Каспер снова взял перо и приготовился выполнить просьбу капитана. Но тот молчал, а священник, склонившись над ним, только ежеминутно отирал выступающий на его лбу пот.



– Если почему-либо завещание это не будет доставлено кардиналу Мадзини, – тихо-тихо начал кающийся, – и если кто из четырех присутствующих свидетелей останется в живых, то… – Капитан Зитто замолчал.



Каспер застыл в ожидании с пером в руке, но в эту ночь Зорзио Зитто больше не заговорил.

Лариса Шульман, представитель ТСЖ, Рождественский бульвар, Москва

– Я понял его, – сказал наконец Каспер. – Дописать? – И юноша обвел глазами присутствующих.



Все молча склонили головы, и Каспер дописал завещание: «…он должен поклясться, что явится к кардиналу и под присягой засвидетельствует мою последнюю волю».

Мне кажется, что миф о невыгодности создания ТСЖ в старинных домах создали те, кто хочет, чтобы народ у нас был пассивный. Нам старательно внушают, что содержание дома - это ужасно дорого, что святые ДЭЗы делают все для нас в убыток себе. На самом деле мы сели, посчитали, и оказалось, что заниматься домом самостоятельно гораздо выгоднее. Да, он старый, он в ужасном состоянии, привести его в порядок будет недешево. Но если дом принадлежит государству, он все равно что никому не принадлежит - и уж в этом случае привести его в порядок будет и вовсе невозможно. Вот у нас ступени на лестнице разломаны совершенно. Прорвалась труба в подъезде, и что нам сделал ДЕЗ? А ничего! Мы и в мэрию звонили, и в префектуру ЦАО - ничего! Только когда до Комитета по чрезвычайным ситуациям дозвонились, через два дня нами наконец занялись. А до этого мастера из ДЭЗа приходили, разводили руками и говорили: «Мы ничего не можем сделать». При этом мы сами, жильцы этого дома, если бы имели на это право, исправили бы аварию за 20 минут. У нас есть люди, которые профессионально ремонтами занимаются, свои же ребята - они бы все сделали.

Каспер вслух прочитал приписку. В холодеющую руку капитана вложили перо, он поставил свою подпись, а за ним расписались все остальные.

Жилищный кодекс дал нам возможность не соглашаться и иметь свою точку зрения. И если бы у нас сейчас работали суды, все было бы гениально. А так Жилищный кодекс есть, но ему не дают работать. Вот мы, как и полагается, пришли и сообщили о своем желании создать ТСЖ местным властям. Местные власти нам улыбались и рассказывали о том, как это замечательно и важно. И тут же устроили в доме то, что называется «мартышка». Это что значит - некая инвестиционная компания вселяет в дом человека, который начинает действовать противоправно. И смотрят, как жильцы на это реагируют. В наш дом внедрили человека, который захватил часть чердака. Мы написали везде заявления: «Мы организовываем ТСЖ, нам это помещение нужно», потому что чердаки по всем нормам безусловно относятся к общему имуществу дома. Нам в ответ только смеялись в глаза. Чаще всего в таких случаях люди ломаются и бросают это неблагодарное занятие - потому что законы не действуют, ничего не действует, местные власти поддерживают эту «мартышку». Более того: приходит милиция и начинает проводить беседы с активными жителями: «Да что же вы делаете, да вы знаете, чем это чревато?» Если у кого-то бизнес свой, начинают его зажимать, проверки постоянные присылают. А у «мартышки» все в порядке, несмотря на то, что документы на собственность у него поддельные. Мы уже сами собрали на него дело, но в прокуратуре заявление у нас не принимают, уголовное дело возбуждать отказываются. А этот чердак для нас очень важен, без него ТСЖ не сможет нормально функционировать. Там у нас находятся отопительная и вентиляционная системы. Захватчик представителей ДЕЗа пропускает через свою площадь, а нас - нет.

К утру капитан Зорзио Зитто скончался. Похороны были такие, как обычно бывают в море. Отец Лука произнес надгробное слово, хотя и гроба никакого не было. Потом отслужили заупокойную службу. Тело капитана, облаченное в лучшую его одежду, зашили в парусину, к ногам подвесили груз и медленно опустили за борт. Мало оказалось среди присутствующих таких, которые не утерли бы в эту минуту слезу.

Вообще нам в общее имущество отдали только лестничные клетки. Про чердак я уже рассказала. Есть еще подвал, в котором находится ресторан. Он изначально никому не принадлежал, мы, естественно, заявили его в общее имущество дома - потому что здесь стоит насос, здесь разные общие коммуникации. И Москва тут же его приватизировала. Наши документы два месяца числились потерянными, а за это время как раз все они и провернули. Хорошо, что арендаторы подвала - отличные ребята и мы с ними в прекрасных отношениях. Они нас, если что, по первому требованию к насосу пропустят. То есть мы дом по-прежнему можем обслуживать. Придомовую территорию тоже ТСЖ не отдают, потому что по этому поводу идут пока споры между федеральными и местными властями - то ли отдавать всю землю, то ли только ту, что под домом и на метр от стен.

Спустя еще одиннадцать дней «Лючия» после многих невзгод вошла наконец в бухту Золотого Рога, и перед глазами ее экипажа раскинулся подымающийся по холмам роскошный многолюдный, шумный Константинополь.

Официально нам дом до сих пор еще не передали, нам пока удалось только зарегистрировать ТСЖ. На процесс регистрации ушло четыре месяца - и это еще довольно быстро. Можно было бы сделать еще быстрее - связаться с агентами, которые тысяч за сорок долларов вам ТСЖ сделают, со всем имуществом. Только мы с ними связываться не рискнули, решили делать все сами, честно. Вообще ужас, сколько вокруг ТСЖ крутится мошенников. Была смешная история, когда пришли к нам землемеры, и начальник их говорит: «Хотите, мы вам территорию прокуратуры припишем?» Я даже не нашлась, что ответить. Говорю: «Может, и монастырь тоже, чего мелочиться?» А он совершенно серьезно задумался и отвечает: «Нет, весь монастырь не получится, но кусочек можно отхватить». И таких людей вокруг очень много!

Каспера очень удивляло, что Паоло Ротта на другой же день после похорон капитана действительно снял с себя свою праздничную одежду. Работал он теперь наравне со всеми и беспрекословно выполнял приказания Густава Кнебеля. О том, что покойным капитаном поручено боцману командование кораблем, оповестил всех отец Лука.

В общем, создание ТСЖ - это постоянная борьба. Борьба партизанская и неравная, потому что выйти открытым фронтом мы не можем: против нас выступают регулярные государственные войска, это слишком большая сила. Но сдаваться мы не будем!

Догадывался ли Ротта о готовящемся изменении в своей судьбе или смерть деверя так повлияла на него в хорошую сторону, Каспер не мог решить, да, по правде говоря, мало об этом думал.





Трое суток ушло на разгрузку судна. Но Каспер уже в первый день отправился по указанному ему кардиналом Мадзини адресу и разыскал дом, в котором жил вероотступник-калабриец.

Евгения Юнисова, директор товарищества «Волоцкие дома». Трехпрудный пер., Москва

Имя его не было Касперу известно, расспрашивать о нем кардинал запретил, но приметы дома были перечислены молодому человеку с такими подробностями, что он тотчас же узнал и витые колонки у входа, и золоченую кровлю, и свисающие с террасы гроздья лиловых глициний.



В 1991 году наш дом 1912 года постройки собрались передать коммерческой структуре. Такой случай стихийного капитализма - передача недвижимости от советской власти в руки людей с деньгами. Собственно, с этого все и началось: всем, кому не хотелось уезжать за тридевять земель из центра, пришлось объединиться.

Собираясь в первый раз в Галату[37] на разведку, Каспер не взял с собой никаких бумаг, но на следующий день, дождавшись сумерек, они, уже вдвоем с Вуйком, снабженные письмами и доверенностями, а также прихватив врученный им Мадзини вексель, отправились выполнять поручение вармийского епископа. Как и было велено кардиналом, они были переодеты в турецкое платье.

Тогда многие так делали, но не у всех получалось - и я думаю, что нас спасло то, что мы сразу предложили им… некий конструктив, что ли. Не встали в позу борцов за справедливость, а сразу заявили, что сделаем все сами, только отвяжитесь. Дом был в ужасном состоянии, работы непочатый край - и поэтому нам (не сказать, что легко) удалось-таки убедить чиновников в том, что от нас не только можно, но и нужно поскорее отстать. Оглядываясь назад, я не очень понимаю, как нам это удалось тогда - ведь о приватизации квартир речь еще даже не заходила.

Дойдя до высокой стены, окружавшей дом, Каспер, как было условленно, стукнул в узенькую калитку два раза коротко и отрывисто, а затем еще три раза с большими паузами. Послышался шорох. Кто-то подошел к калитке.

– Во имя аллаха! Кто стучит? – спросили по-турецки.

И вот, представьте, нас оставили наедине с теми проблемами, которые во всех остальных случаях - в несбыточном идеале, конечно - должен решать город, а нам пришлось решать самим. Например, с социальными - сразу обнаружился конфликт интересов: жители коммуналок мечтали уехать хоть куда, лишь бы в свою квартиру, для владельцев же отдельных квартир, понятное дело, перспектива уехать на «равноценную площадь в Бутово» была смерти подобна. В коммуналках, иногда не без целенаправленной помощи жильцов, обветшание жилого фонда шло быстрее - там часто происходили (или устраивались) протечки, коммуникации быстро приходили (или приводились) в негодность. Стало ясно, что кто-то теперь должен реализовывать ту самостоятельность, которой мы добивались. И это стало моей второй работой. На работе основной меня потерпели год, а на второй сказали - знаешь что… И если бы целью нашей организации было просто требовать что-то от города, может быть, сложилось бы как-нибудь по-другому.

Вперед выступил пан Конопка.

А так мы стали отвечать за ВСЕ - и все нам пришлось делать самим: ремонтировать и поддерживать коммуникации, составлять документацию, расселять коммуналки. На это все надо было где-то брать деньги - и мы стали зарабатывать. Приглашали риэлторов на самые проблемные квартиры, самые сложные съезды-разъезды. Потом вникли в механику дела, получили лицензию и стали заниматься этим сами. Составляли проектную документацию для тех, кто покупал расселенные квартиры - всем же не терпится сделать ремонт и первым делом снести несущую стену - а потом стали делать проектную документацию, себе и на заказ. А на заработанные средства решали проблемы дома. Занимались и правозащитой: в центре Москвы, например, в свое время действовала такая фирма «Интерконт» - ее больше нет, так что можно ее назвать спокойно - к нам неоднократно обращались за помощью, и мы помогали. Появилась своя бригада ремонтная, свой штат сотрудников… Мне было ясно, что вся эта хозяйственная деятельность вполне может перерасти в большой бизнес. Но для меня единственное развитие в этой моей новой профессии - на стыке правозащиты и хозяйства. Бизнес в этом деле… занятие для кого-то другого. Впрочем, самого дома мне стало мало. Некоторое время назад мы с несколькими другими ТСЖ и компаниями создали некоммерческое партнерство «Управдом», а потом - Ассоциацию товариществ собственников жилья, которую я возглавляю. Издаем пособия, проводим тренинги…

– Дружба и скромность, – тоже по-турецки ответил он.

Так получилось, что мы все время забегали вперед реальности - закон только сейчас установил ту организационно-правовую форму, в которой мы де-факто просуществовали уже двадцать с лишним лет. И нынешняя реформа, как и всякие перемены, легко не проходит. Но, так или иначе, надо выбирать новую форму управления своим жилищем - старые схемы, когда обо всем якобы заботились эксплуатационные службы города, уже не работают. Возникновение новых форм управления быстро выстроит рынок услуг, создаст необходимые рабочие места и отрегулирует цены; вначале всегда тяжело. Но ведь низкие коммунальные платежи оборачиваются практически нулевым качеством ухода за нашей же собственностью. По разным данным, восемьдесят процентов выделяемых на содержание жилого фонда средств разворовываются. Получается такой квазисовок: мы делаем вид, что платим, они делают вид, что работают. И из этой ситуации нет никакого другого выхода, кроме как платить больше и… самому выбирать, кому платить это «больше».

Мы, «Волоцкие дома», выросли, стали сильными - и это не значит, что у всех получится, многим реформа добавила хлопот. Мы - чемпионы, но это не значит, что к нашим успешным показателям не надо стремиться. Да, хочется ходить на работу, приходить домой и ни о чем не думать - а вместо этого нам предлагается самим управлять, собираться и решать скучные вопросы, в которых мы вроде как не разбираемся. Но ведь дом - это не объект натурального хозяйства, не грядка для прокорма. Это объект, которым надо добросовестно и ответственно управлять. Мы же получаем права и водим машины, правда? И это не делает нас таксистами. Так вот, свой дом тоже надо учиться «водить». А то за руль сядет кто-нибудь другой. И мы это уже видели.





Мила Косоротова, старшая по подъезду, Лялин переулок, Москва



Я переехала в этот дом в 1999 году. Он был в ужасном состоянии. Какой-то наркоманский притон, грязь, все в руинах. С тех пор я тут все привела в порядок, всех построила, стало жить приятно. У нас, например, в подъезде теперь даже не курят. Я собрала жильцов и сказала: «Все, курить в подъезде мы больше не будем. Я плохо переношу табачный дым, этажом ниже еще живет девушка с аллергией, давайте будем друг друга уважать». Определила два этажа для курения - четвертый и пятый. На шестом этаже они закрыли у себя мусоропроводную комнату - у них там и тренажер стоит, и курят они, все у них хорошо. А четвертый и пятый - официальные места для курения, там и стульчики стоят, и пепельницы. И все туда ходят.

Кафель еще постелила в подъезде. Это целая песня была, как мы его клали. Я получила разрешение в Управе, в ДЕЗе, чтобы этот кафель положить - просто так нельзя было. Он, видите ли, скользкий, вдруг кто-нибудь упадет и голову разобьет. Согласовала его в каждой квартире, потом привела кафельщика, поселила его в мусоропроводную комнату на диван. Мы с жильцами его по очереди кормили и никуда не отпускали, пока он работу не сдал. А так подъезд был убитый, пылища - никакая уборщица не возьмется, потому что мыть трудно. С уборщицами вообще трудно. Им же платят за каждый подъезд одинаково, а у нас лестничные площадки огромные - конечно, любой уборщице выгоднее несколько маленьких подъездов набрать: деньги те же, а времени и сил потратишь меньше. Я вот сама у нас в подъезде полы мою на трех этажах. На третьем, потому что я тут живу, на втором - потому что там моя дочь живет, и на первом - потому что я через него хожу, мои гости через него ходят, дети мои ходят - мне стыдно было бы, если бы грязь была. Это три этажа, а всего шесть - вы представляете, сколько на это надо времени? У меня жильцы сейчас добросовестные, ничего не бросают, не мусорят - но все равно меньше чем за три часа не управиться. Опять же надо таскать воду - что такое ведро воды для нашего подъезда?

Насчет ТСЖ мы пока не знаем. Получается ведь как - помимо того, что мы должны будем платить обслуживающим компаниям, я должна еще буду собирать с жильцов свою зарплату директора. Но у меня тут пенсио? неры, которые не могут платить наравне с остальными жителями дома. В центре Москвы одинокому пенсионеру и так непросто прожить, какое уж тут ТСЖ. А пенсионеров у нас в подъезде очень много, почти половину квартир они занимают. Вот на ту же уборщицу собирать деньги реально могут пять квартир. Консьержа мы тоже в дом посадить не можем. По причине того, что у него должен быть туалет. Да, я дала бы ему ключи от своей квартиры, он бы ходил в туалет ко мне - но по закону у него должно быть свое отхожее место. Понимаете, как? А даже если бы и удалось все это пробить, то опять же за консьержа могут платить только те же четыре-пять квартир. Они сегодня платят, а завтра у них что-то с бизнесом произошло - и они не смогут больше.

Конечно, если бы у меня была в доме какая-то площадь под арендой, я бы не раздумывая организовала ТСЖ - мы бы за счет аренды жили, а с жильцов бы символическую плату собирали - ну обычные коммунальные платежи. Но у нас собственники в доме, их никак не подвинуть. Поэтому мы бы и рады завести ТСЖ, но пока с этим ничего не понятно.

А вообще у нас дом хороший, мы живем дружно и весело. Новый год ходим вместе отмечать на Чистые пруды, всегда есть кому полить цветы, когда уезжаешь, всегда есть кому ребенка из школы забрать, если что. Это не так, знаете, как в других домах - где живешь, а не знаешь, как соседей зовут. И это моя заслуга, не буду скромничать.

Калитка без шума распахнулась. Они вошли в большой тенистый сад. Почти в полной темноте следовали Каспер с Вуйком за еле маячившим силуэтом своего проводника. В молчании подошли они к богатому мраморному портику и, поднявшись вверх по лестнице, оказались в огромной, устланной коврами комнате. В полумраке они поначалу и не разглядели человека, сидящего на широкой тахте. И, только когда глаза привыкли к слабому освещению, Каспер разглядел, что лицо сидящего закрыто черным покрывалом с прорезями для глаз. Он поднялся и в ответ на приветствие поляков отвесил им низкий поклон.



Записали Мария Бахарева и Алексей Крижевский

– Рад вас видеть, синьоры, – сказал он по-итальянски. – Надеюсь, вы извините мне этот маскарад? Садитесь, прошу вас, – добавил незнакомец. – Вот письмо, которое интересует известных вам лиц. Подойдите к светильнику и убедитесь, что это то, которое вам нужно.

Олег Кашин

Умный враг

Сердце Каспера сильно стучало. Наступал момент, которого он так долго дожидался.

История умеренного лидера компартии Литвы

Быстро развернув свиток, юноша внимательно прочел его при свете маленькой масляной лампы. Ему тотчас же бросился в глаза огромный герб Тевтонского ордена в начале письма. А внизу – характерная подпись магистра ордена Альбрехта, скрепленная печатью с тем же гербом. Касперу, в бытность его при дворе Лукаша Ваценрода, не раз случалось видеть и печать, и подпись магистра. Текст письма был латинский – Альбрехт по своему времени был образованным человеком. Письмо магистра было адресовано турецкому султану.



– Известны ли вам условия? – спросил незнакомец.



Каспер, поспешно передав Вуйку письмо, вытащил из-за пазухи вексель, выданный генуэзским банком святого Георгия своему представителю в Константинополе на три тысячи дукатов.

I.

В любом расколотом обществе рано или поздно (таков уж закон всемирной гармонии) появляются такие пограничные люди. Нельзя сказать, чтобы они находились над схваткой - их позиция ясна и, как правило, неизменна, так что и конформистами их назвать тоже нельзя. Но как-то так получается, что именно эти люди оказываются общими друзьями самых непримиримых врагов и оппонентов. «Свои», может быть, смотрят на них немного настороженно - но не настолько, чтобы торопиться очищать от них ряды. «Чужие» тоже не так чтобы очень здорово им доверяют, но руку при встрече подадут всегда, даже если сами привыкли всех вокруг клеймить «нерукоподаваемыми».

Незнакомец, бегло пробежав банковское обязательство, спрятал его на груди.

Такие люди нужны всем. Это, наверное, базовый инстинкт разумного человека: если общаться только с единомышленниками, можно быстро и необратимо деградировать; хотя бы минимальный контакт с оппонентами нужен всегда. И среди оппонентов оказываются один или два человека, с которыми, что называется, не западло при случае попить кофе, поговорить почти как с единомышленниками, обменяться какими-нибудь сплетнями и так далее. О таких людях в демократической прессе перестроечных времен писали: «Хороший человек, но коммунист».

– Я рад был бы ближе познакомиться с вами, – сказал он учтиво, – но, к большому моему сожалению, весьма серьезные причины вынуждают меня закончить нашу беседу. Желаю вам удачи, синьоры, и благополучного возвращения на родину.

И именно таким человеком для национально-освободительного движения тогда еще советской Литвы был второй секретарь ЦК Компартии Литвы (на платформе КПСС) Владислав Швед. Когда в сентябре 1991 года его арестуют и обвинят в том, что это именно он, Швед - автор плана по свержению литовских демократических властей во время январских событий того же года (создание Комитета национального спасения, ввод танков в Вильнюс и так далее), он спросит следователя:

Каспер поднялся. Оба они с Вуйком откланялись, делая вид, что не замечают протянутой им руки. Сопутствуемые тем же безмолвным провожатым, они направились к выходу. У калитки привратник вручил им два зажженных факела: на город спустилась черная бархатная ночь, а по местным обычаям с наступлением темноты каждый пешеход должен был иметь при себе факел либо фонарь или громко петь во избежание столкновений со встречными.

- Скажите, я враг?

- Враг, - честно ответит следователь.

Факелы догорели, пока путники наши добрались до порта. С удивлением разглядывая в темноте около «Лючии» огромную махину, очевидно, только что прибывшего корабля, Вуек с удовольствием поцркал языком:

- Но ведь я умный враг? - уточнит Швед.

– Никак, это твой «Святой Бенедикт», а, Касю? Отшвартовались раньше нас на сутки, а прибыли, видишь, на сутки позже… Видно, их тоже потрепало бурей… Вот, может, действительно ты, даст бог, свидишься со своим заступником фон Эльстером. Да что ты кривишься, я тебя не принуждаю… Ну, да ладно, свидишься, не свидишься – твое дело. А мы, как закончим погрузку и ремонт, тут же в обратный путь двинем!.. Эх, я и забыл! – хлопнул вдруг себя по лбу боцман. – Синьорина Беатриче, племянница кардинала, просила привезти ей из Стамбула хоть маленький кувшинчик розового масла, а тут, оказывается, султан отдал строжайшее распоряжение, запрещающее вывоз благовоний из Турции и даже провоз их через его столицу!

- Умный, - следователь не станет спорить и с этим утверждением.

- Так почему же вы меня считаете автором этого идиотского плана?

На «Святой Лючии», несмотря на поздний час, они застали команду в страшном возбуждении. Только что старики еле-еле растащили кинувшихся друг на друга Паоло Ротту и Марио Скампиони. Отчего началась ссора, никто толком не мог объяснить, но плохо то, что Марио со зла выболтал Ротте о завещании покойного капитана.

На этот вопрос литовская прокуратура ответа найти не сможет, и Шведа, продержав в тюрьме Лукишки три дня, выпустят на свободу. Когда через год против него возбудят новое уголовное дело, Шведа в Литве к этому времени не будет.

Но это уже - история независимой постсоветской Литвы. А в последние годы существования Литовской ССР Владислав Швед - умный враг литовской демократии - был, может быть, единственным «рукоподаваемым» руководителем компартии. Он до сих пор с удовольствием вспоминает, как однажды после теледебатов лидер сторонников независимости Витаутас Ландсбергис на своей машине довез его до дома, а с первым премьером независимой Литвы Казимерой Прунскене у Шведа вообще были почти родственные отношения - ее брат работал заворгом в том же Октябрьском райкоме партии, в котором Швед был первым секретарем.

– Не быть тебе уже больше на нашей красотке «Лючии»! – орал он, выплевывая кровь. – И в Венеции тебе уже не быть! Можешь отправляться в далекие страны и заводить там торговлю. А то сделай богатый вклад в монастырь, чтобы святые отцы замолили твои грехи!

II.

«Эх, Марио, Марио, крестовый мой брат,[38] как же ты оказался таким болтуном?»

Между прочим, в этом же райкоме находился ЦК компартии Литвы на платформе КПСС. Только через год после раскола литовской компартии просоветское ее крыло сумеет почти рейдерским способом, сменив охрану, отобрать главный офис ЦК у другой компартии, которую возглавлял будущий президент Литвы Альгирдас Бразаускас, и которая в конце 1989 года вышла из состава КПСС. «Я был против захвата здания, - говорит Швед. - Нормально работать можно было и в здании райкома, а если уж отбирать у Бразаускаса здание ЦК, то это было нужно делать в судебном порядке». В общем, он действительно был очень умеренным коммунистом, и ничего странного нет и в том, что в 1990 году на первых в советской Литве свободных парламентских выборах, когда во всех округах побеждали сторонники «Саюдиса», 75 процентов избирателей Новой Вильны проголосовали за коммуниста Шведа. «Мои противники пытались доказывать, что я сфальсифицировал выборы, но все понимали - если „Жальгирис“ выигрывает с разгромным счетом, глупо спорить из-за одного очка».

Поднявшись этой ночью, чтобы сменить товарищей по вахте, Каспер долго, внимательно разглядывал бархатно-синее небо, раскинувшееся над спящим городом.

III.

«Вот бы здесь Учителю делать наблюдения за светилами! – подумал он. Тронув спрятанное за пазухой письмо, он улыбнулся в первый раз после смерти бедного Зорзио Зитто: – Как хорошо, что все закончилось! Обратный путь мы, даст бог, совершим без всяких затруднений. Вуек уже хорошо знает каравеллу, привык к команде, да и матросы, как видно, его полюбили».

«Вначале и я поддерживал „Саюдис“, - вспоминает Владислав Швед. - Полное название движения вначале звучало очень правильно - Движение в поддержку перестройки. У истоков стояли достойные и уважаемые люди - мой друг писатель Витаутас Петкявичус и олимпийский чемпион по плаванию Арвидас Юозайтис. Ландсбергис был никто и звать никак, но ему очень быстро удалось оттереть всех достойных людей на обочину, и тогда я задумался: а что такое вообще „Саюдис“? В истории Литвы было три таких движения. Первое - в 1918 году, во время первой независимости. Второе - в 1944-м, было создано при активном участии абвера. То, что движение, созданное для поддержки перестройки, очень быстро стало сепаратистским, меня, конечно, не устраивало, и я стал его оппонентом».

– Гаспаре! – вдруг из темноты окликнул его хриплый голос. – Гаспаре!

Как раз в тот период на каком-то митинге Швед услышал характерную фразу: «Не тех мы евреев стреляли». Насчет «мы евреев стреляли» все было понятно; известно, что еврейский вопрос в оккупированной Литве местное население решило оперативно и без посторонней помощи - еще до прибытия эсэсовских карательных групп в Литве было уничтожено 94 процента литовских евреев. Непонятно было насчет «не тех», и как будто специально для Шведа оратор пояснил: «Русские - это белые евреи». «Не очень приятно, когда тебя называют евреем в таком контексте, - поясняет Швед. - Стало понятно, что русским и вообще всем, кого не устраивают новые порядки, нужно тоже объединяться».

С трудом Каспер узнал Паоло Ротту. Физиономия матроса была вся разукрашена синяками и кровоподтеками.

IV.

– Что тебе, Паоло? – спросил юноша, стараясь подавить в себе чувство легкого злорадства при виде распухшего и посиневшего лица забияки.

Впрочем, какую-либо инициативу партийных органов по созданию в Литве комитетов граждан СССР (гражданских комитетов) Швед отрицает - по его словам, все происходило стихийно. «Власти запретили партийные организации на предприятиях, но активисты оставались везде, и потребность в каком-то организационном оформлении была очевидна. Стали создаваться комитеты по всей республике. Потом на их основе был создан республиканский гражданский комитет, председателем избрали меня. Цель была одна - защищать права тех, кто считает Советский Союз своей родиной. Среди таких людей были не только русские и поляки, но и литовцы».

– Гаспаре, это правда, что болтал генуэзец? Правда, что Зорзио обошел меня в завещании?

– Господь с тобой, Паоло! – воскликнул Каспер. – Капитан оставил тебе целое состояние! Даже ничего не делая, ты до смерти сможешь безбедно прожить на эти деньги!

Парадокс литовской независимости - первые структуры то ли гражданского общества, то ли местного самоуправления в республике создавались не с подачи ориентированных на Европу новых властей, а по инициативе просоветской, то есть формально тоталитарной и антиевропейской общественности. «Мне до сих пор кажется, что это могло быть самой правильной тактикой, - считает Швед. - Я лично говорил Горбачеву: нужно идти на два шага впереди националистов, нужно играть на опережение. Народ все равно возьмет то, что он хочет, так лучше дать ему это самим, а не ждать, пока все обрушится».

– Я не хочу ничего не делать! – заорал Ротта. – Я хочу командовать «Санта Лючией»! Зорзио дал слово Бианке, что оставит мне каравеллу!

Швед был прав - литовский народ действительно хотел независимости. «Националисты говорили мне: Владислав, пойми - у тебя есть Россия, а у нас ничего нет. Но Горбачеву этого было не объяснить». Я спрашиваю: может быть, у Горбачева действительно был какой-то хитрый план, чтобы поскорее разрушить Советский Союз? - но Швед выразительно стучит по столу - бум-бум. «Никакой хитрости в нем не было. Примитивный самовлюбленный человек. Жил в своем выдуманном мире и не хотел из него выходить».

– Да, и он даже написал завещание, по которому тебе в собственность переходила «Санта Лючия»… Но, Паоло, посуди сам, разве ты можешь командовать таким кораблем? Капитан одумался и составил другое завещание.

V.

К созданию самой известной позднеперестроечной «гражданской структуры» Литвы - Комитета национального спасения - Швед отношения не имел. Когда в Вильнюсе начались волнения (демонстранты, недовольные социальной политикой правительства Прунскене, ворвались в здание Верховного совета, но охрана открыла заглушки отопительных батарей и горячей водой выгнала бунтовщиков из здания; Прунскене в отставку все равно ушла), Швед был в Страсбурге, а когда вернулся в Вильнюс, оказалось, что КНС уже создан, и его анонимные руководители уже попросили вильнюсский гарнизон ввести в город войска.

– Оно у тебя, Гаспаре? – спросил Ротта тихо. – Гаспаре, я всю жизнь буду молить за тебя бога… Гаспаре, порви, уничтожь это завещание!

«В ночь на 13 января я был в гостях у друга, праздновали день его рождения. Я услышал выстрелы, сразу все понял и с тоской подумал: ну на фига применять технику? Военная акция посадила Ландсбергиса на белого коня, и выход из СССР - это вопрос времени. Потом я это же повторил на заседании бюро ЦК, и меня даже хотели исключить из партии».

– Ты рассуждаешь, как ребенок! – сердито сказал Каспер. – При составлении завещания присутствовало трое людей, не считая священника, отца Луки. И, кроме того, капитан оговорил, что, если завещание не будет почему-либо доставлено Мадзини, тот из нас четверых, кто останется в живых, явится к кардиналу и клятвенно засвидетельствует последнюю волю капитана.

События января 1991 года Швед, как и многие в Литве и в России, считает заранее спланированной провокацией, но, в отличие от остальных, у него есть доказательства - еще в декабре 1990 года, за месяц до бойни на улицах Вильнюса, Швед направил в литовский Минздрав депутатский запрос по поводу устного указания министра главврачам вильнюсских больниц подготовить операционные к приему большого количества раненых - то есть о том, что скоро прольется кровь, литовские власти знали заранее. Ответа на запрос Швед не получил.

– Завещание у тебя? – спросил Ротта таким тоном, что Каспер пожалел, что у него за поясом нет кинжала или пистолета, как у других матросов.

VI.

«Что ему сказать? Завещание у отца Луки, но священник стар и немощен, а Ротта способен на все».

– У меня, – ответил Каспер твердо. – А теперь ступай в кубрик и проспись! Ты так орешь, что перебудишь команду не только у нас, но и на соседнем судне.

О событиях августа 1991 года Швед вспоминает как об анекдоте: только московские телеканалы передали обращение ГКЧП к советскому народу, с кокард полицейских на улицах Вильнюса безо всяких указаний из Москвы исчезла символика независимой Литвы, председатель Верховного совета Ландсбергис стал звонить в Москву Геннадию Янаеву, чтобы узнать, какие будут указания, и Шведу тоже начали звонить лидеры сепаратистов с одним и тем же вопросом: «Владислав, вы будете нас арестовывать?» «Я отвечал, что права арестовывать у меня нет, а за исполнением законов должна следить прокуратура. В этом смысле, мне кажется, я вел себя правильно - законов, которые приняли при Ландсбергисе, я не признавал, но и не нарушал». Вероятно, именно поэтому, когда через несколько дней все изменилось радикальнейшим образом, и под арестом оказался уже сам Швед, обвинение против него развалилось в три дня - к силовым акциям против литовской независимости он действительно не имел никакого отношения.

«Святой Бенедикт» стоял борт о борт с «Лючией». На палубе его действительно началось какое-то оживление, замелькали огоньки фонариков. Каспер даже разглядел на расстоянии трех протянутых рук темную фигуру человека, буквально перевесившегося за борт.

– Я в последний раз молю тебя, Гаспаре Бернат, – сказал Ротта со слезами в голосе, – отдай мне завещание… Ради сестры моей Бианки, которая принимала тебя, как родного.

VII.

«Ради нее я как раз не должен этого делать», – подумал Каспер, но промолчал.

Риск оказаться в тюрьме, однако, сохранялся, и в конце 1991 года Швед отказался от своего депутатского мандата и вместе с семьей уехал в Витебск. Белоруссия в первые постсоветские годы служила убежищем для многих лидеров советской Литвы, но убежище оказалось ненадежным - в феврале 1994 года первый секретарь ЦК компартии Литвы Миколас Бурокявичус и идеолог компартии Юозас Ермолавичус были арестованы в Минске и выданы белорусскими властями Литве (этот шаг стоил тогдашнему белорусскому лидеру Станиславу Шушкевичу его должности). Шведа спасло только то, что он жил не в Минске. «Когда стало понятно, что со мной им так не повезет, начались угрозы, - вспоминает Владислав Швед. - Регулярно кто-нибудь мне сообщал, что литовская сторона уже наняла каких-то чеченцев, чтобы похитить моего сына и вынудить меня сдаться литовским властям. Спокойной жизни уже не было, надо было уезжать в Россию».

– Отдай завещание, проклятый поляк! – вдруг заорал Ротта. – Ты говоришь, о нем знает четверо людей? Так вот могу пообещать тебе, что никто из вас четверых не доберется до Венеции!

VIII.

Швед поехал в Москву - в российской столице у бывшего секретаря республиканской компартии по определению много друзей и знакомых: и бывшие работники ЦК КПСС, и сокурсники по Высшей партийной школе. «Я думал, мне помогут здесь устроиться, но максимум, что мне отвечали, - это: „У тебя нет московской прописки, извини“. Понятно, что дело было не в прописке, а в том, что в КПСС из людей изживали чувство товарищества. Человек человеку - волк».

– Ты что, хочешь провертеть дырку в днище «Санта Лючии»? – спросил Каспер презрительно. – Да ты потонешь вместе с нами! Впрочем, – вспомнил он вдруг, – пока я на «Лючии», ты не сделаешь нам ничего плохого. Ты поклялся перед мадонной, что жизнь моя для тебя священна и неприкосновенна. Ступай проспись. Ты, верно, хлебнул лишнего на радостях, что мы прибыли в Константинополь… Верно, Паоло, – добавил Каспер миролюбиво, – тебе нельзя пить. Под хмельком ты всегда ввязываешься в драки или несешь такую ерунду, как сейчас… Подумай лучше о добрейшей синьоре Бианке, как тебе утешить ее в горе… Теперь ты станешь богатым человеком, Паоло, со временем приобретешь фелуку, а потом – кто знает, – набравшись опыта, может быть, станешь заправским капитаном… Я много учился и плавал вместе со своим отцом, но мне и на ум не пришло бы командовать таким судном, как «Святая Лючия»! Да и ребята тебя недолюбливают, Паоло, ты сам это знаешь!

– Отдай завещание! – хрипло пробормотал Ротта.

Блуждая по коридорам Госдумы в поисках бывших соратников, Швед встретил охранника Владимира Жириновского - тот работал с лидером ЛДПР много лет и помнил Шведа в лицо с тех еще времен, когда Жириновский, шедший на президентские выборы 1991 года под лозунгом защиты русских на всей территории СССР, приезжал в Литву встречаться с избирателями и, помимо прочего, встретился со Шведом. Охранник отвел Шведа к своему шефу, тот пообещал помочь, и уже через несколько дней бывший второй секретарь ЦК компартии Литвы работал в штаб-квартире ЛДПР на Чистых прудах практически в своей прежней должности - заместителя председателя партии. Потом - в Госдуме руководителем аппарата Комитета по труду и социальной политике, а в 2003 году вышел на пенсию.

Каспер пожал плечами и повернулся к нему спиной.

На пенсии Швед написал книгу «Тайна Катыни» - она очень удачно вышла одновременно с фильмом Анджея Вайды и, очевидно, будет хорошо продаваться. Швед не утверждает, что к найденным в Катынском лесу останкам НКВД не имеет никакого отношения («Я считаю, что польских офицеров расстреливали и наши, и немцы, а реальные обстоятельства гибели поляков в Катыни до сих пор не вскрыты»), но вполне убедительно опровергает официальную польскую версию катынских расстрелов.

IX.

Глава одиннадцатая

Литва по- прежнему числит Шведа в розыске и время от времени посылает в Россию запросы о его выдаче. Сам Швед не скрывается, его домашний адрес и телефон есть в любом телефонном справочнике, но, конечно, судьба беглого преступника -это не та судьба, на которую стоило бы рассчитывать одному из самых уважаемых и влиятельных политиков позднесоветской Литвы, единственная вина которого в том, что он оказался лоялен своей большой родине в большей степени, чем те, кто этой родиной руководил.

БОГ ДАЛ – СВИДЕЛИСЬ

Когда общество расколото, «пограничные люди», которые оказываются общими друзьями непримиримых врагов, играют в обществе очень важную роль - являются шансом на преодоление раскола и на будущее примирение. Но когда раскол заканчивается победой одной из сторон, победитель не видит разницы между ортодоксальным Бурокявичусом и умеренным Шведом (камеры в Лукишках одинаковы для всех). Тюрьмы, в отличие от соратников, Швед все-таки чудом избежал, а современная Литва уже и не вспомнит о том, что когда-то у нее был умный враг.

Хотя боцман Якуб Конопка уже около пяти лет не заглядывал в Стамбул, но оказался прав: приезжие иностранцы по-прежнему собирались в кофейне Спиридона Акрита. Это было, пожалуй, единственное место в городе, где можно было отведать свинины и запить еду вином.

* ГРАЖДАНСТВО *



Евгения Пищикова

Сейчас в ней собралась на поминки покойного капитана почти в полном составе команда «Санта Лючии». На корабле остались только дежурные по кораблю и люди, занятые по ремонту. Обычно до окончания плавания матросам избегают выплачивать причитающиеся им деньги, но Зорзио Зитто понимал, что в Турции никто не сбежит с корабля, да и к людям своим он успел приглядеться. Поэтому боцману Густаву Кнебелю задолго до прибытия в Константинополь было велено выплатить команде часть жалованья.

Сельский мир

Паоло Ротта подсел было к одному из столиков, но четверо ребят, не сговариваясь, отвернулись от него, а затем, воспользовавшись каким-то предлогом, перешли за соседний столик.

Деревенское самоуправление: искусственное и естественное

Каспер видел, что Ротта сидит в полном одиночестве, и пожалел было брата синьоры Бианки, но не подошел к нему, так как спешил на «Лючию». Сегодня дежурным по кораблю оставался боцман с тремя стариками, завтра эту обязанность предстояло выполнять Касперу Бернату.

Постепенно кофейню оставили и остальные участника пирушки.



Хозяин кофейни уже несколько раз почтительно осведомлялся у одиноко сидящего посетителя, не угодно ли господину матросу какой-нибудь снеди, но Ротта не требовал ничего, кроме сладкой греческой водки.

Местное самоуправление должно расти снизу вверх. Должно. В Европе долго росло и само выросло - никто не мешал. У нас, по понятным причинам, реформа. Искусственное возвращение к естественному. А так как в подобных случаях (по словам мудрой Долли из «Анны Карениной») сама собой и кашка детям к обеду не сделается - принят федеральный закон № 131 «Об общих принципах организации местного самоуправления». Немалые деньги потрачены на «обучение, разъяснение и информирование населения». Привлечен административный ресурс, меняются границы муниципальных и сельских поселений, перераспределяются властные полномочия и бюджеты. И больше всего изменений - в самом низу, ибо самоуправление - это местная низовая негосударственная власть со всеми причитающимися ей финансовыми и материальными ресурсами. Какие же ресурсы должны полагаться негосударственной власти? О, тут все очень сложно. Верите ли, даже самоуправленцы путаются. Например, Игорь Акулинин, глава Успенского сельского поселения, член президиума Совета по развитию местного самоуправления при Президенте РФ(!), один из просвещеннейших и известнейших сельских лидеров, говорит прекрасные слова: «Сейчас многие полномочия, переданные городским и сельским поселениям, не подкреплены финансово, а без этого нельзя требовать их эффективного выполнения. Надеюсь, сумею там, в Кремле, отстоять интересы самого низового и наиболее массового звена властной вертикали - городских и сельских поселений. Они ведь ближе всего стоят к народу». Игорь Евгеньевич, да как же так?

Время шло к вечеру, Спиридон Акрит заготовил уже было фонарь, чтобы довести своего захмелевшего гостя до набережной, когда к единственному занятому столику кофейни подсел новый посетитель. Подняв на него воспаленные глаза, Паоло Ротта снова опустил голову.

– Синьор матрос, как видно, не узнает меня? – вежливо осведомился чернобородый человек в богатом плаще.

Откуда ж властная вертикаль? У вас власть негосударственная, вы самоуправлением занимаетесь, нет?

Матрос пробормотал какое-то ругательство.

Ну, если уж в сельском поселении не понимают самоуправления, значит, его не понимают в России нигде. Потому что вот что я думала - если ОНО растет снизу вверх, естественность надо искать в самом низу. А что там у нас? Деревня. Село. Поле, лес, дорога. Колодец. Столб с электрической лампочкой. Строй деревенских домов. За пролеском - кладбище. Автобусная остановка. Коза на веревке. Скамейка. Площадь, магазин, домик правления. А кто в домике сидит?

– Я надеюсь, – продолжал чернобородый, – что гнев синьора относится не ко мне, а к поляку Касперу Бернату?

В домике сидит избранный деревенскими жителями глава муниципального образования «Сельское поселение (скажем) Благодатное». Или - Гришино. Или - то же Успенское.

Значит, вот с этого могучего человека, засевшего в домике, который в разные времена назывался и сельской управой, и сельсоветом, и зданием администрации села, и начинается, так сказать, возрождение земства, а именно - «прерванной традиции общественного самоуправления».

Хмель Ротты как рукой сняло.

– Откуда вы знаете Каспера Берната? – спросил он, внимательно приглядываясь к незнакомцу. – Кто вы такой?

Не начинается. Или, так скажем, далеко не везде. В правлении чаще всего сидит растерянный маленький чиновник, в недавнем прошлом - глава администрации, а нынче земец поневоле, назубок знающий дорогу в район за деньгами, дружбой, связями, сочувствием, теплом и светом. Что теперь будет-то? Что отдадут? Библиотеку с библиотекарями? Земельный налог? Подушный налог с двадцати деревенских старух? А скажут - строй, грей, освещай сам - все права тебе дадены? А начальственный «район», между тем, никуда не делся, все так же начальственен. Потому что «для многих субъектов РФ схема административного деления на муниципальные районы и подчиненные им сельские и городские поселения (»двухуровневая модель«реформы) оказалась более привычной и удобной для формирования межбюджетных отношений и осуществления контроля за местным самоуправлением». А это приводит к тому, что «практически разграничить полномочия между муниципальными районами и входящими в его состав поселениями действительно очень трудно из-за того, что объектом приложения управленческих сил и в том, и в другом случае является один и тот же житель поселения (района)». Ну и с имуществом, разумеется, все складывается очень по-разному: «Один из самых острых вопросов - право владения, пользования и распоряжения имуществом. Перераспределение собственности осуществляется чаще всего не в пользу низовых муниципальных образований. При разграничении имущества муниципальных районов и поселений первые передают, прежде всего, имущество, требующее затрат, то же, что приносит доход (например, рынки), оставляют за собой. По свидетельству многих глав поселений, „в некоторых муниципальных районах идет массовая подготовка объектов муниципальной собственности к приватизации“, а это означает, что, возможно, через год поселениям передавать будет просто нечего».

– Так как синьор меня не узнает, я сам покаюсь ему: это я помог в Риме Касперу Бернату во время драки у трактира.

Это я цитирую одну из аналитических записок, комментирующих ход реформы - создаются они в изобилии во множестве фондов, комитетов и общественных организаций, продвижению реформы способствующих.

– Вы друг Каспера Берната? – спросил матрос угрожающе.

Так что же, даже и в деревне никаких примеров реального общественного самоуправления нет? Общественного - есть. Потому что местное самоуправление - это (пока или навсегда) власть; а общественное самоуправление - это люди, народ. Крестьяне. Это гражданское участие населения в своей и своей деревни судьбе. Сельские активисты. Новые комитеты деревенской бедноты. И чтобы уж наверняка обнаружить это прекрасное общественное самоуправление, нужно взять совсем уж Богом забытую деревню, далекую от Москвы, голую, оставленную. Никакую корысть питать не дающую возможности. И лучше всего, чтоб была она без всякого домика правления. А такое бывает довольно часто, потому как в состав одного сельского поселения могут войти и десять, и пятнадцать деревень. Вот они-то и оказываются чаще всего без управленческого домика, а со старостой во главе. Работает староста без зарплаты, без чина, за уважение. А еще того лучше - подыскать деревню с действующим ТОСом (территориальным органом самоуправления). А что такое ТОС, и каким может быть староста, я вам сейчас расскажу.

– Я враг Каспера Берната. Больше того: я вчера находился ночью на палубе «Святого Бенедикта» и слышал ваш разговор, – пояснил чернобородый. – Я хочу и могу вам помочь, Кьянти![39] – заказал он хозяину кофейни. – Сейчас мы с вами потолкуем, – добавил он, наливая матросу полный стакан.

– Я и так пьян, – пробормотал Ротта. – Вы действительно можете мне помочь? – спросил он, дрожащей рукой поднося стакан ко рту. – Ваше здоровье, синьор… синьор…

Сельские активисты

– Фон Эльстер… Рыцарь фон Эльстер, – подсказал чернобородый. – Итак, у нас с вами общий враг, и мы должны объединиться, чтобы его одолеть. Неужели двое таких бравых мужчин не справятся с мальчишкой поляком? А тело его мы бросим на съедение константинопольским крабам.

В деревне Нефедовка проходит ролевая игра. Представьте себе деревню небогатую, живущую по большей части подворьем, расположенную в нечерноземной области. Типичная, маленькая, депрессивная. Не до игр. Тем не менее перед нами школьный класс, а за партами сидят немолодые женщины - все активное население Нефедовки. Мужчин в деревне мало, и они слишком дорожат своим свободным временем, чтобы тратить его столь нерасчетливо. Возле доски - тренер, Сергей Мазурин, один из энтузиастов, вдохновленных программой «Местное управление и гражданское участие в сельской России» (проект реализован российским представительством Британского благотворительного фонда Charities Aid Foundation (КАФ-Россия) на грант Всемирного банка).

– Синьор рыцарь, знает бог, как я хотел бы видеть его мертвым! Он мало того, что оскорбил меня там, в Риме, но на корабле он натравил на меня всю команду и восстановил против меня капитана, моего деверя… – Ротта помолчал. – Но я не могу желать ему смерти, так как перед мадонной поклялся, что жизнь его для меня будет священна и неприкосновенна…

- Нарисуйте мне карту Нефедовки, - говорит Сергей тоном заговорщика, специальным, петрушечным голосом, - но не такую, как вот эта карта на стене. А сказочную! Как будто вы с детьми играете и придумываете план фантастической страны. Нарисуйте, где, по вашему мнению, в деревне центр силы, где убежище, где тайный выход из деревни. Еще нарисуйте место сосредоточия деревенского зла и место сосредоточия добра. Отметьте самый богатый дом и самый бедный дом. И на каком расстоянии от околицы вы чувствуете потерю покровительства деревни, где вас охватывает чувство одиночества, заброшенности. Или вы чувствуете себя заброшенным в самой деревне? И где, по-вашему, решается судьба вашей Нефедовки - где о ней думают? Если вы считаете, что думают в районе, ставьте точку вдалеке от деревни, а если уверены, что о вас думают в Москве, - в самом углу листка ставьте.

- Сережа, - спрашиваю я, изнемогая от любопытства (игра уже кончилась, листочки собраны, тренер отдыхает), - и что же получилось? Покажите мне, пожалуйста, что вышло-то?

– Да, я слышал, что болтал этот щенок, – заметил рыцарь презрительно. – Однако бывают случаи, когда его святейшество папа освобождает верующих и не от таких еще клятв.

- Не покажу, нельзя, - важно говорит Мазурин. - Зато заранее могу рассказать, что на этих самодельных картах нарисовано. Ведь это у нас не первая деревня, не первая игра. Центр зла и самый богатый дом чаще всего совпадут - это будет дом продавщицы местной лавки, приторговывающей парфюмерным спиртным, или дом самогонщицы, или сам магазин.

– Я венецианец и матрос, ваша милость, – возразил Ротта. – От моей клятвы меня не сможет освободить даже сам господь бог. Я поклялся перед статуей мадонны, заступницы и покровительницы моряков!

Центр силы вообще не будет указан. Нет в деревни силы! Убежище - свой дом. А точка «мозгового центра» будет поставлена в самом-самом дальнем углу. Или вообще нигде - это значит, что о деревне Нефедовка никто не думает. А как все изменится после завершения нашей работы, вы бы видели!

Рыцарь фон Эльстер, помолчав, вдруг хлопнул ладонью по столу.

- А что будет после завершения?

- И силу обнаружат, и мозговой центр поместят внутрь деревни. Поселок познает сакральную мощь гражданского общества.

– Идет! – сказал он. – Будет по-твоему: вот только полчаса назад у меня был разговор с одним турецким купцом… Как хорошо все сходится… Ладно, я помогу тебе обезвредить полячишку, а жизнь его пускай останется священной и неприкосновенной. Жив он останется. Понятно? Жив, но не больше.

Сережа- златоуст.

– Мне нужно больше, – пробормотал Ротта. – Мне нужно отнять у него одну бумагу…

Мазурин и его соратники, тренеры-активисты, помогают жителям неперспективных, небольших деревень создавать ТОСы - территориальные органы самоуправления. Все начинается с деревенского схода, на который жители собираются чаще всего охотно - всякого приезжего человека принимают за начальство, ждут от него помощи. А Мазурин начинает сход таким образом: «Вам никто не поможет! Попробуйте сделать что-нибудь сами - хотя бы маленькое пока дело. А мы вас научим и маленький грант дадим». Случались неприятные ситуации.

– О-ей! Мы словно сговорились с тобой: мне тоже нужно отнять у него одну бумагу…

- Тогда я говорю, - рассказывает Сергей, - можете считать, что к вам в деревню приехал цирк. Только послушайте!

– Это имеет отношение к завещанию покойного капитана? – спросил матрос с опаской.

Слушателей остается немного, но, по опыту, это самые отчаявшиеся и самые, в будущем, активные жители села - женщины, растящие детей-школьников.

Рыцарь вместо ответа только весело похлопал его по спине. «Черт побери, – подумал он обрадовано, – на этом письме магистра я, пожалуй, заработаю столько, что смогу выплатить половину своих долгов! Малую толику придется, вероятно, сунуть этому болвану, но вообще-то все хорошо складывается… Разразившаяся буря, правда, задержала нас, и прибыл „Святой Бенедикт“ позже, чем итальянцы. И мальчишка, опередив нас, получил у ренегата Джулио письма магистра. Эх, не нужно было магистру так долго из-за них торговаться! Однако польский гонор сыграл с Каспером Бернатом плохую шутку: он, видите ли, не пожелал пожать Джулио руки на прощанье! Ренегат теперь рвет и мечет: Орден заплатил бы ему не меньше, а посланец Ордена, рыцарь, родственник самого великого магистра, не только пожал ренегату руку, но даже расцеловал его на прощанье. Правда, это случилось после того, как Джулио подсказал фон Эльстеру, как приобрести нужное письмо, но, кстати, сохранить для себя и шесть тысяч дукатов, ассигнованных Орденом на это дело».

- О, это и есть сосредоточие силы, - говорит Мазурин. - Долгие годы деревенские матери сами выталкивали детей из деревни, и поэтому «собой» (своим окружением, собственно, деревней) занимались невнимательно. Главное - что бы Они уехали, а мы уж как-нибудь доживем. Силы на выталкивание детей тратились бесконечные, но это была энергия выброса, разрушения. Они шли на разрушение своей жизни во имя благополучия детей. Женщины, выполнившие эту сверхзадачу, говорили мне: «Что вы от нас хотите, у нас сил нет…» Ну естественно, они же были потрачены! А сейчас, когда денег на отправку детей даже в райцентр у матерей чаще всего нет, они начинают всматриваться в деревню, в себя. Ради детей, конечно. Вот она, неучтенная энергия, которая может быть направлена внутрь деревни! А еще один источник силы - зависть. Самая успешная технология, используемая местными органами самоуправления для улучшения деревенской жизни, - знаете, какая? Конкурс на лучшее подворье. Дамы иной раз чудеса творят, чтобы перед деревенским миром показать себя с лучшей стороны. Дорожки к ферме цветами обсаживают. И у наших же любимых ТОСов есть примеры успешного использования этой технологии. Вот в Архангельской области, в вотчине великого Тюрина, один из ТОСов предложил на конкурс проектов такую идею: благоустроить два дома для ветеранов войны. Поначалу проект не вдохновил тренеров. Какое тут развитие деревни? И - зря. Эффект проекта был невероятным. За 250 долларов, выделенных по гранту, они обшили вагонкой два дома, покрасили их, наличники резные приладили. В общем, сделали деревне красиво. И все (все!) соседи, которые из своих окошек могли видеть красоту, обшили вагонкой и свои дома. И поставили резные наличники. Откуда только деньги взялись - да ведь главное не деньги, а сила желания. Каждый старался сделать понаряднее, получше, чем у соседа. Появилась в селе улица невиданной красы, которую теперь называют «музейной». Теперь туристов готовятся принимать! С этого началась работа ТОСа. А потом они чего только у себя в деревне не сделали! Общественные покосы обновили, систему отопления переделали.

Хозяин кофейни уже дважды выходил в зал, потряхивая зажженным фонарем, но двое его запоздалых посетителей все еще беседовали о чем-то, низко склонившись друг к другу.

- Сергей, а все успешные ТОСы работают на разнообразные маленькие гранты, которые приходят в деревни с такими же командами, как ваша?

Когда они наконец поднялись из-за стола, Спиридон Акрит потушил фонарь: его гостям он больше не понадобится – над куполами, башнями и минаретами Константинополя уже занималась розовая заря.

- Нет, они начинают зарабатывать сами - поверьте, довольно быстро. Но у нас, разумеется, не такие успехи, как у великого Тюрина!

Эту розовую зарю Каспер Бернат наблюдал с высоты капитанского мостика. Готовясь к сегодняшнему дежурству, юноша поднялся пораньше, чтобы сговориться с боцманом Густавом Кнебелем обо всем, что их обоих могло интересовать. Правда, поручение вармийского владыки и каноника Миколая Коперника уже выполнено: нужное письмо запрятано в тайничке, случайно обнаруженном Вуйком в их каюте, и можно было, казалось, ничего не опасаться, однако излишняя предосторожность никогда не мешает.

Да кто ж такой этот Тюрин? Конечно, можно было бы и дальше цитировать восторженного Сережу, но о Глебе Тюрине неплохо бы рассказать особо. Тюрин спасает деревни. Архангелогорец, он опробовал свою «социальную технологию по развитию депрессивных деревень» именно в Поморье, посодействовал организации и расцвету более сорока ТОСов, абсолютно изменил жизнь сельского мира области. Создал ИОГИ (Институт общественных гражданских инициатив); основой бюджета ИОГИ были гранты фонда «Евразия», Еврокомиссии, фонда Сороса, Charity Aids Foundation. Должна сказать, общественное самоуправление в России вообще выросло на западных грантах - за что им большое спасибо. А Тюрин прославился - по большей части, на Западе. Всемирный саммит местных сообществ в Лионе - нет, не имеет смысла перечислять, где выступал Тюрин, где удивлялись его «стратегии». Везде… Судьба у него преинтересная - историк, семь лет учительствовал в сельской школе, потом (что несколько неожиданно) оказался в Американской школе бизнеса. Изучал банковское дело в Германии и несколько лет работал старшим валютным дилером Промстройбанка. В 1997 году занялся развитием сельского общественного самоуправления.

Объехал всю область, находил самые тяжелые деревни, проводил в каждой сельские сходы. Внутри каждой разуверившейся сельской общины находил группу людей, желающих изменить ситуацию в деревне. Учил организовывать общественные советы, ТОСы. Предлагал начать с маленького дела. Уверял, что всякий успешный ТОС создает маленькую зону благополучия, а несколько успешных проектов наращивают критическую массу хорошего, правильного. А между тем для сельского мира ничто не имеет большей цены, чем коллективное самоуважение. И вот в деревне Еркино Пинежского района «тосовские» дамы (а Тюрин тоже считает, что деревню спасут женщины) уговорили деревенских мужиков поставить мост через канаву в центре села. Жизнь стала бесконечно более правильной. Затем организовали летний лагерь для ребятишек из районной художественной школы. Появились первые деньги. Осветили улицы. А потом отреставрировали один из старейших в деревне домов, назвали «Марфин дом» и учредили там музей деревенского быта и центр ремесел. Стали приезжать туристы, покупать самотканые коврики. Каждый - четыреста рублей. В деревне Фоминское активисты расчистили родники. Построили оградку и беседку, назвали родники «Источником любви и поцелуев». Отнесли во все близрасположенные ЗАГСы рекламу. Новобрачные любят фотографироваться на фоне красоты. И что же - поехали свадьбы в деревню. Каждый свадебный поезд платит деревенскому ТОСу пятьсот рублей. Остроумное, прибыльное дело. Тосовцы строят рядом с родниками площадку для барбекю.

Перламутрово-розовое море, гладкое, без единой морщинки, лежало внизу, ветер приносил аромат лимонных и лавровых рощ, не хотелось думать ни о чем дурном или опасном, но дело прежде всего.

В деревне Леушинской активистки отремонтировали здание старой котельной и устроили шейпинг-зал. Молодежь оживилась. В селе Берег группа безработных женщин основала производственный кооператив, вырастила капусту и потратила выручку на спортплощадку для детей; в селе Ошевенск ТОСы перестроили старый, заброшенный (в былом - купеческий) дом и открыли маленькую гостиницу «с историческими интерьерами». Причем все сделали правильно - никаких деревянных лавок и тряпичных половиков, а портьеры из рытого бархата и граммофон.

– Касю, – говорил пан Конопка, – все мы смертны. Тут, в этих теплых странах, люди мрут, как мухи, от лихорадки, холеры или чумы гораздо чаще, чем у нас на родине. Поэтому договоримся начистоту. Я ведь постоянно толкусь среди этого народа, вот и сегодня придется сходить в Перу[40] к одному знакомому купцу: надо же мне выполнить просьбу доброй синьорины Беатриче! Уж я буду не я, если хоть крошечный кувшинчик розового масла ей не раздобуду… Да, так вот: на тот случай, если со мной что станется, я кое-как нацарапал доверенность, по которой ты получишь здесь мое боцманское жалованье, а в Венеции ту сумму, что полагается мне по завещанию капитана. На эти деньги ты сможешь не только добраться в Венецию и в Рим, но и доехать до Вармии. В Риме ты, Касю, сообщишь кардиналу о результатах нашей поездки и, кстати, передашь синьорине розовое масло…

Но главная победа, конечно, - Дом Надежды, дом престарелых, который построил и открыл ТОС в деревне Заозерье. Деревня эта настолько далекая, что стоит уж на самой границе с тундрой. Попасть в те места можно только зимой, и одинокие старики в окрестных деревнях совершенно пропадали. Их в очередь перевозили в областной дом призрения. Пропадала от тотальной безработицы и сама деревня. Перевезли из соседнего села здание заброшенного детского сада, старались, как возможно, удешевить стройку. Открыли дом престарелых на двадцать мест. Какую же пользу это богоугодное дело принесло деревне? Огромную! Появилась работа, «в село вернулись деньги», и, помимо всего прочего, ТОСу удалось получить бюджетный заказ на выращивание овощей и картофеля для Дома Надежды.

– Да что с тобой, Вуек? Ей-богу, ты как старая баба с твоими предчувствиями! – воскликнул Каспер. – Почему это я один поеду в Рим или Венецию? Порви немедля свою доверенность! Розовое масло я синьорине Беатриче с радостью поднесу, но отправимся мы в Рим и в Венецию вдвоем. И не воображай, что ты откупишься деньгами: линьков твоих я все равно тебе не забуду! – И Каспер, как в детстве, потерся носом о щеку пана Конопки.

В каких отношениях ТОСы находятся с местной муниципальной властью? В самых разнообразных - от симпатии и приязни до недоверия и стеснения. Однако в большинстве случаев активный ТОС настолько помогает местной власти, что та просто не может позволить себе отказаться от сотрудничества.

Более того, ТОСы теперь заводить модно, и в немалом количестве областей и районов они созданы по инициативе местной муниципальной власти. Придворные ТОСы ценны составом - в группе сельских активистов всегда найдется место предпринимателю, успешному фермеру, респектабельному дачнику. ТОСы в таких случаях похожи на скромный благотворительный комитет, приходской совет богатого храма - это «друзья» деревни. Почетные друзья.

– Не забудешь? Вот и хорошо! – серьезно заметил боцман. – Я и всыпал их тебе на добрую память! Никакое наставление так хорошо не запоминается, как удар линьком, я это на собственной шкуре испытал…

Каспер был несколько иного мнения, но, не перебивая своего старого друга, с любовью разглядывал его осунувшееся за плавание лицо.

Но и свет, зажженный энтузиастом Тюриным с соратниками, тоже не угасает - всегда можно выхватить из лакированной ленты муниципальных новостей какую-нибудь кособокую, неотделанную, прелестную весть - то откроется деревенский Музей Космонавтиков в Торопе - а коллекция сувениров и видеотека («Все о космосе!»), прежде чем стать приманкой для туристов, принадлежали активистке местного ТОСа Вере Корзун. То несколько алтайских деревень договорятся принимать у себя городских отдыхающих, селить их в собственные дома и кормить экологически здоровой сметаной; то в деревне Кехта жители установят мемориальную доску на дом сельского учителя литературы, любимого многими поколениями местных школьников - а «деньги на доску выручили от проведения дискотек в клубе».

– Да, кстати, – заметил вдруг юноша, – а ведь я тоже – по завещанию (бедный наш капитан!) и за службу на каравелле получу порядочный куш денег… Я и без твоей доверенности стану состоятельным человеком. Пора подумать и о семье… Как ты полагаешь, попросить ли мне отца Миколая, чтобы он замолвил за меня словечко…

Боже упаси подходить к такого рода проектам, вооружившись ясным светом логики - столько в них любовного, нежного, негородского. Естественного.

– …отцу Митты? – закончил пан Конопка его мысль. – Ну что ж, это дело! Профессор хоть и недолюбливает каноника, но, если отец Миколай будет у тебя сватом, навряд ли Ланге решится отказать племяннику вармийского владыки…

Староста

Каспер молчал. Он уже досадовал на себя, что затеял этот разговор. Даже с самым близким человеком нельзя говорить о таких сокровенных вещах… Только ночью, только наедине с собой…

Сельский староста - важная фигура в деле возрождения общественного самоуправления. Староста, конечно, не деревенский активист (другой тип), он - энтузиаст. Отец деревни. Гораздо ближе народному сердцу, чем глава сельского поселения, несравнимо понятнее, бесконечно важнее. Хороший староста - спасение деревни.

– Вот вернемся, Касю, на родину, ты женишься, купим домик, моя пани Якубова будет хозяйничать, мы неплохо заживем, хлопчик! – произнес боцман важно, а сам из указательного пальца и мизинца сложил джеттатуру.[41]

Жителям Борисовки, безусловно, повезло. Все востребованы в деревне - никто не заброшен. Ровно в семь часов вечера проводится ежедневная планерка, обязательная для всех обитателей Борисовки. Жители - все 18 человек - собираются на берегу Оки и рассказывают, как провели день. Иногда староста зажигает костер, и тепло дружественности тогда осеняет докладчиков. Бездельников староста Андрей Александров не любит - пожилые селяне вяжут веники на продажу и для представительских нужд (все в общую копилку!), остальные патрулируют кладбище.

«Это к его польскому суеверию добавилось еще и суеверие итальянское», – с улыбкой подумал Каспер, но сказать ничего не сказал.

Патрулирование (в наряд заступают сельчанки со свистком и мобильным телефоном) проводится по выходным дням и праздникам. Во всем чувствуется внимание старосты к месту упокоения - только лишь подъезжаешь к деревне с мемориальной стороны, и тотчас вырастает перед тобой рукописный (но большой и красивый) плакат: «Кладбище - это священное место, где покоятся тела умерших до будущего воскресения, и поэтому необходимо соблюдать его в чистоте и порядке. Все захоронения производить с разрешения старосты села».

– Тревожит меня, Касю, – продолжал боцман, – что вы так и не поладили с Роттой. Знаешь, дружок, будь с ним помягче. Ох, горячий же народ эти итальянцы! Чистые поляки, что и говорить! А может, он совсем не такой плохой человек? Натворит что, вспылив, а потом кается… А?

Так как Борисовка - деревня подмосковная, скромным отрядом в восемнадцать человек Андрей Андреевич довольствуется лишь зимой - летом население деревни возрастает многажды.

– Может быть, – подтвердил Каспер.

Александров был выбран старостой пять лет назад - на деревенском сходе было решено, что жить без некоторого руководства больше невозможно: нет магазина, сгорела церковь, посреди деревни - свалка. Жители деревни болеют. Многие - одиноки. Все - пенсионеры. Пусть энергичный человек управится с деревней.

Прошли пять лет - и что же?

Досада его на Ротту давно прошла, и ему даже было жалко глядеть на забияку, который в одиночестве слонялся по кораблю. Однако совсем не для разговора о Ротте поднялся Каспер в такую рань на капитанский мостик.

Все деревенские дома свежеокрашены. Приветливо выглядывает футбольное поле. Новый супермаркет дороговат, но изобилен. Никаких свалок на территории поселения и в помине нет.

И вся эта благодать устроена старостой на бедные деньги. Все дружбой, связями, на идеологических технологиях. Борисовка объявлена территорией добра!

– Вуек, выслушай меня внимательно и, прошу тебя, не перебивай. И не думай, что я заразился от тебя тревогой за свою или твою жизнь. Дело наше правое, и господь бог и святая дева будут хранить нас в пути. Я верю, что все закончится благополучно. Но, Вуек, все же толковать о Ротте или о розовом масле сейчас недосуг. Поговорим о деле: от того, справимся мы или не справимся со своей задачей, зависит счастье и горе нашей родной Польши.

Андрей Андреевич уверен, что низовое самоуправление будет быстрее развиваться, если постоянно привлекать к деревне доброжелательное внимание. Он приглашает в деревню гостей! У него есть баня и биллиардная комната. В гостях у Александрова побывали: районные мусорщики (в качестве ответной услуги налажен регулярный вывоз мусора); офицеры из соседнего летного гарнизона (пожертвованы аэродромные плиты для фундамента строящейся церквушки); сотрудники ближайшей ГРЭС (деревне пожалованы футбольные ворота), сотрудники же местного ДРСУ (мусорные контейнеры). И каждому гостю мудрый хозяин говорит: «Помочь маленькой русской деревне - святое дело. Согласен?» Что на это может ответить пьяный русский офицер? Согласен, конечно.

Каспер замолчал, а пан Якуб Конопка с тревогой следил за лицом своего любимца.

Собственно денежная, доходная часть бюджета деревенского старосты такова - ежегодная дань, взимаемая с дачников. Но - на добровольной основе, и всего по сто рублей за лето. Тридцать вагончиков, установленных старостой на берегу реки (аренда - шестьсот рублей в год), для гостей деревни, желающих заниматься подледным ловом и летней рыбалкой. Также налогом облагается всякая скважина, просверленная на своем участке дачником-москвичом: за пользование деревенскими недрами нужно платить. Негусто. Не то в планах. Андрей Андреевич намеревается на спонсорские деньги («Поставить православный храм в маленькой русской деревне - святое дело») построить особенной красоты маленькую церковь с подвесными галереями - для привлечения чужеземных туристов. «Тогда, - говорит староста Александров, - будет приток иностранного капитала!»

В чем бесконечная уместность, естественность старосты Александрова? Он ветхий человек, наследник почтенной традиции.

«О Митте своей, никак, задумался!» – решил боцман.

Он, подобно татарину, взимает со своих гостей дань. Подобно барину, берет оброк. Как рэкетир, требует отступного. Но что за долги он выбивает? Долги перед маленькой русской деревней! Какая высота, сколько гражданской добродетели в его мздоимстве. В конце концов, главная традиция отечественного самоуправления - в несколько насильственной взаимопомощи. В постоянной жертвенной позиции сельского мира. И эта традиция не прервалась.

– Свидитесь вы с ней, и, надо думать, скоро, – сказал он, но синие глаза из-под прямых бровей так строго глянули на него, что пан Конопка смутился. – Я слушаю тебя, Каспер, – сказал он с какою-то робостью.

– Дело наше, можно сказать, закончилось удачей, – произнес юноша. – Я свято верю, что с этим письмом мы благополучно вернемся в Вармию. Но, Вуек, поклянись мне, что, если мне не выпадет счастье вручить письмо магистра отцу Миколаю, ты сделаешь это за меня. Слышишь, поклянись, что сделаешь это, отложив заботу о моем здоровье, если меня уложит на койку лихорадка, даже отложив заботу о моей жизни, если ей будет что-либо угрожать…

Александр Можаев

Боцман поднял было протестующе руку, но Каспер с силой потянул ее книзу.

Пересчитанные кирпичи

– Поклянись! – сказал он почти умоляюще.

В Москве проходит сбор подписей против строительства компанией «Донстрой» бизнес-центра на Хитровской площади. Об итогах мероприятия говорить еще рано, но уже сейчас понятно, что это крупнейшая за последние годы народная акция протеста против градостроительной политики московских властей.

– Я уже клялся канонику Копернику, – возразил Якуб Конопка недовольно. – Какие тебе еще нужны клятвы?

Подойдя поближе к боцману, Каспер обеими руками схватил его за руку. Юноше трудно было говорить, но нужно когда-нибудь однажды высказать все, что у него на сердце!

Коротко обозначу суть вопроса: 20 марта компания «Донстрой» пригласила жителей Хитровки ознакомиться с планами строительства нового бизнес-центра площадью 25 000 кв. м по адресу Подколокольный переулок, 11а. Такова обязательная процедура: не испросить мнения людей, которым придется коротать свой век в соседстве с этим бизнес-центром, а просто проинформировать их об уже принятом решении. Однако житель теперь пошел ушлый и приходит на подобные встречи хорошо подготовленным. Фотография проекта давно висела в интернете, наводя ужас на мнительных краеведов: внушительный офисный комплекс (восемь надземных и три подземных этажа), полностью занимающий территорию бывшей Хитровской площади - это делается под видом реконструкции довольно скромного здания советского техникума. Контраст героического объекта с окружающей двух-трехэтажной застройкой настолько велик, что не оставляет сомнений: в случае реализации проекта с историческим обликом этого тихого, и даже изрядно застенчивого, района будет покончено. Не сразу, но наверняка: риэлторская пресса называет подобные фокусы «созданием однородной социальной среды».

– Вуек, Вуечку, – произнес он с такой нежностью, что пан Конопка снова почувствовал тревогу. – Вуек, я ничего, ничего не забыл! Когда пришло известие о смерти отца, ты три дня и три ночи плакал со мной на чердаке. И, когда привезли его тело в этом ужасном запаянном гробу, ты распоряжался всем у нас в доме, потому что и у меня и у матушки опускались руки от отчаянья… Потом, два года спустя, когда мне казалось, что я не перенесу этого ужаса (я говорю о том дне, когда матушка объявила, что выходит замуж за капитана Кучинского), ты один поддержал меня и не дал мне сотворить что-нибудь над собой… О том, что ты всегда готов пожертвовать своим счастьем, здоровьем, жизнью во имя родины, во имя долга, знал и отец мой, и я теперь знаю отлично… но, Вуек… – Каспер на минуту запнулся, на его побледневших было щеках пятнами выступал румянец. – Конечно, я не заслуживаю такой любви, но, Вуек, я-то знаю, как ты меня любишь… Поклянись же, что и эта любовь не помешает тебе выполнить свой долг!

Надо сказать, что представитель «Донстроя», которому публика разве что в лицо не плевала, держался молодецки: стоял красный, внутренне негодующий, но очень сдержанный. На вопросы отвечал со всей возможной откровенностью: «Скажите, сколько они вам за это заплатили?» - «Достаточно». «Вы, поди, еще и откаты берете?» - «Да, беру». «Неужели вам самому вот это дерьмо нарисованное нравится?» - «Это моя работа».

Боцман молчал. «Бог не дал мне счастья растить, собственных детей, – думал он, – и я нашел себе утешение в этом рыжем мальчугане… Пан Езус, как незаметно он вырос!» Вдруг что-то похожее на рыдание перехватило горло Якуба Конопки. «Вот таким же точно беспощадным к себе и даже к своим близким бывал и его отец, а много ли счастья видел он в жизни?»

В общем, встреча прошла в традиционной для подобных мероприятий рабочей обстановке: пошумели и разошлись. Представитель заверил собравшихся, что все будет нормально, тем более что «Донстроем» уже получен Акт разрешенного использования, а значит, стройку можно считать состоявшейся. Но уже на следующий день ленты Живого журнала запестрели сообщениями типа: «Спасем Хитровку!»Ибо на встрече, помимо местных жителей, присутствовали два десятка участников интернет-сообщества «Москва, которой нет» и корреспонденты двух центральных телеканалов. В процессе развития темы выяснилось, что проект нарушает целый ряд постановлений об ограничении строительства деловых центров в пределах ЦАО, видимо, не распространяющихся на таких титанов, как «Донстрой» или «Интеко».

– Поклянись мне, Вуек, – еще настойчивее повторил Каспер.

С тех пор движение защитников Хитровки плавно набирает обороты (все новости аккумулируются в ЖЖ-комьюнити ivanovska_gorka, там же идет сбор подписей протестующих). На данный момент подписались больше восьми тысяч человек, также ведется интернет-голосование. За минувшие недели Хитровка стала темой значительного числа публикаций и телерепортажей. Очевидный общественный интерес объясняется тем, что само слово «Хитровка» - один из важных московских символов. Но есть и другой момент - многие прохожие подписываются под петицией, едва заслышав слово «Донстрой», ставшее одним из символов оголтелого столичного капитализма. Ну и третий, самый важный мотив - развивающийся урбанистический кризис становится очевиден не только специалистам.

И, вытащив из-за пазухи маленький серебряный крестик, боцман благоговейно прижал его к губам.

Новой волне общественного интереса к проблемам архитектурного устройства города предшествовало долгое, крайне пагубное для столицы затишье. Занятно проследить взлеты и падения народного самосознания, сопровождавшие становление столичного стройкомплекса с середины 1980-х.

– Клянусь, Касю, – сказал он, – я сделаю так, как ты хочешь!

В 1986 году с трибуны XXVII съезда КПСС было объявлено о том, что «искажение облика Москвы приняло политически недопустимый характер». Предшествующие времена тут же стали называть «эпохой развала исторической ткани города». Каждый акт вандализма имел бурный общественный резонанс, специалисты дискутировали на страницах журналов, граждане честно бросались под бульдозеры. Тогда это был именно что протест, гневный, пламенный и часто небесполезный: достаточно вспомнить такую серьезную победу, как остановку строительства Третьего транспортного кольца, трасса которого должна была пройти по Лефортовскому парку и палатам Щербакова (закончилось все много лет спустя тем, что эта часть ТТК прошла под землей). Писатель Нагибин в те дни свидетельствовал: «Едва повеяло свежим ветром, забрезжила надежда на перемены, отверзлись все уста, люди разом очнулись в любовь к Москве, никогда не умиравшую в нас. А руки потянулись к лопатам, киркам, тачкам, чтобы приложить силу к тому, что можно еще спасти».

Сменившись с вахты, пан Конопка, чтобы рассеять свои печальные мысли, решил зазвать в кофейню Спиридона Акрита тех ребят из команды, которые в первый день не были отпущены на берег.

Но вскоре пафос пошел на убыль, и уже в начале 1990-х эта тема была прочно забыта. Первые случаи «узаконенного» нарушения законодательства об охране памятников (снос домов на Кадашевской набережной и реконструкция Старого Гостиного двора) еще вызывали хотя бы удивление. Вскоре проблема архитектурного наследия вообще выпала из сферы общественного интереса: пресса и телевидение категорически отказывались писать даже о таких вопиющих происшествиях, как снос Теплых рядов в паре сотен метров от Красной площади. Хорошо помню невозмутимое выражение лица корреспондентки одного из центральных телеканалов, смотревшей на то, как бульдозер средь бела дня опрокидывал стены дворца Екатерининского фаворита Римского-Корсакова на Тверском бульваре: «Я не вижу в этом темы для своего репортажа». На протяжении почти десяти лет лишь несколько человек пытались донести до социума весть о катастрофе. Имена журналистов и общественных деятелей, которые в 1990-е громко говорили о разрушении старой Москвы и грядущем градостроительном кризисе, можно пересчитать по пальцам. Остальная пресса тем временем ликовала по поводу того, что в городе, наконец, стало чисто, что правительство возрождает разрушенные большевиками святыни. Что забота московского правительства о сохранении неповторимого облика ЦАО проявляется в ликвидации ветхого фонда, что «замена реставрационного материала» является общепринятой мировой практикой, а демонтаж и снос - принципиально разные вещи.

Солнце уже высоко поднялось в небе, когда на корабль возвратился один Марио Скампиони – сегодня была его очередь дежурить. Парень был здорово под хмельком, однако в точности передал Касперу поручение боцмана. Тот, мол, отправился в торговую часть по известному им обоим делу, а Касперу поручает присматривать за порядком на корабле. Это означало, что пан Конопка решил все-таки раздобыть для синьорины Беатриче розовое масло. До чего неугомонный человек!

Закончив уборку, до блеска надраив палубу и начистив мелом медные части корабля, матросы лениво слонялись туда и сюда, в ожидании обеда. Марио, перевесившись через борт сторожевой корзины, наблюдал за тем, как товарищи его внизу затевают игру в кости, а каталонец Педро учит итальянцев играть на гитаре.

Таким образом, за последние 15 лет в центре Москвы снесено и изуродовано более трех сотен домов 17 - 19 столетий, - собранные воедино, они могли бы образовать уездный город, вполне достойный включения в какое-нибудь Золотое кольцо. Среди снесенных (в том числе и с официального разрешения) - дома, связанные с именами Пушкина, Герцена, Островского, Аксакова, Гоголя, Майкова, Сухово-Кобылина, Чайковского, Алябьева, Соловьева, Брюсова, Тарковского и так далее. Многие из них состояли на госохране, другие просто не успели получить статуса памятников. Охранное законодательство вообще оказалось не готово к новым временам: ответственность за порчу памятников в большинстве случаев до сих пор сводится к смехотворным штрафам. Закон можно было просто не замечать. Ведь как могло получиться, что остоженские переулки, обладая официальным статусом заповедной зоны, оказались сплошь заставлены габаритными новостройками? А так: ни в одной бумажке не было внятно прописано, что такое заповедная зона и какие ограничения она накладывает на строителей.

Конечно, специалисты пытались противостоять волне разрушений, связанных не столько с напором больших денег, сколько с тем, что понятия обладателей этих денег часто находились на уровне провинциальной братвы. Я вот однажды наблюдал, как весьма уважаемая женщина-реставратор вела переговоры с широкошеим авторитетом, устраивавшим спорт-бар в древних палатах. «Мать, палаты все в Кремле, туда и любуйтесь, а я здесь поставлю поперек стоечку и буду подавать пиво!» - «Вы знаете, поперек ее каждый дурак поставит, а мы с вами сделаем вот что: восстановим вот этот портальчик, там у нас будет розлив…» - и так далее. Безусловно, такая каждодневная, малозаметная работа совестливых и добросовестных архитекторов и чиновников (такие бывают!) была бы наиболее действенной формой противостояния разрушительной стихии. Но мы-то говорим не о профессионалах, а о так называемом социуме, о затянувшемся равнодушии горожан к судьбе собственного города. И вообще, о превратностях общественного мнения.

Марио первым обратил внимание на группу людей, направлявшихся вдоль пристани к «Санта Лючии». Разглядев впереди их Ротту, который, размахивая руками, пытался втолковать что-то шагавшему рядом толстому турку, Марио окликнул своего недруга, но тот ничего ему не ответил. Вместо Ротты отозвался высокий чернобородый мужчина, судя по одежде – европеец.

– Эй вы, на «Сайта Лючии»! – крикнул он по-итальянски. – Кто из ваших знает турецкий язык? Я пришел помочь вам по-соседски, но и сам не очень силен в их тарабарщине. Дело в том, что уважаемый ага Абдуррахман тоже не слишком хорошо знает по-итальянски.

Единственный заметный случай общественного резонанса 90-х - достопамятная кампания «Вас здесь не стояло», организованная журналом «Столица» по поводу сооружения памятника Петру. Да и то, активная роль общественности здесь свелась к заполнению подписных купонов. Напомним, что памятник был без предупреждения «подарен» городу, и протестующие были вынуждены требовать демонтажа уже готового монумента. Спор был очень серьезным и закончился городским референдумом, на котором не менее половины опрошенных явило полное смирение с дальнейшей участью города: да, памятник им не нравится, но раз уж так произошло, то чего уж теперь… Пускай будет.

Марио ответил, что из старых матросов каждый может кое-как объясниться по-турецки, но хорошо владеет турецким языком только боцман, но и он и старики сейчас на берегу. Заменяет боцмана Каспер Бернат. Он хоть и матрос, но человек ученый и сейчас на каравелле за главного.

В середине 2000-х ситуация начала меняться. До этого момента действительно немногие представляли себе истинный масштаб разрушений. Но три запредельных истории, произошедших почти одновременно на глазах у всего города: снос «Военторга», гостиницы «Москва» и пожар в Манеже - сделали проблему предметом громких дискуссий. Протесты именитых представителей архитектурной общественности, бурные диспуты в прессе, появление сайта «Москва, которой нет» и международного общества MAPS (Moscow Architecture Preservation Society), напомнившего о том, что историческое наследие старой Москвы не является частным владением столичного правительства.

Толстый турок и чернобородый христианин проследовали по трапу на корабль, а за ними – около дюжины рослых молодцов, по виду городских стражников. Навстречу им вышел Каспер Бернат.

Впрочем, прежде всего волна протеста выразилась в движении горожан против переселения жителей центра на окраины, против бездумного уплотнения жилых районов. Прежде всего, здесь сыграли роль частно-собственнические инстинкты, потому как люди, вбухавшие деньги в устройство собственного жизненного пространства, прекрасно понимают, как влияет на стоимость квартиры красивый вид из окна или же наличие крупного бизнес-центра под боком. Проявления подобных шкурных интересов крайне отрадны, потому как следующий шаг - неравнодушное отношение ко двору, в котором будут гулять дети, к городу, в котором они будут жить.

В 2004 году даже мэр Лужков посчитал необходимым вмешаться в диспут, опубликовав в «Известиях» статью, в которой сообщал, что «если бы высота новых зданий всегда соответствовала высоте окружающей „исторической“ застройки, великие готические соборы никогда бы не появились на свет», а также то, что «в московской культуре понятие копии иногда имеет не меньший смысл, чем оригинала». Аналогия с великими соборами была подтверждена строительством убогой 36-этажной гостиницы на Красных Холмах, активно вторгшейся в панораму самой Красной площади. А о цветущей практике «копирования» памятников, обогащающей старый город все новыми и новыми смыслами, уже и говорить больше не хочется. Предоставлю слово Льву Колодному, долгие годы воспевающему созидательную деятельность Лужкова и Церетели на страницах «Московского комсомольца»: «Многим особнякам город вернул лицо, заменив сгнившее дерево камнем и оштукатурив стены. На восприятие образа здания эта замена никак не влияет». Речь идет о собственных домах Герцена и Аксакова, не так давно замененных бетонными новоделами.

С чернобородым крестовый брат Марио встретился как старый знакомый и немедленно вступил в оживленную беседу. Говорили они, кто их знает, по-польски или по-немецки. Марио не понимал ни слова. Матросу надоело прислушиваться, и он повернулся к усеянным крошечными домиками берегам, щурясь от нестерпимого блеска моря. От наблюдений его отвлек боцманский свисток «все наверх», но, так как к дежурному это не относилось, Марио безмятежно продолжал свои наблюдения.

И вот, спустя еще несколько лет, мы можем наблюдать новый этап общественной активности, связанный с ростом интернетизации горожан, а также с действительными, хотя и небольшими переменами в организации охранного дела. Плохие и хорошие новости становятся достоянием все большего числа интересующихся граждан, а реорганизованное Москомнаследие заявляет о готовности к диалогу и сотрудничеству (при прежнем руководстве таких понятий вообще не существовало). Хотя на деле все упирается в привычные бюрократические рогатки и в юридически ограниченные возможности самого комитета. Характерным примером может служить недавняя история с незаконной реконструкцией дома 6 в Хохловском переулке. Разрушение памятника началось, как водится, в выходные дни, к понедельнику от дома могли бы остаться рожки да ножки. Некий прохожий наблюдатель сфотографировал процесс и уже через 15 минут обнародовал картинку в ЖЖ. Через три часа Москомнаследие и ближайшее отделение милиции были завалены десятками телефонных звонков, через четыре - на стройку прибыл участковый, чуть позже - инспекторская проверка (в выходной-то день!). Работы остановлены, но теперь дом стоит без кровли, и лепные потолки, составляющие главную ценность здания, открыты всем дождям. Выясняется, что заставить хозяев вернуть крышу на место - отдельная, еще более сложная проблема.

Нынешние застройщики, в известной степени воспитанные идеологами вроде Колодного, смотрят на охранителей памятников, как на шайку полоумных хемулей, путающихся под ногами и зарубающихся на бессмысленном пересчитывании кирпичей. Чего их считать, когда все они одинаковые - старые и дряхлые. Поэтому огромную, хотя бы даже психологическую роль играет поддержка зала. Деревянный особняк Поливанова в Денежном переулке почти наверняка был бы разрушен, если б не хорошо организованный сбор подписей в его защиту. Арендаторы здания согласились с тем, что доставшаяся им руина - не просто трухлявый сарай, и провели образцовую реставрацию. Еще более отрадна инициатива граждан, выливающаяся не только в акции протеста, но и в конкретные действия. Скажем, жители дома 17 по Тверскому бульвару скинулись, заказали обследования, выявили неизвестную науке постройку семнадцатого века, заявили дом на госохрану и (будем надеяться) спасли его от намечавшегося сноса. Жители Хитровки сейчас так же готовят материалы для придания площади статуса достопримечательного места, собирают необходимые для этой работы пожертвования. Следующим шагом, вероятно, может стать создание некой общественной организации, никак не зависящей от государства и действующей по всем направлениям - от общественной экспертизы проектов до помощи в организации выкупа и показательной реставрации бедствующих памятников.

Прошло с полчаса, не больше, как вдруг, случайно глянув вниз, Марио в ужасе перекрестился, чтобы отогнать наваждение. Нет, это было не наваждение! Его милого крестового брата дюжие стражники, схватив за руки, заковывают в кандалы. Их больше десяти на одного. Вот Гаспаре рванулся и ударом головы сбил стражника с ног, а потом, готовясь к прыжку в воду, отскочил к борту. Марио с быстротой белки принялся спускаться по мачте. Однако тут же прикинул в уме, что Гаспаре и он безоружные и не в силах будут справиться с вооруженной до зубов дюжиной стражников. Можно, конечно, ринуться на них с кулаками, но принесет ли это пользу Гаспаре? А впрочем, может, и принесет: их ведь не двое, а трое. Как это он забыл о Ротте? Какой бы тот ни был, но он как-никак итальянец и не оставит своих в беде.

Похоже, наступает момент, когда последствия уплотнительного градостроительства трех последних пятилеток становятся очевидны уже и самым благодушным, на все согласным избирателям. Охрана памятников - лишь небольшая часть тяжкой глобальной проблемы. Есть и гораздо более ощутимые для города сферы, в первую очередь, конечно же, транспорт. Те, кто не имеет возможности стоять в перманентных дорожных пробках, давятся в метро, а пешеходы с большим трудом пробираются по глухо запаркованным тротуарам. Все большее число горожан сознает, что дальше будет только хуже. Посмотрите, к примеру, на целый ряд строящихся 40-этажных корпусов, вытянувшихся вдоль без того проблемной Беговой улицы. Что станет с Третьим кольцом, когда все они будут сданы в эксплуатацию? Инженеры-градостроители чешут репу: «Будем развивать метро. Что вы хотите, такова плата за проживание в мегаполисе…» Кстати, новый генплан предполагает строительство 30 станций метро только в ближайшие четыре года. Существующие линии будут тянуться дальше горизонта - в Новокосино, Новопеределкино, Жулебино. При этом строительство второй кольцевой линии запланировано лишь к 2025 году… Раньше или позже городским властям придется либо признаться в том, что Москва утратила контроль над глобальными градостроительными процессами, либо в том, что городу есть с кого спросить за непоправимые ошибки совсем недалекого прошлого.

– Ротта, Ротта! – крикнул Марио.

И, точно эхо, снизу отозвался голос Гаспаре:

Недавно я, кажется, понял, в чем состоит принципиальная разница между так называемыми «охранителями» и так называемыми «обновителями» города. Дело не только в том, что это продолжение старого противостояния физиков и лириков, экологов и урбанистов, пассеистов и певцов прогресса. Дело именно в отношении к тому, что принято называть «дальнейшим развитием города» - правда ли это развитие? Или стремительная деградация, которая, без сомнения, также является одной из форм прогресса? Итоги Хитровского противостояния - какими бы они ни были - позволят продолжить обсуждение основного вопроса сегодняшней московской философии на принципиально новом уровне.

– Ротта, на помощь!

Но что это? Проклятый Ротта, накинув на Гаспаре петлю, уже приволок его и привязывает к мачте!

Павел Пряников

Молиться - в сосняке

Марио, начав было спускаться на подмогу товарищам, тут же переменил свое намерение: перехватившись на рее руками, он передвинулся поближе к борту каравеллы и здесь, пробалансировав в воздухе несколько мгновений, бросился в воду. На всплеск оглянулся только Ротта, но тому сейчас было не до Марио. Приставив к груди Гаспаре кинжал, он, как одержимый, орал несчастному в лицо:

Подмосковные староверы

– Завещание! Отдавай завещание!

Время - песок

Марио накрыло вдруг набежавшей волной, и он, зажмурив глаза и отплевываясь, судорожно работал руками, подгребая поближе к берегу. А когда, тяжело дыша и утирая с разбитой губы кровь, он выбрался на пристань и оглянулся, на палубе «Санта Лючии» уже было пусто.