а затем и телевидению резко стали интересны проститутки. Газета «Московский комсомолец» публиковала бесконечный публицистический сериал «Куда катится молодежь в наше трудное время» и тревожно смаковала подробности того, как в подмосковном городе Железнодорожный девочки в 12 лет расстаются с невинностью под кустом. Газета «Спид-инфо» под видом просветительских материалов публиковала захватывающие, многофигурные эротические фантазии, выдаваемые за разоблачительные очерки, а также весьма откровенные фотоснимки, выдаваемые за искусство. Ошарашенные дебютанты в результате этой агрессивной пиар-кампании поделились на две части. Одни действительно решили поскорее взять от взрослой жизни то приятное, что она с собой несет, - и, дебютировав, врубали сразу пятую скорость. Другие, наоборот, в поисках чистоты и гармонии протестно отшатывались от зацветшего на развалинах коммунистической нравственности разврата - и надолго (нередко до самой свадьбы) оттягивали свое посвящение в радости тела. Затем они, впрочем, предавались им с неменьшей истовостью, чем более раскрепощенные сверстники. И в этой их общей истовости была некоторая проблема, которая становится очевидной при взгляде на нынешний рассудительный и уравновешенный молодняк, - с девственностью мои ровесники прощались с каким-то необъяснимым надрывом. Выросшее в эпоху тотального пересмотра ценностей поколение было в своем половом сознании совершенно советским, а в чем-то и патриархально-русским.
В историографии каждое поколение отмечено своими психофизическими особенностями, своими парадоксами коллективного сексуального бессознательного. Шестидесятников, к примеру, принято считать образцовыми либертинами - хотя, кажется, следующие генерации их по этой части сильно превзошли. Во время оттепели часть сексуального пара уходила в общественно-политический вербальный свисток, и разврат гнездился в основном не в перенаселенных коммуналках, а в богемных резервациях. А вот в последовавшие застойные времена выскочил, как сумасшедший с бритвою в руке, и забарабанил уже во все двери отдельных квартир. Власть уже не требовала к себе любви, а только лояльности и невмешательства, однако в одной руке у нее по-прежнему был моральный кодекс строителя коммунизма, а в другой - тестикулы всего семидесятнического поколения. Над глупой, плоской, одномерной, изверившейся коммунистической властью можно было смеяться и даже издеваться, но устранить эту хватку было не под силу никому. Сексуальность была загнана в подпол коллективного бессознательного, - и, спускаясь туда по мере надобности, люди вели себя соответственно правилам поведения в отхожих местах: развязно, вульгарно и даже буднично. Интересно, что потом этот настрой очень точно передавала советская киночернуха 90-х, - к этому моменту режиссеры-семидесятники как раз достигли среднего возраста. Моему поколению от них по наследству достались стандарты внешнего облика и шаблоны поведения.
А в коллективном сексуальном бессознательном девяностых гулял ветер. К нашим услугам было множество уже брошенных, но еще не опечатанных подвалов и чердаков, лосины у девочек, китайские ковбойки у мальчиков, ламбада из телевизора и Depeche Mode из магнитофона. Однако советское чудовище, даже скончавшись, держало в руках наши гениталии. На фоне стремительно меняющейся жизни дом и брак сделались важнейшей ценностью. И ранние, и поздние девушки-дебютантки рассматривали расставание с невинностью как стартовую ступень для замужества, а вовсе не для бури гедонистических наслаждений, и весь добрачный период нетерпеливо поерзывали в ожидании подачи заветного заявления. Напряженно-выжидательное выражение не сходило с лиц наших дам даже во время танцев на домашних вечеринках, - в каждом «медляке» им слышался марш Мендельсона.
А что же теперь, что в своем совершеннолетнем возрасте знают о сексе выглядящие сильно младше своих юных лет девочки и мальчики из очереди в клуб? Выясняется, что все. «РЖ» провела небольшое исследование, опросив около двух десятков тинейджеров, - и его результаты выглядят как сбывшаяся мечта половых просветителей 90-х. Нормальным возрастом вступления в половую жизнь почти все респонденты называли возраст 17-18 лет, зато табу на секс до брака посчитали ересью все без исключения. Юным гражданам по-прежнему плевать на возраст согласия - хотя почти все они, по их признанию, его не нарушали и почти все использовали при первом интимном свидании средства контрацепции. Это, кстати, вполне отвечает данным социологов, зарегистрировавших увеличение среднего возраста сексуального дебюта с 15 лет в лихие 90-е до 18 во времена стабильности нулевых.
Есть у нынешнего гомонящего молодняка и нечто такое, чему впору позавидовать. Разговоры о половых успехах, судя по ответам их сверстников, из невротически часто обсуждаемого предмета, наконец, превратились в тему для шуток, которые позволяют себе даже разнополые компании. Другое дело, что и сам секс, за годы демократии утративший черты пусть и легитимизированного, но все еще греха, перестал быть способом инициации во взрослую жизнь, и превратился в еще одну забаву тех, кто еще пять лет назад доигрывал в солдатики и куклы. От потери невинности девушки не превращаются в женщин, а продолжают скакать с пакетиком орехов и строить своим мальчикам невинные глазки; фата и подгузники хоть и делаются ближе, но не возникают в воображении только что познавших друг друга подростков. Костлявые пальцы скелетированного совка истлели и рассыпались, хватка разжалась.
Очередь подходит - в следующей партии меня вместе с молодежью запустят внутрь. Девочка-кнопка, стоящая впереди меня, произносит: «Пока, мамуль», - кладет трубку мобильного телефона в один из бесчисленных карманов своих модных штанов и обнимает своего не менее кнопочного бойфренда: «Мама нас встретит в полодиннадцатого. Поехали сегодня ко мне?» По-щенячьи тыкается носом в его ухо. Закрывает глаза и улыбается - бестревожно и безмятежно.
* ОБРАЗЫ *
Дмитрий Данилов
До потери сознания
Петербургский карнавал глазами столичного наблюдателя
Со стороны Аничкова моста послышался какой-то гул.
- Едут, - сказала приземистая блондинка в милицейской форме. И действительно - поехали. Невский наполнился оглушительно ревущими и трещащими мотоциклами.
Езда происходила в рамках карнавала, который устроили в Петербурге по случаю Дня города. На два дня город, по замыслу устроителей, должен был погрузиться в, так сказать, безудержное веселье. И, кажется, погрузился.
День города - в том виде, в котором он празднуется сейчас практически повсеместно, - затея изначально московская (если не ошибаюсь). Первый День города был проведен в Москве еще чуть ли не при Гаврииле Попове. Время и место зарождения этого праздника наложило на его формат неизгладимый отпечаток - разгул, орущая отовсюду отвратительная «музыка», сцены-времянки с приплясывающими на них бабами и мужиками, много пьющих, напившихся и продолжающих пить людей, вопли, смех (ржание), фейерверки, разливное пиво, водка из пластиковых стаканчиков… Интересно было посмотреть, как подобный праздник проходит в Питере. Должны же быть какие-то отличия, принципиальные. Посмотрел. Отличия, действительно, обнаружились. Вернее, одно отличие. Впрочем, обо всем по порядку.
Шествие
Сначала было «праздничное шествие» по Невскому. Первыми, как уже было сказано, появились мотоциклисты. Их было просто дикое количество. Они медленно ехали сплошным потоком минут десять. Никогда бы не подумал, что в одном городе может быть такое количество мотоциклов и мотоциклистов. Мотоциклисты были разные. Были классические байкеры - с пивными животами, бородатые, татуированные, в коже, на «харлеях». Были любители смертельных скоростей на спортивных моделях. Было много девушек - в основном они сидели позади своих мото-кавалеров, обхватив их руками. Но было и некоторое количество мотоциклисток - в основном, очень вызывающе одетых, вернее, полураздетых. Были обладатели огромных мотоциклетных мутантов, трех- и даже четырехколесных, ярких, сверкающих хромированными деталями. Какой-то дядечка не спеша ехал на древнем и очень маленьком военном мотоцикле, к которому сзади был прицеплен пулемет. Были и просто мотоциклисты на обычных мотоциклах, без особых примет.
Они просто ехали, ехали. И проехали. Огромная масса мотоциклов - довольно красивое зрелище, мотоцикл вообще - штука красивая. Но никакой смысловой, символической нагрузки это мотошествие не несло. Было не очень понятно, почему именно с этого начался карнавал. Ну да ладно.
Дальше пошли колонны, представляющие компании, предприятия, организации, районы города. Как когда-то на советских первомайских демонстрациях.
Да, забыл сказать: темой карнавала была вода. Во всех ее проявлениях. Вода, вода, кругом вода. Вода даже витала над Невским в виде еле ощутимой измороси - наверное, изморось исторгал из себя какой-то специальный аппарат, которого не было видно. В оформлении празднично шествующих по Невскому колонн тоже присутствовала тема воды.
Колонна «Билайна». Газель, обмотанная желто-черной тряпкой, на кузове размещен огромный глобус, тоже завернутый в желто-черную тряпку. Огромная толпа людей в белых майках с желто-черным кругом на груди. Интересно, это все сотрудники «Билайна» или специально нанятые посторонние люди? Группа негров с африканскими барабанами. Группа «шотландцев» с волынками. Все - в желто-черных одеяниях. Наверное, это символизирует всемирный роуминг.
Колонна неизвестной организации - два ярко-розовых «Запорожца» и группа культуристов в полосатых трико. Культуристы то и дело напряженно замирают в мучительных культуристских позах. Мышцы их рельефны.