Я никогда там, собственно, не жил - всего лишь бывал частыми и продолжительными наездами в период с 1991-го по 1993-й. Как раз в этот промежуток времени мне по возрасту и состоянию здоровья полагалось отправляться в армию. От этой неоднозначной необходимости меня избавила военная кафедра МГУ. И в некотором пародийном смысле моей армией стал ДСВ.
В самом слове «общежитие» мне слышалось что-то святоотеческое с одной стороны и безупречно блатное с другой (общага, общак, etc). Так оно приблизительно и оказалось. Начать с того, что никакого студенчества с его идиотскими среднестатистическими гулянками на Татьянин день я там, в общем-то, не увидел. В свои семнадцать непьющих лет я сразу угодил в компанию довольно матерых пьяниц, словоплетов и музыкантов, самый младший из которых был старше меня на три года. Время в ДСВ не то чтобы совсем останавливалось, но здорово притормаживало - люди ходили в студентах десятилетиями, а дипломы, такое ощущение, защищали в первую очередь от самих себя.
Я довольно быстро научился засыпать на полу в одежде, разбавлять спирт водой из туалетного бачка, закусывать этот спирт одной только аскорбиновой кислотой, петь песню «Воды в подвале», подхватывать цитаты из Лоуренса Стерна и Фрэнка Заппы, питаться исключительно гарнирами в столовой на минус втором этаже, находить контакт с любой человеческой особью, всем восхищаться и ничему не удивляться.
Университетское общежитие соединяло в себе черты гостиницы, богадельни, сквота, фаланстера и дурдома. Здесь невесть на каких основаниях находила себе приют самая разномастная земнородная публика - от липовых священнослужителей до вполне реальных разбойников. На стенах красовались надписи Nothing is real и Hic Bibitur, а женщины носили прозвища Сатрап, Редактор и Прапорщик. Вообще, события, происходившие в ДСВ, можно исчерпывающим образом описать загадочной строчкой из М. Науменко - «Все было так, как бывает в мансардах».
Филологи тогда занимали четыре этажа - с восьмого по двенадцатый (сейчас, для сравнения, - один) - и у меня складывалось ощущение, что филология вообще есть скрытый двигатель здешней жизни. Тут декламировали стихи Струйского и Боброва; пели лимерики, типа «Как-то Анна Андревна Ахматова е…анулась в метро с эскалатора, но все вышло удачно - очнулась на даче в объятьях Расула Гамзатова»; размахивали рыцарскими романами; и даже фамилия коменданта была Чхартишвили. За словом в карман никто особенно не лез. Однажды комендантша этажа вломилась поутру в одну из комнат, где обнаружила чудовищный даже по местным меркам хаос, пару похмельных полутрупов и стайку вполне благопристойных девиц, пытающихся придать помещению вид, хотя бы отдаленно напоминающий о жилье. Комендантша всплеснула руками: «Девушки! Ну ладно уж, эти двое алкаши, но вы-то что забыли в этом гадюшнике?» Один из похмельных полутрупов на мгновение оторвал голову от матраса и веско парировал: «Это не гадюшник, а серпентарий!»
Вечерний быт ДСВ казался превосходным дополнением к утренней ученической программе. Гельдерлин и спирт, античная риторика и обваливание друг друга в муке и варенье - все это сплелось воедино. Быт был предельно аскетичным, но осязаемым до боли в руках. В этих стенах слово становилось плотью просто потому, что ничего другого ему не оставалось. Плоть была некормленой, кособокой и шелудивой, но алхимический процесс ее становления был налицо.
Период 91-93-го годов был едва ли не самым беспредельным в истории ДСВ. В советские времена по зданию еще хаживали оперотряды, выуживая малочисленных нелегалов и просто бретеров (так, например, в советское время один из моих старших приятелей напился в честь дня рождения Ленина, уселся на стул и с оглушительным грохотом обскакал на нем весь этаж по периметру - за что был незамедлительно изгнан из университета, а также из рядов КПСС). Во второй половине девяностых уже понятные коммерческие соображения свели на нет ряд местных анархических свобод и порядков. Году же в 92-м сюда можно было просто войти с улицы и если не поселиться навеки, то уж точно творить все что душе угодно, - по крайней мере, со стороны складывалось именно такое ощущение.
Филология, как водится, шла рука об руку с чудовищным и каким-то даже дидактическим пьянством. Как раз наступила эпоха известного спирта с идиотским престольным названием. Круглосуточный ларек напротив ДСВ тоже носил вполне торжественное имя - «Перспектива». Много и не вовремя пили и от нечего делать, слушать и закусывать - пели. Еды на столах я не припоминаю вообще, хотя, впрочем, будущий главный русский кулинарный критик А. А. Зимин уже в те времена предпринимал робкие попытки запуска своего гастрономического шапито под предположительным названием «Кухня общежития», изготавливая салат «Зимний», который складывался из дряхлого лука, помоечной картошки и якобы растительного масла и пользовался грандиозным успехом. Вообще, на еду (как, впрочем, и на одежду) здесь никто не обращал внимания. Афоризм будущего преподавателя МГУ В. Л. Коровина, однажды в приказном порядке изгнанного из ДСВ за выбрасывание из окон двенадцатого этажа железных коек, гласил: «Давайте поскорее съедим всю закуску, чтобы потом можно было пить не отвлекаясь».
Гости и постояльцы, которых уже трудно было различить, весело скитались с пластиковыми канистрами в вечных поисках разливного пива, которое водилось на улицах Строителей, Коштоянца и Кравченко. (Собственно, на Кравченко было даже два ларька - в том, что подальше, на пересечении с Ленинским, пиво было получше и подороже.) Однажды канистр и банок под рукой не оказалось, тогда пришлось отправляться в поход с тазиком для белья, взяли пива, принесли и вылакали его, стоя на четвереньках. Вообще, нечто подобное ДСВешным хроникам недурно описано в мемуарах Романа Неумоева: «Пили молча, безо всяких эмоций, смеяться не могли, говорить было не о чем, но всех пронизывало какое-то доставляющее мрачное удовлетворение чувство безысходного единства и сознание своей правоты».
На минус первом этаже находился так называемый «инженерник» - техническая подсобка с разнообразным концертным оборудованием. Концерты, в самом деле, случались - в диапазоне от «Аквариума» до «Чердака офицера». Однако куда более значительные представления устраивались непосредственно в «инженернике», где всем заправлял общий знакомый. Кто-нибудь непременно повисал на гигантских колонках, и силой звука каких-нибудь Jethro Tull его отбрасывало чуть не в другой конец комнаты. Однажды мы во всю мощь этих колонок прослушали целый альбом весьма передовой по меркам 92-го года Диаманды Галас. Ее кассету, помнится, приволок один из самых знаменитых обитателей ДСВ, у которого в записной книжке был телефон академика Сахарова, за душой - бездны, а в творческой биографии - неоконченный роман «Эпилятор», картина «Владимир Ильич Ленин в душе, вид снизу» и многое другое.
Колонки постепенно пропили.
Компании из ДСВ, в общем, не тянули на звание ни тусовки, ни тем паче богемы. Это было несколько иное образование. Богема предполагает творческие амбиции, болезненную яркость, свойскую идеологию, разнообразие увеселений, элементарную фешенебельность, наконец, - ничего такого в ДСВ с его вынужденной соборностью и некоторой скованностью движений и помыслов, скорее всего, не было. И тем не менее там присутствовала некая, что ли, насущность. Потому что все-таки это был в первую очередь дом. И отчаянная беспредметность круглосуточных чудачеств была оправдана ощущением нелепого, временного, никуда не годного, но все же жилища. Крыша над головой была в конечном итоге пафосом, идеологией и прощением всему - и постояльцам в собачьих ошейниках, и самому оглушительному в мире исполнению All along the watchtower на кафельном полу ночной кухни, и тесному лифту-каземату, тяжело ползущему от этажа к этажу (однажды в нем перевозили умершего накануне ночью студента-философа; лифт был маленький, и труп пришлось везти стоймя - к вящему ужасу заходящих на каждом этаже первокурсниц. Один из перевозчиков-добровольцев, кстати, имел при этом кличку Суицид, которая впоследствии сменилась на прозвище Добрейший).
На днях я проезжал мимо ДСВ - впервые за черт знает сколько лет. Башня мышиного цвета сегодня теряется за новой постройкой - тридцать свежеотстроенных этажей легко затмевают исторические двадцать два. Ларька «Перспектива», разумеется, давно уже нет. О былом времени напоминает только трава - живая и жухлая, она стелется возле здания на манер истоптанного ковра, ровно как и пятнадцать лет назад. У бюро пропусков висит объявление «За нарушение правил оформления и пребывания гостей в корпусе запретить пользование компьютерным классом ДСВ студенту Ян Чан Чжу». Внутрь меня, разумеется, не пустили. Я потоптался немного вокруг, посмотрел на висящий на стене серый телефон, явно помнящий те еще крики. И отчетливо вспомнил, как однажды звукач того самого «инженерника» (звали его, кстати, Юрий Сидоров, чего уж там) проснулся в комнате с полным набором похмельных драм и таким же полным отсутствием денег, а также идей их обретения. Вдруг в дверь заколотили. Сидоров из последних сил поинтересовался, кто. Оказалось, один болван, успевший преизрядно всех утомить за прошлые сутки. «А деньги у тебя есть?» - устало осведомился Ю. С. «Есть, Юра, есть, открывай!» - ликовал глупый голос за дверью. «Просунь под дверь и уходи», - резюмировал Сидоров и гордо перевернулся на другой бок.
Если когда-нибудь ДСВ обзаведется мемориальной доской, на ней непременно нужно выбить эту фразу.
Аркадий Ипполитов
Про всемирную отзывчивость
Из чего выросла национальная идея
Принесла нелегкая, приехали голубчики, с чем вас и поздравляю, - бормотал волосатый тавр, расплываясь в радужной улыбке, пиная с большим удовольствием босой ногой распростертые на песочке холодного Черного моря тела. Иностранцы, по всему видно, - тела были гладкие, на соотечественников не похожие, другие, импортные, прибывшие издалека, промытые водой, в которой они пробултыхались довольно долгое время после кораблекрушения, заставшее греческий корабль у берегов Тавриды. Принадлежали они Оресту и Пиладу, двум спартанским авантюристам, наделавшим много шума в своем отечестве, а потом отправившимся к берегам бывшего Советского Союза по повелению патрона, Аполлона, за неким деревянным кумиром, весьма условно изображавшим его, Аполлона, сестру Артемиду. Наши с вами далекие предки этому кумиру поклонялись за неимением ничего лучшего. Прибыл кумир в Тавриду давно и смутно, вроде как по воздуху, вместе с девой, приставленной этот кумир обслуживать. Обслуживание состояло в том, что деревянному идолу приносилось все лучшее: то есть все иностранцы, прибывавшие в Тавриду. Поэтому была понятна радость волосатого тавра и его соплеменников, обнаруживших на берегу таких аппетитных голых греков.
Впрочем, оказалось, что греки не лыком шиты, вмиг с девой стакнулись. Оказалось, что она их ближайшая родственница, тут же забывшая все хорошее, что от тавров имела, и все трое сбежали, да еще и кумира с собой прихватили, так что тавры потом, собравшись и обсуждая это происшествие, долго и вдумчиво матерились, почесывая волосатые макушки. Кумир забылся, как и вся эта история греческих матереубийц. Но осадок остался. Ох, остался. Плюнули ведь в душу, и девица, и эти греки-обманщики, и как-то распространился он, тяжелый и мутный, над обширной Тавридой, над ее степями и холмами, неприятный такой осадок горечи от встречи с чужаками, все стремящимися обмануть нас, простодушных, спереть что-нибудь, нажиться, разжиться, урвать, мы-то смотрим в мир с такой доверчивостью. Обманывали нас, обманывают и будут обманывать веки вечные.
Понаехали здесь, понастроили, - почесывая спутанную бороду, пробурчал про себя пожилой скиф, рассматривая панораму Ольвии, расстилавшуюся перед ним на берегу все того же холодного Черного моря. Правда, неприятно, у нас тут чисто было, ничего не было, а у них - дома, гавань, по воде на деревяшках снуют, какие-то там колонны, храмы, экологию нарушают. Вино, правда, у них есть, дело хорошее, хотя - выпить его очень уж много надо, чтобы что-нибудь почувствовать, а дерут за него, будьте-нате. И все хитророжие такие, считают без пальцев, быстро-быстро так, обманывают - это точно, а ведь и не поймаешь никак, насколько обманывают, и все по-своему, по-гречески: кляк, кляк, кляк, - быстро так, ничего не разберешь, де еще что-то на табличках помечают. Разогнать бы их, разнести эту Ольвию по камушку, чтоб не раздражала, так ведь и вина не будет… Не принесет это все ничего хорошего, ой, не принесет, все наша слабость виновата.
Вишь понаехали, выступают-то как гордо, - думали кривичи с мерею, смотря на варягов, на их льняные волосья и на сверкающие кольчуги. Эти-то уж порядок заведут, по рожам видно, такой порядок, мало не покажется. Тьфу-ты ну-ты, ну и морды, разъелись на наших харчах, белок всех постреляли, а рост-то, рост-то какой! Ой, обожрут они нас, обожрут, самим-то жрать нечего, а тут еще этих корми… Приперлись на все готовенькое. Порядок! Сволочи, одно слово - сволочи. И баба с ними, вся в каких-то побрякушках, стыдоба-то какая, не дай Перун, моя такие же захочет. Уж я ей покажу. Ох, ничего хорошего ждать не приходится, помяните потом мое слово!
Ну вот, понаехали, - думал несчастный киевлянин, загнанный в холодную днепровскую воду по самую шею неизвестно зачем, смотря вверх, на холм, где восседал князь с дружиной и с греческими монахами, обвешанными непонятными штуками на цепях. Вокруг недовольно и заунывно гудели соотечественники, простужаясь неизвестно по какой такой прихоти начальства, а вниз по течению плыли родные идолы, доставшиеся от дедов и прадедов. Наслушался князь этих греков с их грамотой, жили без нее, и хорошо жили, правильно, так все свободно было, так нет же, теперь поклоняйся какой-то Софии, родившей неизвестно от кого Веру, Надежду и Любовь. Ничего не понятно, сосед давеча сказал, что теперь Христосу какому-то надо поклоны бить, лбом об камни, а он, Христос этот, и не бог вовсе, и не управляет ничем, и вообще человек из каких-то иудеев, из хазар, что ли? А про остальных и не вспомни, про родных-то, привычных, и стройки затеяли, каменные, отродясь такого не бывало. Там тоже всем греки заправляют, все указывают нам, что делать, сами-то только в какие-то клочки со знаками заглядывают, и все кляк-кляк-кляк, а камни таскай все наш брат ни за что, потей, чуть что - подзатыльник, а у них зарплата ого-го. Жируют, будь они прокляты, воры греческие, разбазаривают нами нажитое неизвестно зачем и на что. Да будь они прокляты со своим крещением. Грядут времена страшные, грядут!
Ох, достали приезжие, до самых кишок достали, - думал молодой иконописец, отданный в помощники итальянцу Франческо Фонтебассо, пишущему иконы для церкви только что отстроенного императрицей Елизаветой Петровной Зимнего дворца. Итальяшка писать-то не умеет, никакого благолепия, ничего в иконах не понимает, мазюкает левой задней пяткой черт знает что: ни терпения, ни тщательности, привык плафоны с голыми бабами малевать для залов игрищ позорных за гигантские деньги, и такому - иконы доверили! Ни чина не знает, ни приличия, все какую-нибудь голую ногу норовит выпихнуть у святого апостола, а Дева-то, Дева! Ну вылитая девка, голосящая из оперы итальянской, а все заходят эти-то, что дворец заполонили, в париках своих бабских, мукой обсыпанные, в кружевах да розовом шелке, мурлыкают по-ненашенски с довольными харями. Не поймешь, кто свой, кто басурман проклятый. А бабы-то, бабы, стыдоба, головы не прикрыты, на головах - башни вавилонские, рожи черными точками заляпаны, на задницах такое наверчено, что колена преклонить нет у них никакой возможности. Поперек себя шире в платьях своих, в дверь церковную не пролезают. Такую встретишь - испугаешься, они и молиться-то не смогут - какие рожи, такие и образа. И дворец построили: тоже итальяшка из ихних, постарался, запутаешься, палаты большие, да холодные - все неудобно, дует, окна какие-то дурацкие, а лавок нет, самой императрице приткнуться некуда. Мебеля тоже все привозят, не нравятся им наше ничего, и все повязаны - один итальяшка усядется, и тут же всю свою нищую котлу тянет, и жируют всем семейством. А сами ничего не понимают, прут со своим уставом, все наше изничтожить хотят, мне про этого Растрелю такое рассказывали: вор, сущий вор. Понастроили такого, что и не понять - дом не дом, храм не храм. И все едут, едут и едут, всю матушку Русь скоро обсядут, продыху от них нет. Не жди ничего хорошего, не жди, русский человек!
Нет, ничего хорошего от этих инородцев ждать не приходится. Все выродки из приезжих, полячишки, жиды да извращенцы. Сил нет моих больше, продали все народное, подлинное, русскую идею и русский дух по миру пустили. Мелюзга, пустоцветы, щенки, сопляки. Пригрела Русь-матушка на груди своей змеюк, пригрела, ох, не то еще будет, искусают грудь ее, искусают, - так витийствовал приверженец Стасова и демократических идей, рассматривая только что вышедший первый номер «Мира искусства». Да, новое столетие открывается, и чем! Имена все: Бакст, Браз, Нувель, Нурок, Бенуа, - что уж тут и говорить-то. И деньги все достают от наших дур безмозглых, княгинь свихнувшихся, под полицейскую опеку их всех посадить надо. Раньше не то было: Перов Василий Григорич, Шишкин Иван Иваныч, Крамской Иван Николаич, Репин Илья Ефимыч… хотя этот на старости лет тоже, говорят, рехнулся, все с этими нувелями с нуроками заигрывает. Ну вот, понаделали недоумки - Мир искусства! - где искусство-то, дрянь одна. Обманщики, рвачи, пиявки. Продадут Россию, ох, продадут, выкресты поганые, продадут, разорвут на части, развратят и по миру пустят.
Ох, как правы они все были, от волосатого тавра до поклонника Стасова! Обсели Русь приезжие инородцы, дерут на части, рынки контролируют, наркотиками пичкают, развращают, растаскивают. А она, такая добрая, такая широкая, такая открытая, такая доверчивая, лежит себе, раскинулась широко, грустит лениво.
Дмитрий Ольшанский
Хозяин
История одного уплотнения
Лев Григорьевич был одним из первых комиссаров Советского правительства. Со всех концов земного шара собирались тогда в Москве коммунисты, чтобы помочь молодой Республике, сражавшейся в кольце фронтов. Его беззаветная преданность делу социализма и самоотверженная работа в условиях гражданской войны не забыты трудящимися. Каждый год пионерские и комсомольские организации возлагают цветы к дому, где жил и работал Лев Григорьевич.
«Памяти храбрых бойцов Октября». М., «Политиздат», 1967.
I.
Единственной ошибкой, которую Лева совершил в Москве, был отказ от вселения в Третий Дом Советов. Избежать всего, что за этим последовало, было уже невозможно.
Первая неделя, которую он провел в России после того, как пароход перенес его с Лоуэр Ист-Сайда в воюющую Европу, прошла для него в непрерывной беготне, в суете и растерянности, в чужом табачном дыму, от которого Лева то и дело начинал задыхаться. В Петрограде он не знал ни одного человека, кроме Билла Шатова, чьи лекции слушал когда-то в марксистском клубе на Бауэри. Но Шатов, как обьяснила ему не по годам надменная секретарша из Петросовета, уже десять дней как уехал национализировать волжский флот. Когда возвратится? Это решает лично товарищ Раскольников, в распоряжение которого он командирован. Можно ли увидеть ответственного за прием американских товарищей? К сожалению, вас сейчас вряд ли кто-то примет. Извините, у нас нет ни минуты. Не отвлекайте. Простите. Вот что, зайдите в комиссариат иностранных дел, там заведует такой матрос Маркин, он, кажется, любит гостей. Когда выяснилось, что и Маркин уехал налаживать волжский флот, Лева даже не удивился. В конце концов, с трудом проходя сквозь толпу в одном из липких и уже привычно неприветливых коридоров, он все-таки поймал за руку как будто бы не спешившего человека по фамилии Володарский. Разумеется, времени не было и у него - но на этот раз было сделано исключение.
С трудом выбираясь из длинного, грязно-зеленого пальто, в кармане которого уместилась книга с торжественным заглавием «Женщина и социализм», Лева повторял в уме свое заявление, а по правде сказать, небольшую речь, заученную еще месяц назад и до сих пор повторяемую в уме каждый день перед сном. Вдохновляясь примером великого классового сражения… хочу быть полезным революции и, в случае необходимости, смогу принести в жертву… еще с ранних лет, проведенных в царском реакционном Киеве, я готовил себя…
Он так разволновался, что начисто забыл, к чему именно готовил себя в реакционном Киеве. К тому же прорванный рукав никак не отпускал непослушную руку. Запутавшись, он все еще стоял перед вешалкой и сражался с пуговицами.
Маленький, весь какой-то копченый от табака Володарский рассматривал гостя со сдержанным любопытством.
Кое- как отправив пальто на крючок, Лева развернулся и скороговоркой понесся:
- Дело в том, что я, вдохновляясь примером великого…
Договорить ему не дали.
- Откуда же вы такой приехали? - строго спросил Володарский. Голос у него был сорван.
Лева осекся и медленно опустил руки, которые начали было помогать его торжественной фразе.
- Из Нью-Йорка, - ответил он и покраснел.
- Ах вот оно что, - криво улыбаясь, зашептал Володарский. - Ну а там, конечно же, Лоуэр Ист-Сайд?
Глаза его светились чем-то насмешливым и предательским.
- Да, сэр, - едва не выпалил Лева, только в последнюю секунду опомнившись.
Бесцеремонно разглядывавший чужака революционер был ужасно похож на полицейского, какие, бывало, останавливали его при входе в метро. Им нужно было дать хотя бы полдоллара, но именно столько у него всегда при себе и не оказывалось. Леве казалось, что еще одно слово - и Володарский примется обшаривать его карманы. Но вместо этого тот ушел куда-то в дальний конец кабинета, а когда вернулся, вручил Леве какую-то сложенную вчетверо желтую бумагу, и уже совсем другим, бесцветным, намекающим на чрезвычайную занятость голосом выговорил:
- Поезжайте в Москву. Самое подходящее для вас место.
II.
На перроне Лева то и дело оскальзывался на шелухе и скользких давнишних газетах, от которых отчаянно несло рыбой; при выходе на площадь чуть не угодил в огромную лужу - то-то прохожие, впервые с тех пор, как он покинул пароход, услужливо расступились и пропустили его; наконец, при попытке спросить дорогу спасся тем только, что вовремя попятился - и удержал равновесие.
Неизвестно, почему его мирный вопрос - как попасть на Тверскую улицу? - показался оскорбительным этому бородатому в съехавшей набок фуражке, но отвечать фуражка не стала и нехорошо посмотрела на Леву.
- Откудова будешь, земляк?
- Из Нью-Йорка, - весело ответил он, как-то не задумавшись над полузабытым словом «земляк», а также и над тем, что назвать его так мог только тот, кто знал его происхождение, и потому уже не стал бы им интересоваться.
Если б не те поспешные два шага, сильнейший толчок в грудь опрокинул бы его на спину.
И все- таки Москва ему нравилась.
Косовато прилепленные друг к другу дома без единой пожарной лестницы, пустые, как сметенные после ужина скатерти, улицы, одинокие грузовики, внутри которых кто-то громко смеялся и пел, весенние мокрые мостовые и низкие деревянные заборы, за которыми угадывалась очертания скамеек и стелилось белье. Мягко говоря, это был не Лоуэр Ист-Сайд. Какое счастье.
Еще издалека увидав на площади каменного генерала с саблей, а вокруг него - сразу несколько митингов и неразборчивых одновременных речей, Лева понял, что попал, куда ему требовалось. На входе в Московский Совет потребовали пропуск - та самая, вчетверо сложенная желтая бумага от Володарского не подействовала сразу, пришлось ожидать. Посовещавшись с кем-то неслышимым, охрана его пропустила.
Здешний дежурный революционер, к которому его направили, оказался стариком профессорского вида с седыми кудрями, только уж очень замызганным и помятым для того, чтобы сравнивать его с теми высокомерными докторами философии, которые совсем недавно отказались принять Леву в университет.
Он и не подозревал о том, что революционеры бывают такими старыми. Почему Шатов не говорил ему об этом? Быть может, перед ним заслуженный ветеран партии?
- Изящную словесность любите? - спросил ветеран, указав на Августа Бебеля в кармане пальто.
Лева застенчиво улыбнулся.
- И откуда же вы к нам прибыли? - участливо спросил этот мнимый профессор, до того тщательно изучивший выданную в Петрограде бумагу и даже зачем-то помусоливший ее с обеих сторон, предварительно послюнив палец.
Лева не знал, как лучше ответить, и пытался благоразумно молчать, теребя края пальто.
Профессор заглянул ему в лицо и нахмурился.
- Из Петрограда, - наконец выдавил Лева. - А прежде этого - с Лоуэр Ист-Сайда, если вы знаете, где это, - осторожно добавил он.
Пожилой революционер как будто бы и ждал такого ответа, и тотчас же принял вид самый счастливый.
- Не имею счастья знать, - забормотал он, снова мусоля бумагу, - в любом случае, вам требуется как можно скорее оформить все документы, и приступить, приступить… - тут он замолк, вопросительно глядя на Леву.
Тот понял, что от него ждут объяснений - как именно он хотел бы пригодиться революции, потому что в желтой бумаге об этом ничего не было сказано. Он выдохнул, припомнил точные слова и начал:
- Вдохновляясь примером великого классового…
- Как же я мог забыть! - ворвался в течение его речи профессор, радостно крича ему в ухо. - Ведь только сегодня обсуждалось неотложное дело, и как раз оно подходит для вас! - мелко семеня, он выбежал из комнаты, и привел за собой двух других стариков, тоже облезлых и мусорных, такие обычно просили милостыню у синагоги на Элдридж-стрит. Профессор принялся рассказывать им о чем-то, то и дело указывая рукой на Леву, растерянного, так и оставшегося стоять столбом.
Оказалось, что в Москве имеется зоосад. В зоосаде проживает лев, которому требуется регулярное питание. Григорий Евсеевич Зиновьев в одном из своих недавних выступлений вроде бы говорил о том, что кормить зверей нужно буржуазией, но буржуев пока не присылали, и потому кто-то должен вести учет и контроль говядины, еженедельно прибывающей для льва в вагоне-леднике на Николаевский вокзал. Мясо везут из Вышнего Волочка. Почему? Таково распоряжение. От Левы требовалось каждую пятницу отправлять на место заготовки провизии специальных курьеров - будете брать кого-нибудь из свободных у нас в Моссовете, - а затем, уже во вторник, встречать вагон и следить за тем, чтобы ценный груз был доставлен по адресу, на Пресню. Но разве там, в этом Высшем Волочке - Вышнем! - простите, там, в этом Вышнем Волочке, они не знают сами, без курьера, сколько мяса отправлять, и куда? Таково распоряжение.
- Работа, сами понимаете, скучная, зато полезная, революционная! - сообщил ему сияющий от счастья профессор. - А теперь мы вас определим по месту жительства. Не хотите ли - и тут он заглянул в лежавшую перед ним толстую черную книгу - Третий Дом Советов, на Божедомке? Чудесное место, практически коммуна, будете жить сообща с руководителями нашего пролетариата, по три человека в комнате, конечно, но зато пайки, дрова… - и он даже причмокнул от удовольствия.
Всю прошлую осень, пытаясь как-нибудь убежать из квартиры, населенной бывшими польскими коммивояжерами, Лева мечтал о том, как будет жить и работать с настоящим пролетариатом. Но теперь, неожиданно для себя, он заколебался. Герои его грез почему-то представились ему в виде того бородатого, на вокзале.
- А нельзя ли мне что-нибудь…
- Можно! Раз не хотите Третий Дом Советов - пожалуйста, вселим вас в частный дом, по уплотнению. У нас остались неохваченные трудовым элементом хозяева, вот мы к ним вас и устроим. Главное, про зоосад не забудьте! - и, по-прежнему довольный, старик выпроводил Леву из комнаты, поручив его одному из своих облезлых товарищей.
III.
Найти предназначенный Леве для заселения дом по Оружейному переулку оказалось несложно - от Моссовета вверх, и снова вверх, и направо. Но он все равно озирался с тревогой - теперь Москва казалась ему уже не только заманчивой и уютно-спокойной, но и таившей в себе подозрительные, опасные сюрпризы - как будто бы из любых ворот на него мог выскочить лев с разрешительной бумагой и сожрать его вместо тех пятнадцати, как объяснили старики, фунтов мяса, которые полагались хищнику ежедневно.
- Все-таки Москва - чужой город, - думал Лева, медленно сворачивая с Тверской улицы в Оружейный, находя по правой стороне нужный номер, проходя за калитку, пробираясь через сад к дверям. - И кто такие эти хозяева, если они - нетрудовой элемент? Реакционеры? Бывшие полицейские? Кто бы ни были, а мне будет неловко, что я вынужден жить у них перед носом.
Но он ошибся.
Хозяина дома не было. Рыжая девушка, открывшая ему, едва взглянула на него, пока он топтался на пороге. В ней не было совершенно ничего реакционного, если не считать иссиня-черного, почти траурного платья. От уплотнительных бумаг она отмахнулась, явно заранее зная о неизбежности его появления.
Дом был похож на шкаф.
Пузатый, деревянный, растущий сразу во все стороны окнами, форточками и надстройками, внутри он должен был оказаться забитым догнивающими вещами, и повсюду обязана была летать моль. Предчувствие - всегда полуправда: узкая, хрупкая лестница, пыльная до того, что хотелось чихать, действительно отдавала шкафом, но избытка вещей Лева не замечал. Напротив, кое-где, в темных пластах пыли, виднелись светлые, геометрические пятна от недавно убранной мебели.
Он успел выложить на стол Августа Бебеля, и только собирался открыть его, как к нему решительно постучали.
- Вы занимаетесь чем-то в Советах?
Требовательные глаза. И платье вовсе не черное, а синее.
- Я… видите ли, я командирован ездить за мясом, для зоосада, - оттолкнув книжку, Лева хотел объяснять дальше, но помедлил. Она вежливо кивнула и сразу ушла.
Вечер, посвященный чтению, пропал. Через каждые полчаса, или около того, Лева выходил в коридор и прислушивался, нет ли шагов, или хотя бы малейшего звука сверху или внизу. Было тихо. Он караулил возле двери, готовясь притвориться только что покинувшим комнату. О, если бы найти предлог, чтобы пойти искать ее. Почему он так бесполезно молчал, почему не задержал ее любым разговором? Но тогда, в момент ее вежливого вопроса, нынешнего беспокойства еще не было. Тогда Лева просто думал о том, как изложить коллизию с зоосадом так, чтобы над ним не смеялись. Все переменилось после ее ухода, когда он пытался читать дальше, и не смог. Его мучило ощущение, что в те две минуты, которые она провела у него, можно было вместить нечто исключительное, уникальное, а что именно - он не знал. Но эта возможность была упущена, и решительный стук не повторялся.
Полезная революционная работа быстро превратилась в утомляющий своей монотонностью ритуал. Лева заранее знал, сильно ли задержится поезд, сколько времени потребуется ему на то, чтобы отыскать в толкотне Моссовета очередного курьера, и как будет вздыхать присланный из зоосада грустный пролетарий в кожаном пиджаке, ворочая тяжелые двери вагона-ледника и перетаскивая мешки.
- Долго ж ему так жрать-то, ведь одно страшилище жрет, как вся Красная армия, - всякий раз горько жаловался он.
Но Лева не думал о несправедливости распоряжения, в силу которого нетрудовой хищник объедал сражающийся волжский фронт. С первых же дней жизни на Оружейном его волновал только хозяин пузатого, пыльного дома - потому что хозяин там все-таки был, и он должен был вот-вот возвратиться.
Она показала Леве портрет мужа дня через три, когда ему стало казаться, что они вообще больше не встретятся в большом доме и не разговорятся. Но лучше бы он не смотрел. Офицер на карточке выглядел до того гордым, что в его превосходящей надменности виднелось даже некоторое великодушие, снисхождение сильного. Выражение этой великодушной силы подавило Леву больше, чем вокзальная злоба, больше, чем равнодушие петроградской секретарши или высокомерие университетских докторов.
- Я-то хозяин, а не вселенный по уплотнению, но это ничего, это все пустяки, не стесняйтесь, - словно бы говорил ему этот взгляд.
- Когда вышли все средства, я вынуждена была продавать мебель, - рыжие волосы были аккуратно убраны, и в ее голосе тоже не было ни одной лишней, небрежной ноты. - Но теперь, когда прошли все офицерские регистрации, он вернется, и - она уверенно улыбнулась, - у нас все наладится.
Вернувшись к себе, Лева пытался читать. Открыв «Женщину и социализм» на первом попавшемся месте, он с усилием перевел глаза на лист и прочел:
«Жена сидит дома, и в ней кипит злоба; она должна работать, как вьючное животное, для нее нет ни отдыха, ни передышки; муж все же пользуется, как может, свободой, которую ему, как мужчине, дал случай. Таким образом появляется раздор.»
Из открытых окон на него шел влажный воздух апрельского сада.
Как она сказала? - он приедет, и у нас все наладится. Это он всему здесь хозяин, ему, этому неведомому, властному человеку, принадлежало все - и она сама, и дом этот, да и вся Москва были его собственностью, его родным, изначальным владением, в котором от Левы было только зеленое пальто, Московский Совет с заседающими стариками, ежедневные пятнадцать фунтов говядины, и еще Август Бебель, многословный Бебель, который его обманул.
Он приедет, и у них все наладится: где здесь кипящая злоба, где здесь раздор?
Но самая важная мысль была другая. Она говорила, что вернуться можно, потому что регистрации кончились. Муж должен приехать 16-го - так значит, 15-го днем он пойдет и сообщит об этом.
IV.
Бессилие и растерянность, не покидавшие Леву с самого парохода, исчезли, и целыми днями в уме лихорадочно повторялась одна и та же картина. Днем - допустим, часа в три - он выйдет из дому и дойдет до Скобелевской площади. На пути нужно вспоминать о чем-нибудь постороннем. Подходя, смотреть на саблю в каменной руке генерала. Подъезд, кабинет.
Вы по какому делу? Я хотел бы передать сведения. О чем идет речь? О скрывающемся реакционере. Куда его отправят? Нужно будет заполнить бумагу или достаточно рассказать?
Какой- то частью своего ожесточенного воображения Лева чувствовал, что после того, как эта бумага будет заполнена, случится нечто непоправимое, чего лучше бы не допускать ни в каком случае -но отомстить этому снисходительному выражению лица на фотографии нужно было прямо сейчас, немедленно, и он жалел только о том, что 15-е все никак не наступало, и приходилось снова и снова разыгрывать уничтожающую сцену в уме, вместо того, чтобы уже сдать этого самонадеянного Одиссея советским старикам или кому они скажут. В Нью-Йорке, у метро, Леву вечно хватала полиция. Кто забирает здесь реакционеров, пролетарии с Божедомки? Так пусть заберут. Скормить его льву, наконец, как того требовал Зиновьев.
Ее муж считает, что он хозяин; приедет, она будет любить его, а он станет «налаживать». Нет уж, пусть сидит арестованный, мясо в мешке, о судьбе которого выйдет распоряжение. А ее - арестуют с ним вместе? Верить в это Леве не хотелось, но и не требовалось - дальше того момента, когда он войдет и скажет, воображение не заходило, и думать об этом тоже было нельзя. Дальше просто ничего не было.
Плохо только, что они наверняка заставят сидеть и ждать на диване. Вот если бы сразу сказать и освободиться.
Четырнадцатого апреля, еще до того, как стемнело, к нему постучали.
- Вы говорили мне, что занимаетесь командировками для зоосада, и мне понадобится ваша помощь, - видно было, что никакие уклончивые маневры не требуются. Ей никто и ни в чем не отказывал. Только бы она еще постояла на месте, говорила бы о чем-нибудь, и не уходила.
- Не могли бы вы, Лев…
- Григорьевич.
- Не могли бы вы, Лев Григорьевич, сделать пропуск для моего мужа, под видом ваших поездок? Ему нужно будет уехать тайно, по железной дороге, нужны документы, а их у нас нет. Мы будем вам очень признательны. Дело срочное.
- Но ведь он еще не приехал, и будет только послезавтра, куда же вам торопиться? - сказал Лева, просто чтобы сказать что-нибудь, а не молчать.
Она посмотрела на него, как на ребенка.
- Он уже здесь, - и оглянулась, довольно улыбаясь.
В этот момент в комнату, пригнувшись, вошел человек в шинели со срезанными погонами и подал ему руку. Он был выше Левы на две головы и заметно отличался от собственной фотокарточки. Его гладкое лицо и брезгливые, обращенные куда-то мимо уплотнившего собой дом жильца глаза не выдавали никаких признаков великодушия или снисходительности. В них было одно только холодное нетерпение. Теперь Лева понял, что ошибся, когда решил, что Володарский похож на полицейского. На полицейского был похож его новый домохозяин.
Должно быть, они представляли собой странное зрелище, эти двое, медленно подходившие к площади. Один, высокий и складный, шагал так уверенно, как будто бы направлялся проверить двери и ставни в собственном доме. Другой - маленький, лохматый, тщедушный, - шел чуть позади, разглядывая дорогу, то и дело пошатываясь и спотыкаясь. Можно было подумать, что ведут арестанта, но какой арест без оружия? И почему заключенный выглядит куда спокойнее собственного конвоира?
На протяжении всего этого бесконечного пути, состоящего из трех площадей и двух улиц, Лева, как некогда в Петрограде, репетировал свою речь перед ответственными революционерами. Вдохновляясь примером великого… обнаружив затаившегося в подполье врага… помня о классовой бдительности…
Помня о классовой бдительности, он едва не налетел на охрану, стоявшую к нему спиной у входа в Моссовет.
- Куда прешь, деревня, - беззлобно бросил ему парень, опекавший тяжелый, похожий на громадного жука пулемет.
Впервые в жизни Леву кто-то обозвал деревней - но ситуация не располагала рассказам о том, кто он и откуда приехал.
Поднимаясь вместе с терпеливо молчавшим офицером по заплеванной лестнице на второй этаж, Лева неотрывно смотрел на него. Похоже, у того не было ни малейших сомнений в успешном финале их долгой прогулки.
Почему он привык решать все за всех, а за меня вечно решают другие? Даже сейчас, когда он весь в моей власти, ему не приходит в голову подольститься ко мне или заволноваться - он думает, что все может быть только так, как он хочет. А я сообщу о нем - но и тогда его судьба уйдет от меня в чьи-то руки. Единственный случай, единственный тайный момент, когда хозяином жизни, и его, и жены, тем, кто на самом деле может что-то «наладить», остаюсь один я, - закончится вон у того кабинета. Еще десять минут ожидания на диване, и точно закончится. Или - у них все и вправду наладится?
Но ведь он никогда не узнает, что так за него решил я. И она не узнает.
Оказавшись перед столом, за которым сидел очередной революционный старик, на этот раз уже лысый и при галстуке, Лева не стал повторять одними губами заученные фразы, но коротко и как можно более деловито сказал:
- У меня курьер заболел. Подотчетное животное срочно нуждается в мясе. Срочно оформите пропуск на заменяющего товарища.
V.
Когда они уже свернули с Тверской в Оружейный, Лева вдруг уцепился за спасительную мысль, такую простую, но отчего-то совершенно не приходившую ему в голову на пути туда. Если пропуск нужен для того, чтобы муж срочно уехал, то она-то, она - остается. Эта идея привела его в такой восторг, что даже темный, безлюдный переулок, в подворотнях и за заборами которого выли собаки, показался ему родным, и за всю жизнь тысячу раз исхоженным.
- Через две недели окончательно потеплеет, и я позову ее гулять, а она не откажет, - думал он, еле поспевая за высокой тенью своего спутника. - Теперь-то я хорошо знаю Москву - за нашим переулком идет Божедомский, с Домом Советов, от которого я отказался. Какое счастье.
- Пропуск вашему мужу выдан, - сказал Лева тоном героя, ожидающего награды.
- Вот и чудесно, вы большой молодец, и зоосад ваш нам очень пригодился. А я пока собрала свои вещи, - отвечала она ему весело. Рыжих волос больше не было видно, их закрывал широкий крестьянский платок.
- Ваши?
- Конечно, мы ведь торопимся, вы разве забыли?
- Но пропуск оформлен на него одного, - упавшим голосом возразил Лева.
- У меня с этим все, слава Богу, в порядке. Мы едем вдвоем.
Чувствуя себя окончательно беспомощным, Лева начал подыматься по узкой лестнице, но через три ступеньки остановился. Мелькнуло нечто напоминающее надежду.
- Как же вы оставите дом?
- А этот дом теперь ваш, - сказала она и в первый раз улыбнулась. Именно ему - не мужу, не своим мыслям, ему одному.
- И дом, и сад. Теперь вы здесь хозяин, вот вы и распоряжайтесь. Скажите мне только, вы из каких мест сюда приехали?
- Лоуэр Ист-Сайд, - в первый раз с абсолютным безразличием к тому, какой будет реакция, сказал Лева и снова пошел вверх по лестнице, но на этот раз она остановила его.
Неужели еще какая-то просьба?
- И знаете что, Лев Григорьевич, - тут она поманила его подойти чуть поближе, и он спустился вниз, не глядя под ноги.
- Я уверена, - и голос ее сделался вдруг таким тихим и ласковым, что, казалось, еще секунда и она расцелует его, - я совершенно уверена: Москва вам понравится.
* ЛИЦА *
Маме здесь нравится
Понаехавшие о себе и о Москве
Таджики, молдаване, украинцы, русские - все они едут работать в Москву с грузом своих обстоятельств и своими представлениями о том, как должен быть устроен мир. Москвичам есть чему поучиться у приезжих - хотя бы тому, как много зависит от твоего собственного восприятия.
Сергей Андреевич Теплухин, 56 лет. Город Дзержинск Нижегородской области
До 45 лет я жил в Дзержинске. Вот когда область из Горьковской стала Нижегородской, жизнь моя круто изменилась.
До нового времени я работал на химическом заводе «Заря» инженером. Хорошо работал, как и сам завод. А потом за два-три года все развалилось, и предприятие фактически встало в 1996 году, после перевыборов Ельцина. Год еще что-то там пилили на металлолом, таскали что возможно - но я в расхищении принципиально не участвовал, воспитывали потому что меня по-другому.
Ну и что оставалось мне делать? Жена с зарплатой 100 долларов в месяц, и двое детей, одному из которых через два года надо было поступать в институт. Растить картошку я тоже принципиально не хотел - не для этого институт заканчивал. Забрал все сбережения семьи - 2000 с небольшим долларов - и отправился в Москву, малым бизнесом заниматься. У нас тогда Немцов все время говорил, что за малым бизнесом будущее, вот я ему и поверил. Почему Москва? Да потому что в Дзержинске и даже в Нижнем у людей не было денег, картошкой жили и хлебом, ну и водкой тоже. Не один ведь мой завод «Заря» встал.
В общем, арендовал я торговую палатку на рынке в Теплом стане. Там уже были двое моих бывших коллег по работе, они мне помогли обосноваться. Стал торговать мясными продуктами: в основном сосисками и колбасой, в то время на деликатесы даже в Москве не было денег у народа.
Полгода работал почти без прибыли: после оплаты аренды и «крыши» выходило долларов 300, из них я 100 долларов тратил на съем квартиры - там же, в Теплом стане. 150 долларов отсылал семье домой, а сам питался просроченными сосисками из своей палатки. А потом друзья объяснили мне, что я бедный оттого, что честный. Что можно покупать залежалый товар с просроченным сроком годности у оптовиков за треть цены. Оказывается, так почти все торговцы и делали. И я стал, за что каюсь до сих пор. Мыл позеленевшие сосиски и «Докторскую» в растворе кальцинированной соды, тем и зарабатывал.
В общем, к лету 1998 года стало у меня получаться по 1000 долларов в месяц. Огромные по тем временам деньжищи! Дочку смог на платный факультет в Нижнем пристроить. Жена уже собиралась ко мне приезжать на постоянку со вторым дитем, планировал ей вторую палатку арендовать.
А тут дефолт! Начинай все сначала! Ну, худо-бедно за два года восстановил свое положение, но в 2001 году случилась беда. Объявили мне азербайджанцы, управлявшие рынком, что палатку мою сносят под реконструкцию. Но можно внести 8000 долларов и получить точку в другой части рынка. 2000 долларов было своих, остальные назанимал. Думал, отобью за полгода-год. А азербайджанцы меня кинули. Ни денег, ни палатки. Сунулся к солнцевским, что крышевали этот рынок. А они говорят: давай еще 8000 долларов, отобьем мы твои деньги. А где их взять-то, деньги?
В общем, пришлось мне идти на рынок в тягачи, то есть в разнорабочие. Ну, подворовывал немного, долларов 600-800 получалось. А тут и цены за съем квартиры поднялись, стали с меня просить 400 долларов в месяц. И жена постоянно денег требует - на то, на се, привыкла уже к хорошей жизни. Ну, в общем, стал я пить понемногу. А через полгода помногу. На водку деньги нужны, ну и унес я однажды пласт мороженых окорочков. Заловили меня, побили сильно, и выкинули с рынка.
До этого для меня Москва была - мой рынок. Нигде почти и не был, с жизнью московской не сталкивался, если с ментами были проблемы, то азербайджанцы с рынка все улаживали, это тоже входило в плату.
А тут - пришлось в мир выходить. Помаялся я! В приемник-распределитель меня помещали, били несколько раз сильно. Пристроился я на Бибиревский рынок снова тягачом, да от водки силы уже не те, к тому же локтевой сустав мне выбили, не было больше сил таскать тяжести. Жена, конечно, не захотела меня знать. Дочка вышла замуж, даже на свадьбу не пригласили, через 3 месяца только об этом узнал.
Жизнь пошла наперекосяк. Устроился сторожем вот в этот гаражный кооператив на «Кантемировской», сижу тут четвертый год уже. Три года не пью, в Бога стал верить, но в церковь не хожу - стыдно. Вот здесь в будке Библию и читаю. Денег на еду хватает, мужики из гаражей, если что, одежду принесут, книжки опять же. В Москву почти не выхожу. Купил себе специально школьные учебники по химии, думаю, с годик оклемаюсь тут и вернусь в Дзержинск, хочу учителем химии в школу пойти.
Только жена сказала, чтобы я не возвращался, не хочет пускать меня в квартиру. Я могу, конечно, в школе жить, я ко всему привык. Надо только в себя прийти. Долг-то я не отдал тогда, рано мне еще раскрываться, пусть все быльем порастет.
Наталья Стеценко, 27 лет. Город Ласпи, Крым, Украина
Вы спрашиваете, почему однажды я решила, что надо ехать в Москву? Сама не знаю. Обстоятельства. Вот в нашем маленьком городе зарплату платить перестали. Просто взяли и разогнали нашу малярную контору, в которой мы работали после училища. Разогнали, значит, бригаду, начальник сказал: «Гитлер капут, невыгодно. Боле не треба. Заказов больших нет, а малые себе сами ищите». Искать было трудно, люди у нас становились все более и более неплатежеспособными. Почему? Да потому, что в конце девяностых и после денег в городе не было совсем. Все пошло псу под хвост. Бетонный завод - и тот остановился.
Завод был государственный, потом его купил магнат Пасюк. Это не фамилия, это прозвище, так его у нас называли. Что он сделал сразу, как завод купил? Зарплаты урезал. Стал платить намного меньше, чем было при Советах. Люди работают даром, а он гребет сверхприбыли. Вот и весь капитализм. В городе началась нищета. У нас там со столбов электропередачи все щитки посвинчивали. Все в скупку снесли. Короче, идешь по городу, в каждой помойке кто-нибудь роется, а из каждого столба провода торчат. Напряжение сами знаете, какое, адское, не то что в розетке. Когда детей рядом видишь, за них страшно. И крышки с люков тоже поснимали. Опять же мы детям говорили: идешь - по сторонам не смотри, смотри под ноги, а то в колодец упадешь, ноги переломаешь. Вот тогда народ постепенно в Москву потянулся. Многие уехали, не только маляры, конечно. Вначале ездили фруктами торговать. И все привозили или присылали деньги - без денег из Москвы никто не возвращался. Нам это очень понравилось. Пока батя материл Пасюка, наша мама поняла, что в Москве можно заработать. Ну что ж? Не растерялась. По осени набрала на пустырях и на задворках ящиков, какие покрепче, рассовала по ним виноград, абрикосы, еще что-то - и в поезд. Там мы ей помогали в поезд загрузиться, а тут она сама. Сейчас представить не может, как такую тяжесть таскала. Но когда такое отчаянье, и денег нет совсем, еще не то сделаешь. Со второго или третьего раза я с ней стала ездить, помогать. Что ж, торговали.
Сейчас рынки в Москве очень проблемные, а тогда еще азербайджанцы не все места здесь скупили, можно было прийти, что-то заплатить и самим торговать. Это, я считаю, нормально. Теперь не поторгуешь. Приехал со своим виноградом - сдавай все сразу по дешевке и уходи, а нет - так хоть вези обратно. Сама не торгуй. Я что ж, я ж не ксенофобка - если рядом со мной стоит кавказец и тоже торгует, нешто я против? Нет. Но если ему можно, а мне нет - это как? Этого я не понимаю. Может, в школе плохо училась. Если вам про ксенофобию интересно, то у меня такой взгляд. Пока люди не конкурируют за место, с чего им друг друга не любить. Все под Богом ходим, все одинаковы. А когда одним можно, другим нельзя - тут уже бардак. У нас в городе, кстати, та же история, только рынками распоряжаются не азербайджанцы, а татары. Это разве дело? Если равенство, то равенство во всем. Таково мое мнение.
Где сейчас работаю? Конечно, не на рынках. Так как я маляр - ремонтирую квартиры. Тут нас тоже, бывает, обманывают. Иногда сделаешь квартиру и слышишь: «А, плохо сделали, что это за работа?» И либо совсем не заплатят, либо меньше, чем договорились. Мы уже крупные заказы стараемся не брать. Договора же нет - сами работаем, не с фирмой. Жаловаться некуда. Мы все делаем на совесть, но нам всегда могут сказать: «Вы столько не заработали». Что делать, не вытряхнешь же из них эти деньги? Вот я знаю одну историю. Одна мадам из богатых наняла таджиков, чтобы они ей построили дачу. Работа была очень большая, а она им почти ничего не заплатила. Таджики вообще люди спокойные, но тут не вытерпели. И когда уходили, предупредили ее: «Все, хозяйка, пиши завещание, через девять дней будет тебе гробовая». Та только посмеялась. Девять не девять, а спустя какое-то время ее нашли порезанную и мертвую.
Но мы- то люди нормальные, верующие! Нам приходится терпеть. А с другой стороны, у нас не так плохо дела идут.
Сейчас модно делать перепланировки. Новораши перестраивают свои квартиры по несколько раз - перегородки ломают, всякие арки лепят. Только ленивый квартиру не перепланировал. Ну что ж, это неплохо, нам прямая польза от этого. Работаем, правда, леваком, малыми бригадами, без рекламы. Но по мне так даже немало получается, хотя приходится за все платить, снимать квартиру, и продукты куплять очень задорого. Все равно немало. На эти деньги могут и родственники наши жить. Одна проблема: меня часто останавливают, проверяют регистрацию. Как милиция узнает во мне приезжую, до сих пор взять в толк не могу. Вроде и одеваюсь как все, даже специально слежу за этим. Нет, как-то узнают. Проверят регистрацию. Не оформлена? В отделение! Там требуют даже интимных услуг. Но когда твердо говоришь «нет» - быстро отстают. Зато деньги, какие есть, конечно, пиши пропали. Поэтому я стараюсь носить с собой несколько сотен - и немного, и есть что дать. А регистрацию себе сделать, какую надо, - конечно, морока. Прожил какое-то время - она сгорает. Ты должен выехать из России, а потом въехать обратно. И так все время. Это неудобно для работающего человека. Но в целом жить можно. Работа есть, храм вот под боком - что еще надо? Так что, думаю, мы здесь поселились надолго. Домой совсем не хочется. Маме тоже нравится. И слава Богу.
Ион Владимирович Куйбар, 35 лет. Новые Анены, Молдавия
В Москву я приехал ровно десять лет назад - и с тех пор въезжаю и выезжаю каждые три месяца, потому что у меня нет гражданства. Поначалу, конечно, сложно было - а сейчас привык, нормально. Я закончил строительный техникум, занимаюсь ремонтом - двери делаю и окна.
После развала Союза мы, молдаване, стали кочевым народом. В нашей республике - вместе с Приднестровьем - четыре миллиона граждан. Из них миллион находится за ее пределами, а страна живет на те деньги, которые гастарбайтеры присылают своим семьям.
От нищеты приехал. А нищета - это что такое? Это не когда ты ходишь и побираешься. Это когда ты с трудом устраиваешься на работу, пашешь, а получаешь меньше, чем надо платить за дом и коммунальные услуги. Вот тут становится ясно, что надо куда-то двигаться, что-то делать. Просто выбора нет.
И я поехал - сначала в Германию, тогда это было легче, чем сейчас. Некоторые, конечно, уже тогда в Россию ехали, но это было, скорее, по старой памяти - мол, русские свои, не дадут пропасть. Но, работая в России, семьи кормить было сложно. Ну, и надежды тогда связывали с Европой, конечно - Россия-то бедная тогда была. И Европа мне очень хорошо мозги вправила - в смысле, я увидел, какая она на самом деле. Вот говорят, в Москве нацизм, да? Приезжих ненавидят, да? Это как посмотреть - подростки-бандиты, бритоголовые, они же везде есть. Вот в Германии - настоящий нацизм. И он заключается не в том, что тебя могут побить скинхеды, он на гораздо более глубоком уровне. Вот идешь ты по улице на работу в каком-нибудь пригородном районе, разговариваешь по-русски или по-молдавски - и можешь быть уверен, что человек из ближайшего же дома позвонит в полицию и доложит, что по улице такой-то идут люди подозрительного вида. Приедет полиция - и если у тебя хоть что-нибудь не так с документами, то это означает депортацию. Так меня в конце концов и выкинули из Германии - я сколько ни писал, сколько ни просил продлить визу, сколько в суд ни обращался, ничего не помогло. А они стучат - просто потому, что охраняют свою нацию, я так думаю. И чужакам указывают, что их место - за дверью. Это, мне кажется, в крови у них, в характере.
В Румынии, кстати, тоже было интересно - вроде как считается, что мы братья, языки у нас похожие очень, а на самом деле… разговоры это все. Там, во-первых, очень много воровства и мошенничества. А во-вторых, не торопятся они нам помогать. Просто вот эта близость наша к ним - иллюзия; я, когда работать туда ездил, в этом убедился. Единственное, мне кажется, чего они от нас хотят - чтобы Молдова стала частью их страны, а мы бы ездили к ним работать. Они в сторону Америки смотрят, думают, США им поможет. А Буш не торопится помогать - ему только и надо, что ракеты там поставить.
А в Москве мне нравится, хоть и ездить туда-обратно приходится. Я когда приехал, жил на площади трех вокзалов, бомжевал фактически, помыться не мог неделями - но уже там понял, что здесь всегда можно договориться. Меня ловили, но никогда не высылали. Здесь, если хочешь жить - всегда выживешь. В 2000 году на рынок пошел, стал с табличкой «Ремонт: двери, окна». Меня какая-то женщина наняла, я ей все окна дома перечинил, двери новые покрасил и навесил - она мне дала 1000 рублей; мне тогда казалось, что я просто миллионером стал. И с тех пор у меня только лучше дела идут. И я скажу почему: Россия - нормальная страна с нормальными людьми. С немцами, как я уже сказал, договориться нельзя, с россиянами - можно всегда, даже с чиновниками. Даже если у тебя просроченная регистрация. Даже если у тебя украли или забрали паспорт - приложи усилия, поговори с нужными людьми, и найдешь выход. А простые люди, мои клиенты, просто замечательные - спокойные и терпимые, всегда готовы дать тебе шанс. Вот у меня был случай, я не успевал работу вовремя закончить, страшно нервничал, - а клиентка приехала и мне говорит: да что ты дергаешься так, не переживай, ну закончишь на неделю позже - я тебе за сделанное сейчас заплачу, а потом - остаток, все честно«. Очень ценю такое отношение. Попробовал бы я так в Германии или Румынии.
И это не только мне так кажется - мои друзья, односельчане, родственники, многие сюда переселяются. Потому что здесь, в общем, нормальное отношение - на руках никто не носит, в милиции или миграционной службе могут и матом прикрикнуть, но в целом для молдаванина Россия - самое лучшее место. К тому же в Европу визу с нашим паспортом получить - это что-то невозможное совершенно, надо либо денег иметь много, либо прямых родственников. А в Москву - пожалуйста, на три месяца, а если контракт заключишь и другую регистрацию сделаешь - так и на год. Единственный раз, когда я неуютно себя почувствовал - это когда экспорт вина нашего запретили: обидно стало за своих, для Молдовы это был вопрос выживания. Но я понимал, что политика государства - это одно, а страна, люди - другое.
А Молдова сейчас лучше стала жить, если так можно сказать - потому что все, кто может, за рубежом работают, и деньги домой присылают. Но так же нельзя жить вечно, на посылки из-за рубежа, правильно? Но я знаю, что если я приеду на родину и начну там тем же малым бизнесом заниматься, мое же правительство меня ограбит: налогами обложит, или фирму отберет, или еще что-нибудь придумает. Так уж у нас все устроено - они у нас ничего больше не умеют. Я для нашего же блага соединил бы нашу страну с Россией - жаль, никак этого сделать нельзя.
Бободжон Исмали, 27 лет. Ашты, Согдийский район, Таджикистан
Уезжали у нас все, кто мог, все мужчины. Мой отец, переводчик с английского, преподаватель, получал - на нынешние русские деньги - 1000 рублей в месяц. Представьте, что вы получаете столько - а цены при этом, как в Москве. Нам удавалось на эти деньги купить продуктов… ну, на пять дней где-то - а зарплата была раз в месяц. Поэтому вопросов у меня не было - в какой-то момент я взял и уехал. Сначала поехал в Китай - думал торговлей заняться, но не пошло. Купил там фарфор, привез в Таджикистан, стал его продавать, - но, выяснилось, ошибся я, никому он не был нужен. До Китая ближе, конечно, но там на работу устроиться нельзя - дефицит рабочих мест.
Приехал в Россию - понятное дело, на стройку. Бригадир у нас был земляк. Он получал нашу зарплату и потом распределял. Мы работали сначала месяц, потом три месяца - денег не было, только кормили. А потом он просто взял и исчез. А в милицию же не пойдешь, регистрации-то нет, а тогда ее сложно было самому делать, это сейчас стало легче. Про бригадира известно, что он дом в Таджикистане продал и в другую страну уехал - в Европу куда-то. Вот говорят, что нас русские фирмы обманывают, кидают - да, бывает, сплошь и рядом. Но здесь я не поручусь, что тогда нас обманула именно фирма, - мне кажется, они зарплату нашу по-честному отсчитали земляку, а он всех надул. Я вообще никогда теперь не иду на работу, если знаю, что там заправляют мои земляки, узбеки или киргизы. Почему-то дома все ведут себя как надо, а приезжая, скажем, в Россию, начинают думать только о себе и собственной выгоде. Я регистрацию раз делал через земляков - так мне фальшивую подсунули, ксерокопию какую-то, проблем от нее столько было!
Если бы была такая возможность - я бы не уезжал; очень по дому скучаю, по родным, но насовсем обратно возвращаться не собираюсь. В Таджикистане у меня есть все права, уважение, только денег нет, жить не на что. А здесь прав, в общем, у нас нет, зато можно жизни учиться, и домой чего-то отсылать. Я пока сюда не прибыл, можно сказать, мира не видел; разве что в армии служил в Душанбе. Но никогда не жил в странах, где настолько все по-другому, чем в Таджикистане. Поверьте, я поначалу не мог понять, зачем носить с собой паспорт и ставить регистрацию, почему постоянно документы проверяют. Даже в Китае такого не было - я единственный раз достал паспорт, когда границу пересекал. Много в Москве узнал нового - плохого, хорошего, всякого.
Таджику в России в принципе одна дорога - на стройку. А я к этому глух абсолютно, строитель из меня плохой, если я что и знаю хорошо, так это автомеханику. Но на сервис устроиться невозможно, просто не берут таджиков, и все. Я поработал в одной строительной бригаде, в другой, а сейчас наконец-то перебрался за город, живу в деревне, помогаю там всем по хозяйству: заборы чиню, электричество, сторожу, ну и прочее в таком роде. Есть здесь люди, русские, которые помогают, - спасибо им за хорошее отношение. Живу в сторожке. В городе опасно и смотрят косо, и думаешь только, как бы не побили и в милицию не забрали. А на деревне лучше - никому не важно, откуда ты. Пообедать могут позвать запросто - в Москве такого быть не может. Жить здесь хорошо, только зарабатывать не получается - я вот даже на билет накопить не могу уже несколько месяцев.
Я, на самом деле, учиться хочу. В Автодорожный институт бы поступил с удовольствием, очень автомобили люблю. Из-за нищеты я так в институт и не пошел, хотя аттестат у меня был - одни пятерки. По английскому была четверка - и то потому, что язык в школе вел отец, своему сыну «отлично» ставить у нас неприличным считается. Отец мечтал, чтобы я в Америку съездил - съезжу когда-нибудь, обязательно.
Нина Андреева, 51 год. Город Цхалтубо, Грузия
Мы - русские. Мама из Орловской области, их во время войны эвакуировали, она в Грузию попала. Потом кто-то вернулся из эвакуации, кто-то нет. Мама вот в Грузии осела. Мы с сестрой уже там родились, там и выросли. Сестра, правда, в 20 лет в Россию уехала. Она спортсменка была, на сборах с парнем познакомилась, вышла за него замуж и к нему уехала, в Волгоград. А я всю жизнь в Грузии прожила. Видите, я уже почти двадцать лет здесь, а у меня до сих пор грузинский акцент. Мама 50 лет в Грузии прожила, а по-грузински слов десять только знает. А я с детства по-грузински говорю. Это тяжело очень, потому что меня тут все за грузинку принимают. А как в России к грузинам относятся, сами знаете.
В девяностом-девяносто первом годах все началось. Там стали русских ненавидеть. У меня сына чуть не избили на улице. Подошли подонки какие-то, говорят: «Русский?» Олежек им по-грузински ответил, они отстали. А других детей били в школе. Стреляли по ночам на улице. Это в Грузии! Вы не понимаете просто, какой шок был. Там же все со всеми мирно жили всегда. У мамы во дворе в одном доме русские жили, армяне, греки, грузины, турки - кого только не было. Никогда никто не ссорился! А тут раз - и все как с цепи сорвались. Чтоб они сдохли все, политики эти!
В общем, продали мы все за бесценок и в 1992 году поехали к маме на родину. Ну, грех жаловаться, устроились. Дом тут купили, отремонтировали его, все удобства сделали. С работой плохо было, но я устроилась в больницу бухгалтером. Мужа тоже в больницу устроила, завхозом. Сына медбратом, он медучилище закончил. Денег мало платили, но в деревне проще жить, огород есть.
Только мужики мои спиваться стали. Как у вас в России пьют! В Грузии никогда так не пили. Все через бутылку, все! Что-то сделать - бутылка. Как вечер - так напиться. Вся деревня - алкаши, и мои туда же. И так денег почти нет, а они их еще и пропивают. А потом еще и в больнице сокращение было, уволили меня. Пришлось нам ехать в Москву зарабатывать. Бухгалтером устроиться нереально, конечно. И прописки нет, и возраст не тот. Стала ремонт делать. Э, я же профи почти! Я дома, в Цхалтубо, знаете, какой ремонт сделала? Две квартиры купили смежных, перепланировку сделали, все как конфетка было! Все сама делала, с мужем, никто не помогал! Паркет только класть мастера звали. Тогда еще слова такого не знали - «евроремонт», а у нас уже все было. Десять лет ремонт делали, по вечерам и выходным. Только закончили - продавать пришлось. Потом тут в деревне дом ремонтировали. Тоже сами, откуда в деревне рабочие, да и денег на них не было. Была развалюха, мы из нее такой коттедж сделали, со всеми удобствами! Ни у кого такого нет. Ну и вот, поехали в Москву, стали работать. Штукатурку положить, покрасить, обои поклеить. Неделю тут, на выходные домой. Тут ехать недалеко, на ночном поезде часа четыре. Уже третий год так, сейчас у нас бригада целая, мы с Валико руководим. Сын в магазине большом на складе работает. Ничего устроились, слава Богу.
Вот говорят: «понаехали в Москву за длинным рублем» - а что еще делать остается? Больше нигде и не заработаешь. От хорошей жизни разве едем? Была бы моя воля, я бы никогда из Цхалтубо не уехала. Никогда! А нас из родного дома выкинули, и никому мы теперь не нужны. Там мы чужие, тут мы чужие. Там мы оккупанты проклятые, тут мы чурки нерусские. Так и будем до смерти мыкаться.
Записали Мария Бахарева, Павел Пряников, Евгений Клименко и Алексей Крижевский
* ГРАЖДАНСТВО *
Олег Кашин
Богородский киберпанк
Двойное самоубийство в подмосковной деревне
I.
«Она была очень тяжелым человеком», - вздыхает тринадцатилетняя Аня из квартиры номер семь, когда я спрашиваю ее о Даше Лохмачевой. Молчит с минуту, а потом начинает рассказывать ужасы.
Ужасов, строго говоря, всего два - зато какие. Во-первых, когда Аня была в гостях у Даши, Даша съела целую банку варенья, а потом сказала своей маме, что варенье съела Аня. Во-вторых, когда Аня в следующий раз зашла к Даше, и девчонки пошли гулять, Даша забыла выключить воду в ванной, затопила всю квартиру, а маме сказала, что это Аня включила воду, и с тех пор Аню к Лохмачевым не пускали. В общем, Даша Лохмачева, несмотря на свои неполные пятнадцать лет, действительно была очень тяжелым человеком.
Я спрашиваю Аню, почему же тогда ее сосед, двадцатилетний Максим Парахин полюбил эту ужасную девочку. Аня вздрагивает: «Кого полюбил?»
II.
О том, что причиной двойного самоубийства стала несчастная любовь, в селе Богородском Рузского района Московской области знают все. Кто-то даже вспомнил, что Даша влюбилась в Максима еще давно, когда ей было шесть лет, и потом, как принято писать в желтой прессе, детская привязанность переросла в нечто большее.
А в ночь на 28 марта парня и девочку нашли мертвыми у вышки сотовой связи рядом с богородским кладбищем. Вышка обнесена колючей проволокой, и на этой проволоке висело тело Максима. А Даша лежала рядом, на земле.
Кто- то еще говорил, что влюбленные спрыгнули с вышки, взявшись за руки. Это, конечно, неправда, но все-таки очень красиво.
III.
«Кого полюбил?» - спрашивает меня Аня, и я тоже вздрагиваю, потому что в Богородском все знают о том, что случилось с двумя влюбленными. Услышав имя Даши, Аня смеется: «Ой, ну бросьте, какая там любовь».
Максим работал в Москве, охранял супермаркет. Работа была - сутки через трое, то есть каждые три дня Максим садился на автобус, ехал в Тучково, потом полтора часа на электричке и потом еще полчаса на метро. Приезжал домой, отсыпался, а потом заходил к Ане за новыми компьютерными играми и рассказывал ей о своей личной жизни. «Девчонки его любили, - объясняет Аня, - а он их как-то презирал. Хвастался мне - а я вот с этой трахался, и с вот этой, и еще вон с той, которая из Николаевки».
Богородское находится в самом конце дороги, отходящей от Минского шоссе, у поворота на знаменитое Петрищево - там на повороте еще памятник Зое Космодемьянской стоит. Вдоль дороги - маленькие деревни с одинаковыми названиями - Ново-Николаевка, Ново-Ивановка, Ново-Михайловка. Даша была из Ново-Ивановки.
«Они познакомились на танцах в субботу, а в четверг вечером уже прыгнули. Я не думаю, что у них там все серьезно было, Максим после тех танцев успел мне про двух других девчонок рассказать, а в Ивановку он в те дни не ездил», - в любовь с первого взгляда Аня явно не верит.
IV.
Дом Лохмачевых в Ново-Ивановке стоит прямо у заброшенной водонапорной башни, где любят тусоваться местные подростки. О том, что на танцах в Богородском Даша познакомилась с «та-а-аким парнем», она рассказала и Диме, и другому Диме, и Ивану. «Она даже говорила, что она от него беременна, но это она, по-моему, неправду говорила, - рассказывает один из Дим. - Я даже не знаю, виделись они после танцев или нет. Знаю, что по аське каждую ночь переписывались».
Водонапорная башня, наверное, в судьбе Даши какую-то роль сыграла - лет с десяти она часто говорила, что ей надоело жить, и однажды она заберется на эту башню и спрыгнет с нее, и тогда все поймут, кого они потеряли. «Просто у нее родители давно развелись, - объясняет другой Дима, - и она так свою мать шантажировала, когда ей чего-то хотелось. Вредная была очень».
Строго говоря, даже если бы Даша действительно собралась спрыгнуть с этой башни, у нее вряд ли бы получилось - даже поздно ночью в башне обязательно кто-то есть. Иван, например, прячет в башне от дождя мопед своего старшего брата - ну и вообще место людное. Если бы в окрестностях не было вышек сотовой связи, то прыгать было бы больше неоткуда.
V.
Галя, мать Максима, работала продавщицей в магазине; сейчас взяла отпуск, общаться ни с кем не хочет. Ее сменщица (свои фамилию и имя она назвала, но просила не публиковать) тоже говорит, что не хочет общаться, но выглядит это примерно так: «Не спрашивайте у меня ничего, все равно я вам не расскажу, что…» - и далее подробный рассказ обо всем, что произошло вечером 27 марта.
Во- первых, Максим в тот вечер несколько раз заходил в магазин за пивом -очевидно, для себя и для Даши, потому что при вскрытии было установлено, что и он, и она в момент смерти находились в состоянии среднего опьянения.
Во- вторых, называть гибель Даши и Максима двойным самоубийством, вероятно, не стоит -да, Даша покончила с собой, более того - прежде чем подняться на вышку, она позвонила своему отцу и сказала, что он ее больше никогда не увидит и она хочет с ним попрощаться, а Максим уже после того, как Даша спрыгнула с вышки, позвонил в милицию и сообщил, что Даша покончила с собой - насчет себя самого он ничего такого не говорил. Более того, у Максима, когда его нашли, была сломана рука, и судмедэксперты считают, что руку он сломал, пытаясь ухватиться за балку вышки - то есть пытался спастись, а с собой кончать не собирался. «Но это они так говорят, - заключает продавщица, - а я вот что думаю: прыгнул-то он все-таки сам. Решил, что затаскают потом, будут думать, что он ее убил».
Дальше женщина пускается в рассуждения по поводу причин случившегося. Танцы в клубе - только по субботам, в остальные дни клуб закрыт, и у молодежи, кроме пива, никаких развлечений нет, и даже если учесть, что пива подросткам в магазине не продают, они все равно как-то достают и его, и даже самогон, а Максим вообще был совершеннолетний, поэтому он имел право покупать пиво.
VI.
На сайте «Одинцово-инфо» через два дня после случившегося про Дашу и Максима написали, конечно, что они Ромео и Джульетта, и напарница матери Максима даже поругалась на форуме этого сайта с автором заметки: объясняла, что никакие они не несчастные влюбленные, а просто пьяные дети, которых некому было воспитывать. Но в сообщениях женщины был мат, и модератор их постирал, ну и пускай.
Собственно, вот вся история - мальчик познакомился с девочкой на танцах, потом четыре дня трепались по ICQ, потом напились пива и то ли спрыгнули, то ли упали с двадцатипятиметровой железной вышки. Понятно, что про Ромео и Джульетту из Богородского еще долго будут писать в газетах, а потом, когда родители погибших придут в себя, им наверняка обеспечено участие в ток-шоу «Пусть говорят» на Первом канале, и Бог бы с ним.
Сильнее всех неочевидных параллелей с шекспировским сюжетом здесь цепляет другое. Давно уже не редкое, вполне распространенное сочетание непроходимого дальнеподмосковного упадка (совхоз развалился, в лесах вокруг - сплошь заброшенные пионерлагеря, мода на коттеджные поселки до этих краев еще не дошла, потому что до Москвы все-таки далеко; подростки пьют самогон и пиво, рассекают на мопедах старших братьев, по субботам ходят в клуб на танцы - все как тридцать и сорок лет назад) и такой конкретной современности - ICQ-переписка, ругань на интернет-форумах (та продавщица, которая оставляла свои сообщения в форуме, - деклассированная тетка с двумя выбитыми передними зубами; она же - один из сорока миллионов интернет-пользователей, которыми сегодня так принято гордиться), предсмертные звонки по мобильному родителям и в милицию - ну и сама эта чертова вышка сотовой связи в десяти метрах от кладбища, на котором Дашу с Максимом и похоронили. Натуральный деревенский киберпанк, какая-то совсем новая, до сих пор мало кому понятная и мало кем изученная Россия.
Михаил Харитонов
Уехать из Мариуполя
Человек провинции в поисках центра
Стасик - хотя кому Стасик, а кому и Станислав Янович, - сидел в президиуме и посасывал черешок вересковой трубки. Трубка стоила долларов триста. Лицо стоило миллион долларов, то ли краденых, то ли фальшивых. Вполоборота, пожалуй, фальшивых, а посмотреть в глаза ежели - все-таки краденых. Из какого-нибудь бюджетного фонда.
Я сказал это Князькову. Тот глянул на меня с неприязненным удивлением и слегка отодвинулся.
Я только вздохнул. Князьков был, в сущности, неплохой парень. Но, вопреки фамилии, холоп.
Холоп, если чего - это не какой-то там подлец, черная душа. Нет. Просто человек, всегда и во всех случаях принимающий сторону сильного, особенно - если сильный силен официально, законно начальствует. Холоп любит всякое начальство и усердствует перед ним. Правда, холоп - плохой подчиненный, скверный слуга. У хорошего слуги есть две добродетели: верность своему хозяину и трудолюбие. У холопа нет своего хозяина, он и работать не любит. Он любит выказывать усердие - причем перед любым, в ком видит силу. Холопу мечтается, что начальник усердие оценит, освободит холопа от работы и возьмет к себе - приедаться, прикармливаться. За это холоп готов терпеть любые неудобства и тем более унижения. К тому же услуга его хоть и некузявиста, зато ничего не стоит. Более того, если холоп получит вдруг какую награду за усердствование, то теряется и начинает гадать, что начальник-то, небось, ненастоящий.
Стас был настоящим начальником, во всяком случае, он так держался. Этого было достаточно, чтобы Князьков его держал за человека, а меня - за врага человека.
Врагов начальства холоп не понимает и чурается. В лучшем случае считает дураками, в худшем - ненавидит как нарушителей правильного порядка. Чаще всего старается держаться от них подальше, отодвигаться, как отодвинулся от меня Князьков. Впрочем, есть опасная разновидность холопов, которых кличут холуями: те любят сами напасть на нарушителя - опять же не столько покорыстоваться, а просто чтобы почувствовать свою причастность к силе и власти: «Ну кто тут на нас с хозяином, вот мы вам сейчас». В таком случае холуй может насвоевольничать, напасть без команды, и не на того, на кого следует. Хотя окоротить холуя проще простого, цук - и вся недолга. Но спускать с поводка холуев иногда все-таки приходится, иначе негулянные зверушки начинают скучать… При Станиславе Яновиче уже завелась пара холуев, но в зале их не было.
Князьков же был все-таки безобидный, беззлобный человек. Он просто боялся, что я замажу его соучастием в неуважении того, кто в силе, вот и показывал - нет-нет-нет, я тут ни при чем.
А само действо было небезынтересным. Это был так называемый кон, он же конвент - так называют профессиональные сборища работников меча и магии, робота и звездолета, то есть литераторов фантастического жанра.
Вручалась премия, присуждаемая то ли от имени, то ли под эгидой, а может и под омофором литобъединения консервативных писателей-фантастов. Консервативная фантастика - это по тем временам (уже не ельцинским, но еще близким) звучало вызывающе оксюморонно. Для закрепления эффекта фантасты-консерваторы поименовали свою организацию «Траншеей». Это был радикальный жест. К тому же других активов, кроме радикальных жестов, у объединения все равно не было. За ним не стояло ни спонсорских денег, ни контактов с какой-нибудь всесильной мэрией или хотя бы влиятельной управой, да и в фэнтезюшной тусовке оно не воспринималось всерьез.
Так что неудивительно, что церемония происходила в подмосковном пансионате, драном, как пенсионерская кошка.
Зато возня вокруг премии была настоящей, это сообщало номинациям цену.
И мой сборничек был тоже номинирован, и меня даже предупредили, что чегой-тоть дадут, какую-нибудь «Малую Траншею» второй степени, как интересному обещающему молодняку, лахедре желтохвостой.
А вот Стасик был кем угодно, но не лахедрой.
I.
Станислав Янович Зеньковский сам был не прост, и не из простой семьи. Отец его был генерал, не нынешний, советский. Генералов тогда было мало. Мама, в свою очередь, имела серьезные связи во всяких кругах и сферах. В Мариуполь их занесло хитрым путем - до того семейство обитало в Восточной Европе, так что маленький Стасик родился то ли в Германии, то ли в Венгрии, а потом еще успел попутешествовать с семьей. Так что по складу своему он никогда не был мариупольским провинциалом. Это важная черта - она есть у многих покорителей столиц.
Отдельная смешная строчка - про кровь. Русской крови в нем было ноль целых ноль десятых. Это не мешало ему измладу быть отчаянным патриотом своего Отечества - как не помешало впоследствии перестать им быть.
В советском Мариуполе было тепло, но скучно, не было места подвигу. Стас довольно быстро перезнакомился со всеми сколько-нибудь интересными для себя людьми - тогда он музицировал, пытался собрать группу, дать жару и показать класс, но не сложилось, не нашли бас-гитариста или просто надоело. Когда забрали в армию, не сопротивлялся, даже порадовался: он чуял, что нужно куда-нибудь вырываться.
Послали его, однако, в Афган.
О военных своих подвигах Стас - отдадим должное - предпочитал не особо распространяться, хотя в известных ситуациях - когда надо было произвести впечатление - пил «за тех, кто в стропах», и в биографических справках аккуратно указывал воинскую профессию. Причина была простой и очень достойной: он не собирался этим заниматься дальше. У него были на жизнь другие планы.
Книжки он читать любил, но насчет писать самому - задумался не прежде, чем попробовал себя в торговле пиломатериалами (и чуть не сел, спасибо, папа поднял связи). Потом поработал инструктором в местном фитнес-центре, откуда пришлось срочно делать ноги (по его словам, местный авторитет заподозрил его в связи со своей лялькой, Стас как-то отмазался, а могло выйти совсем даже нехорошо). Потом вляпался в какие-то перевозки, «фуры», и все что-то не сходилось, несмотря на боевую лихость. Мешала также украинизация, в ту пору не такая свирепая, как сейчас, но все-таки неприятная.
Но главным было даже не стечение неприятных обстоятельств. Зеньковскому все было скучно. Нет, хуже того, он чувствовал, что засыхает. Надо было что-то делать.
Умные люди говорили одно: если у тебя кризис - перебирайся в Москву.
II.
Москва. Покажите мне то, что в этой Москве можно любить. Нет, не надо кошелек расстегивать. Это-то понятно. За этим тянутся в Москву поезда, набитые смуглыми людьми, плохо говорящими по-русски. Они знают, куда едут и чего хотят от этого города. Их встретят на вокзале, поведут, подселят, проинструктируют, дадут - кому метлу в руки, кому битый «Москвич», кому прилавок, в зависимости от ситуации. Некоторые так и будут шваркать метлой в черной зимней ночи, замерзая под стенами панельных девятиэтажек. Другие приподнимаются, богатеют, покупают квартиры и завозят родню. Некоторые занимаются нехорошими вещами, иногда попадаются. Их выкупают важные, иссиня выбритые уважаемые люди, владельцы торговых центров, рынков, клубов. Все они, от дворника до самого уважаемого человека, твердо знают: Москва - это деньги, доступные женщины, хорошие вещи, Шереметьево-2. Чего еще надо.
Надо понять. Зачем в Москву русскому человеку, которого тут не ждут, который не хочет рыть землю носом, извлекая пользу? Зачем - рискуя, оставляя семью, работу, какое-то с трудом и муками завоеванное положение, место под низким, но все-таки солнцем?
Едут за жизнью. Как сказал один такой понаехавший - из Кишинева, жил в Красноярске, приехал поступать в МГУ на филфак: «Жить в Москве невозможно, но жизнь есть только в Москве».
Это точно. Жить в Москве нельзя, особенно если ты никто и звать тебя никак, и надо цепляться за каждую трещинку, чтобы не вынесло в черную зимнюю ночь. Но жизнь - только здесь. Больше ее в России нет. Говорят, ее видели в Петербурге, но Петербург весь выдумка, приехать туда по-настоящему нельзя, разве только Шевчуку вроде бы удалось на каком-то специальном поезде, на медном волке через гремучую Ладогу. Закрытый, холодный, тесный социум - во всяком случае, так кажется со стороны.
А вот в Москву, как ее ни кляни, приехать все-таки можно.
Впрочем, попробуем обойтись без поэзии, перейдем на бытовую социологию. Понятно, что именно Москва является крупнейшим - можно сказать, единственным - центром в России, где сосредоточена львиная доля человеческой активности, начиная экономической и кончая культурной. Здесь находятся Газпром и МГУ, здесь выпивается львиная доля поставляемого в страну французского шампанского и публикуется основная масса непопсовой литературы. Здесь можно сходить в Третьяковскую галерею и потом в стриптиз-бар, где тоже кое-что показывают. Но главное: в Москве - жизнь.