Лужков объявил войну мелкооптовым (оптово-розничным) рынкам еще в 1996 году. Это, говорил, по сути ярмарки (ну не любит он, цивилизатор, этого слова), а будут, говорил, торговые центры, «цивилизованные оптовые структуры». На рубеже веков им принадлежало 65 процентов продовольственного рынка столицы, сейчас меньше. Еще к 2005 году звучали обещания все рынки выдавить, чиновники на голубом глазу убеждали Лужкова, что в торговых центрах цены будут снижаться на три-четыре процента в год - за счет снижения числа посредников и распределительных технологий. С другой стороны, совсем не выдавить - беднейшие слои населения «не поймут», компенсации дороже встанут. Вялотекущая борьба с рынками (ныне их не более сотни, в 2000-м было 240) проходит в режиме традиционной санитарной интервенции - ревизия-откат-оброк, подмести, подрихтовать, затереть лужу у входа, переклеить срок годности. Волна за волной, но без особых штормов: в прошлом году у грузчика-таджика нашли брюшной тиф - массовые облавы, в Химках обнаружили, что продукт биотуалетов сливается прямо на улицу - новые проверки, задумали большой секвестр иностранцев из СНГ - исключенные в большинстве своем вернулись, худо-бедно выправив бумажки.
Но оптово-розничные рынки не закроются никогда. Они - единственный действительно социальный формат в столице. Были, есть и останутся.
Недавно, в январе, глава Минсельхоза Гордеев сказал не поморщившись: «Цены на продовольствие не должны опережать рост доходов населения». Теперь уж, кажется, в государственном языке «доходы» без «роста» не употребляются: быстрее, выше, сильнее, богаче. Как они считают, чем, какими местами? Смотрят ли в глаза людей, которым предлагают выживать на 1880 рублей в месяц - самый низкий физиологический минимум?
Рацион отечественной бедности по преимуществу углеводный: макароны, крупы, блины. Картошка дорога, минимум полдоллара, ее покупка - ответственнейшее дело, надо каждую перебрать, посмотреть, иначе десяток рублей запросто улетит в помойку. Зимнее удорожание моркови на 5 процентов попадает в федеральные новости. Лук тоже перебирают, смотрят на свет. Но главный продукт, конечно, хлеб - на рынке он может быть аж на пять рублей дешевле, чем в магазине. «Хлеб - драгоценность, им не сори». Выборка по регионам практически единодушна: от 30 до 35 процентов расходов в структуре бедных семейств уходит на хлеб и хлебобулочные изделия, при том, что общие расходы на питание составляют от 47 до 51 процента.
Что- то теплое, ностальгически приятное есть уже в ассортименте оптовки. Здесь можно увидеть толстые серые макароны из нашего детства, ячневую крупу, просо, овсяное печенье и леденцы в развес, пельмени по полтиннику за кило и кривые котлеты «кордон-блю» по сто двадцать за кило же (одно из главных обаяний оптово-розничной торговли - в нефасованном товаре, в небрежной россыпи, создающей впечатление изобилия, вот в этом «взвесьте мне», такая редкость в нынешних магазинах с диктатом 900-граммовой упаковки чего бы то ни было). На удивление много мороженой рыбы - ассортимент, которому позавидует супермаркет, сортов тридцать минимум, - она, конечно, из плоти вечной мерзлоты, но ведь дешево. Покупаю пикшу - ну, съедобно. Кот прикасается с третьего подхода, смотрит на меня с подозрением, но жрет.
В детстве, помнится, интриговала фраза: «…лица, подобия жалких лачуг, где варится печень и мокнет сычуг». Печень была пусть не деликатесом, но продуктом нечастым - за ней ездили, например, за сто километров в Серпухов, и ее, конечно, жарили с луком, а вовсе не варили; сычуг же вообще был что-то книжное, архаическое, как, например, вязига. Сегодня образ получил некоторое обоснование - печень и сычуг (нижний отдел говяжьего желудка) вернулись в категорию требухи, субпродуктов для бедных. Черные кубы подтекают на поддоне, узловатая, бугристая плоть желудка - классово доступная белковая пища выглядит расчлененкой из анатомического театра. Кажется, нигде больше это не покупают, на оптовке идет на ура. «На три дня хватает», - говорит бодрого вида пенсионер, бережно укладывая в рюкзак полкило, на лице его - чувство удачи.
III.
Оптовка интересна периметром, ближним предместьем. Продавец из тонара - еще мажор, а подлинные стоики - здесь, на блошиной окраине, с маринадами, носками, мочалками, отвертками и веточками физалиса, по весне - вербочками. Кто-то покупает эти баночки с маринованной капустой и тертой морковью, бледную подмосковную «аджику» (помидоры, провернутые с чесноком), четвертинки тыкв в бывалом целлофане. Кому-то не страшно. Отдельная когорта - женщины «в расцвете лет», тридцать-сорок, с трикотажем напоказ; изделия явно отечественного поднимающегося легпрома: кофточки, свитерки всегда маленького, полудетского размера - 40-42, мрачноватый неликвид из каких-то залежей. Двести рублей, хотите - 190. «Вам зарплату товаром выдают?» - «Нет, дают на реализацию». Отводит глаза. Какие-то нити сохранились с предприятием, какие-то тонкие экономические отношения. «Из Владимира». Не жалуется, но предлагает колготки двадцать ден по восемьдесят рублей, и когда я вежливо отказываюсь, тихо говорит мне вслед: «Как глупо…» IV. У мясоторговицы Кати трое детей школьного возраста и летучий, эфемерный муж в статусе «на заработках». Он появляется раз в два года и что-то дарит детям: сапожки, курточку. Катя ездит на родину раз-два в месяц, возит детям сласти и игрушки. Мясо, понятное дело, не возит - покупает на тамошнем рынке.
- Не яд? - спрашиваю.
- Не Москва! - говорит.
По опросам Росстата, в IV квартале 2007 г. около 18% заявили об улучшении своего материального положения (столько же и в прошлом году). Об ухудшении заявили 27,5% (в прошлом году - 22). В наступившем году примерно 12% опрошенных ожидают улучшения материального положения, ждут ухудшения ситуации 17% опрошенных (против 12% год назад). 66% опрошенных сильно встревожены ростом цен (против 49% в IV квартале 2006 г.). Свыше половины респондентов считают, что их положение не изменится.
Евгения Пищикова
Голь на выдумки
Пока голодный - не скучно
Граф Александр фон Шенбург потерял работу газетного колумниста, а с ней вместе и стабильную зарплату. К потерям этот блестящий аристократ привык не то что бы даже с детства, тут имеет смысл говорить о генетической памяти - семья фон Шенбургов теряла земли, деньги и влияние века с восемнадцатого. «Моих родителей, - пишет граф, - уже можно было назвать высококвалифицированными бедняками. Поэтому собственный опыт позволяет мне утверждать, что определенная степень обеднения и правильное отношение к нему могут способствовать формированию собственного неподражаемого стиля». Два года назад фон Шенбург написал свою нашумевшую книжку «Искусство стильной бедности», а в этом году она была переведена на русский язык. Книга заинтересовала меня чрезвычайно. Пафос-то ее несложен: амбар сгорел, стало видно луну, но практические советы граф дает изумительные.
Прежде всего, он советует пожалеть богатых людей.
Мысль графа в общих чертах такова: бедность интереснее богатства; бедняк живет увлекательнее богача. У него есть возможность «жить не как все», в то время как богатеюшка вынужден влачиться унылой проторенной колеей достатка. У миллионера нет ничего своего; его мечты, цели и желания - общего пользования. Состоятельный человек - невежда, жертва идеологической войны. Ну не может же быть такого, чтобы у всего населения земли после двадцати веков раздумий и рефлексии осталась одна единственная цель на всех - разбогатеть. Как-то даже неловко так думать. Тем более что богачество не всем к лицу. Купающийся в деньгах клирик - фигура немного стыдная, профессор-миллионер избыточен, как фонтан, работающий в дождливый день.
Трудно не согласится с Шенбургом. Богатые и бедные люди не понимают друг друга, но до сих пор принято считать, что это нищеброд не в силах понять миллионера. Все не так - это миллионер не в силах понять бедняка.
Проигравшая нация умнее победившей (по крайней мере - мудрее), отчего же принято думать, что проигравший человек глупее удачливого?
Бедняк мудр.
Стильный бедняк (по Шенбургу) умеет играть со своей бедностью, и жизнь его - дорога к миру и покою.
Есть ли в России стильные неимущие? Конечно, сразу лезет в голову мысль, что стильным бедняком может быть только человек образованный, но мы ее отгоним. Не только.
Потому что самая стильная бедность, на мой взгляд, это бедность российских городских окраин.
Льняная рубашка
Честертон видел зияющую пропасть между журналистикой и писательством в том, что писателю неимущий интересен, а журналисту - неинтересен. Но при этом и писатель, и журналист уверены, что видят бедняка насквозь.
Почтенного возраста иллюзия. Предполагается, что богатый человек сделал какую-то важную работу над собой и стал Иным. А бедняк никакой таинственной работы не делал, все его житейские механизмы обнажены, все-то его печали понятны. Гол как сокол, ковыряет наст китайским лаптем, бедности стыдится. Серо живет, скучно. Однако ни один человек по большому счету не считает свою жизнь скучной - сам себе каждый из нас очень даже интересен.
Мало литературных дел мастера за бедняками подглядывают. Что ж это только бедным заглядывать в богатые окна? Сколько раз нищие юнцы замирали возле хрустальных стекол, полных блеска и вихря чужого праздника - но можно же представить и совсем другую сценку. Вот пьяненький богач, обиженный партнерами, впавший в немилость. Все рушится вокруг него! Лучший друг отшатнулся, испугавшись подхватить чужую неудачу, жена сбежала, послав истерическую эсэмэску. Дети, перепорученные нянькам и боннам, дичатся отца. Вон из Москвы! Гулять в редколесье и думать, думать, думать. Но вот возле самого МКАДа ломается прекрасный автомобиль, и никто-то не остановится, никто не поможет. Тысячедолларовые ботинки промокли в талых снегах, согнутый больной печенью и лютой печалью, гонимый ветром, бредет богач к пятиэтажкам, и, привлеченный светом и теплом небогатого жилья, приникает к окошку. Что же он видит? Медовое, золотое, теплое пространство доступно его взгляду. Он видит семью за столом - румяные детские мордашки, чай-пряники; мать с тихой улыбкой шьет возле лампы, отец строгает сынишке лодочку, и супруги должны еще переглянуться, мельком улыбнуться друг другу. А то еще и молитва перед едой. Плакать, только плакать остается богачу, схватившись рукой за жестяной подоконник. Пленительная картинка. Американская писательница Мэри Додж, автор уютных дидактических «Серебряных коньков», была великая мастерица на подобные моралистические, диккенсовского замеса, сценки. Культура величавой, порядочной бедности - вот ее серебряный конек. Если исходить из ценностей Додж, то беда наша не в том, что страна не прошла периода честного богатства, а в том, что не прошла науки честной бедности. Не знали мы простого доброго труженика, который «перед самим королем может высоко держать голову».
Не знали или знать не хотели? Стиль окраинной бедности нужно научиться разбирать.
Выглядит-то все, правда, негламурненько.
Действительно, серость и серость, оплывший снег. Весной, а по нынешней погоде и всю зиму, во дворах не то что бы красиво.
Помню, идет по Гольяново старушка, оглядывает следы собачьего выгула, и завистливо бормочет: «Какие гОвны, какие гОвны! Я столько не ем!»
Если посмотреть на типичный гольяновский дом и уж тем более - заглянуть в подъезд, перед нами Гарлем; но если поглядеть на машины, припаркованные возле подъезда, тут у нас Беверли-Хиллз. О, я знаю, что манера ценой неимоверных усилий приобретать автомобили, стоимость которых превышает годовой доход семьи, - это один из главнейших признаков бедности. Так же как избыточная полнота домочадцев, любовь к пышным свадьбам и пышным одеждам. В окраинных домах живут толстые женщины, не ведающие отпусков, мужчины, мечтающие о дорогих машинах, и веселые дети, обучающиеся в плохих школах. Иной раз эти самые дети позволяют себе предаться занятиям самым необаятельным - подобно мифическим ребятишкам из школьного диктанта, который в окраинной школе вернулся к учительнице на проверку с общей для всего класса прелестной ошибкой: «Дети выли, пили снежную бабу». А откуда им, сорванцам, плезира набраться, когда их учат очень нескучные учительницы. Одна учительница из школы Восточного округа выглянула как-то в окошко и говорит пострелятам, подзадержавшимся на продленке: «Вон какой-то дядя пьяный валяется. Дети, посмотрите, не ваш ли это папа?»
Но ни о какой лености, ни о каком обморочном бездействии небогатых людей не идет и речи. Окраины кипят - это плавильный котел нации. В их бедности, безусловно, есть стиль, драйв, умысел и игра.
Главная задача небогатой семьи - распределять семейный бюджет таким образом, чтобы семья жила и выглядела достойно. Речь идет не об успехе, а о достоинстве - это важное отличие от «мира богатых». Богачи нашим героям, сообществу бедных семей, вовсе не нужны. По-настоящему их интересует только свой семейный круг, соседи и ближнее окружение. А вот успешники без бедняков и дня прожить не смогут - как без референтной группы-то? Не бедные подражают у нас богатым, а богатые копируют вкус бедных - и не только потому, что все вышли из одного подъезда. Русским богачам важно оставаться в рамках одной эстетики с бедняками - иначе кто же поймет и оценит их удачу? Но вернемся к «достоинству» бедняков.
Настоятельную потребность в поддержании «достоинства» приметил еще Адам Смит в своем «Исследовании о природе и причинах богатства народов»: «Я вынужден признать, что порядочному человеку даже из низших слоев не пристало жить не только без предметов потребления, объективно необходимых для поддержания жизни, но и без соблюдения любого обычая, принятого в его стране: строго говоря, льняная рубашка не является жизненной необходимостью, но сегодня порядочный работник не появится без нее на людях».
Граф Шенбург считает, что в 1966 году «льняной рубашкой» был радиоприемник, а в 1986 - телевизор, в 1998 - компьютер. Что сейчас «льняная рубашка» для окраинных жителей, моих соседей? Железная дверь. Пластиковое окно. Мобильный телефон для ребенка.
Работа по грамотному перераспределению скромного бюджета требует стальной воли, но и способности к игре.
Игра
В задней комнате окраинного клуба «Аистенок» разговаривают друг с другом несколько опытнейших женщин, давних подруг. Они встречаются каждый месяц и делятся технологиями игры. В былом они составляли костяк Общества взаимной помощи матерей-одиночек. С момента организации клуба прошло десять лет, девушки меняли свой семейный статус, выходили замуж, разводились, вновь создавали семейные союзы. Рождались вторые дети - словом, жизнь не стояла на месте. Одно оставалось неизменным - постоянная умственная и душевная работа, необходимая для того, чтобы при небольших средствах поддерживать достойную жизнь семей и детей.
Перед нами - военный совет, совещание глав государств.
- Если хочется купить что-нибудь этакое, чего вы позволить себе на самом деле не можете, про себя повторяйте: «Нафиг нужно, нафиг нужно!» И легче станет. Проверено на себе.
- А я, когда иду в магазин, вкладываю себе в кошелек записки. Например, пишу сама себе так: «Что, дура, слюнки потекли? До зарплаты жить еще две недели!». Очень помогает! Иной раз прочту, начинаю «лишнее» откладывать прямо у кассы - очередь ругается. А я себе повторяю: так тебе и надо, так тебе и надо, в следующий раз не будешь шарить по полкам глазами завидущими. Недавно у мужа в портмоне нашла записку: «Не пей больше двух бутылок пива зараз!» Это он себе сам написал. Я так смеялась!
- Я своего мужа не пускаю в магазин вообще. Приносит все вроде и нужное, а с переплатой. Ума не приложу, где он отыскивает пакеты под продукты за 15 рублей. Не понимает, что пятнадцать рублей - ощутимая потеря. Вы не подумайте, что мы так мало получаем, просто контроль должен начинаться с рубля. У меня в голове калькулятор не выключается! Поэтому муж в денежных вопросах поражен в правах. Но я веду себя с ним аккуратно, без хамства - только такт, нежность, забота и стальная воля.
- А у меня ненависть развилась к большим магазинам. Такой неприятный случай был в торговом центре! Пошли мы в дорогой продуктовый магазин перед днем рождения ребенка. Стоим на кассе, расплачиваемся. И вдруг гляжу, какая-то дама все наши продукты в пакеты к себе засовывает. Сначала творог кладет - ну, думаю, творог у нас одинаковый. Потом колбасу - может, это ее колбаса. А затем вижу, она уж точно наши конфеты (полчаса выбирали!) в сумку тащит. Я мужа толкаю, он пакеты у дамы хвать, и говорит: «Что это вы делаете? Это же наши продукты!» А она с доброй такой улыбкой отвечает: «Знаю, что ваши. Я помощник кассира, помогаю клиентам упаковывать покупки». Мы чуть со стыда не сгорели! А как пришла домой, разозлилась - навалено все кое-как, тот же творог помялся. Зачем нужна такая услуга? За нее только деньги в цену товаров добавляют. Мы эти понты оплачивать не хотим. А успокоилась вот как - поняла, что это судьба меня отводит от лишних трат.
- А я хожу в магазин только плотно наевшись. Хлеба поем, если дома ничего нет. Тогда меньше хватаешь всякого лишнего «вкусненького».
- А я знаю рецепт чудодейственного средства для мытья посуды! Fairy отдыхает. Всего-то нужно взять банку силикатного клея и кальцинированной соды. Все это ссыпать-слить в бак и кипятить кастрюли и сковородки. До белого блеска отмываются. Жаль, мыть тарелки этим средством нельзя.
- А ты пробовала?
- Пробовала.
- И что?
- Минус две тарелки.
- Да, тогда действительно нельзя.
- Ну, слушайте же дальше - у меня метод экономить деньги такой: я каждый день хоть десять рублей, хоть пять, а иной раз и двадцать-тридцать прячу в разные тайники и про них забываю. Я так играю - что будто бы забываю. Место каждый месяц нахожу новое, забавное - то карман старой куртки, то старая сумочка. Коробка с елочными игрушками. Однажды в варежку детскую складывала, которая уж давно мала ребенку. И никогда оттуда ничего не достаю. Только раз в год припоминаю все заначки и произвожу сбор денежки. Вот так можно накопить за хороший год до тысячи долларов!
- И мы так же делаем! Только складываем ВСЕГДА в елочные игрушки. А под Новый год наряжаем этими денежками елку, и у нас получается денежное дерево! А в новогоднюю ночь пересчитываем и делим.
- А мы кидаем мелочь в аквариум к рыбкам. Вы не думайте, им даже нравится, они эти монетки любят. Они у нас всегда накормленные и понимают, что монетки - это такая игра. А чистим мы аквариум тоже раз в год, когда рыбкам уже не в радость эти монетки. Каждый раз получается две-три-четыре тысячи рублей! Дети очень ждут этого дня, потому что мы устраиваем праздник «золотой рыбки» - идем куда-нибудь на эти деньги, или покупаем много вкусной еды.
- Я тоже играю с собой в игру «Спрячь и на время забудь». Но только не с деньгами, а - не смейтесь - с супом. Я на черный день замораживаю бульон. Варю, когда дома есть мясо или курица. А потом половину бульона как бы незаметно для себя отливаю в пластиковый контейнер или пакет. Кастрюлю доливаю водой - но бульон все равно получается хороший, крепкий. А «заначку» ставлю в холодильник и замораживаю. Так что у меня всегда есть в холодильнике два или три «куска» бульона. Это очень успокаивает - знаешь, что дети никогда не останутся недокормленными.
- А я бумагу собираю. Не специально, а всякий раз, как вижу газету старую, рекламные листки ненужные. В подъезде соберу, на работе собираю. Я работаю секретарем в школе. Так что бумаги много выходит. От принтера очень много использованных листков остается. Каждый день в отдельной сумке бумагу эту приношу. А раз в неделю сдаю в пункт вторсырья. Макулатура очень дешевая, мало платят, но все же я на двадцать-сорок рублей всегда сдаю. А часто и больше - если коробки попадаются. Можете сказать - мелочь, но мне ведь несложно. Эти деньги идут на карманные расходы моего мальчика. Он еще маленький, ему на конфетку-булочку-жвачку хватает. Но он ничего не знает, что это «бумажные» деньги. Они как будто бы ниоткуда - это ему важно.
- Девочки, никогда никому не говорите, что у вас нет денег! Если в кошельке лежит хотя бы одна копейка, значит, у вас ЕСТЬ деньги. Еще нужно делать несложные ритуалы «на деньги»: всегда ставить веник вверх метелкой, всегда закрывать крышку унитаза и ничего не ставить на сливной бачок. И нельзя класть свою сумку, в которой приносите домой зарплату, на пол! И нельзя, чтобы она была пустая. И еще: заведите дома денежное дерево (толстянку, ее еще называют котлетным деревом), желательно в красном горшке, и чтоб стояло оно на северо-восток. Хотя у меня самой в синем горшке и стоит на запад, и вроде как тоже помогает.
- А хотите, я вас научу делать завиванцы из субпродуктов?
- Завиванцы! Надо ж такое придумать. Нет, вы как хотите, а меня выручает соя… Если муж хочет мяса, мясо очень легко сделать из сои. Сою отварить, затем пожарить на сковородке с луком, затем добавить резаную морковку и потушить. Можно пожарить муку, добавить в сою с морковью и залить молоком. И на вопрос: «Что это?» отвечай: «Вкусняшка!»
За окном уже давным-давно темно, а дамы не рассказали и половины своих приемов и способов уберечь семью от опасностей нищеты и развала.
Шенбург в своей волшебной книжке предлагает учредить Зал Славы Героев Бедноты. Был бы он знаком с нашим обществом взаимопомощи матерей-одиночек, разве счел бы он его недостойным Зала Славы? Впрочем, у меня есть еще один безусловный герой стильной бедности.
Герой
Это Валерий Леонов, человек, доведший умение рассчитывать свой бюджет до астрономической точности. И до алмазной твердости отточил он свое равнодушие к чужим излишествам. Рассказ его о себе - один из тех документальных свидетельств, которые едва ли нуждаются в комментариях.
- Мне сорок три года, - говорит обстоятельный Леонов, - и я инвалид. Инвалидность я заработал в армии, по большей части потому, что нас не кормили. Еды давали ровно столько, чтобы мы не умерли. В день - одна картофелина, немного вареной капусты, почему-то с огромным количеством красного перца. Сахар забирали сержанты, потом несколько кусков кидали в толпу. Так как было еще и холодно, я заболел инфекционным артритом. Советские, добрые времена - а вот такое со мной случилось.
Это было довольно давно, но я помню каждый армейский день, как вчерашний. Говорят, что боль легко забывается. Боль и любовь. Было, испытывал, мучался, а что именно испытывал, память тела не сохраняет. Но голод забыть нельзя. Потому что голод - это предельное напряжение всех сил в рассуждении, чего бы еще покушать. Все время ищешь глазами еду, а голова как будто не верит, что совершенно все вокруг несъедобно. Так что голод запоминается не как переживание, а как тяжелая умственная работа. Еда уже сыграла в моей жизни огромную роль, и эта тема продолжает меня волновать до сих пор.
Моя инвалидная пенсия без всяких надбавок и льгот составляет две с половиной тысячи рублей (надбавки я стараюсь копить на обновление бытовой техники). На свои деньги я не одеваюсь. Благотворительной одежды последние годы появилось столько, что можно выбирать, и неленивые малоимущие одеваются очень и очень неплохо. Конечно, хорошо попасть на импортную гуманитарку, и лучше всего на канадскую - но это особая удача. Есть три точки в Москве, освоенные мною - «Армия спасения» в Крестьянском тупике; «Каритас» на Мясницкой (одно из лучших мест, там католики одежду раздают), а можно и на дезинфекционную станцию сходить в Сусальный переулок - мы не гордые. Итак - одет я хорошо, а мои две тысячи пятьсот остаются в неприкосновенности. Из них 600 рублей я отдаю маме на коммунальные нужды - мы живем вдвоем в двухкомнатной квартире в панельном доме и платим за жилье поровну. Стараемся платить как можно меньше - например, отказались от радиоточки. Это всего 25 рублей, но эти 25 рублей - лишний большой пакет майонеза в месяц.
Еще 200 рублей уходят на непреодолимые потребности - это бытовая химия, носки и прочее. Итого остается по шестьдесят рублей на день, которые надо разложить с наибольшим удовольствием для организма. Каждый месяц после получения пенсии я отправляюсь по оптовым ярмаркам и другим известным мне местам, чтобы закупить продуктов. Мои основные продукты питания таковы. Голландские куриные окорочка. Их я покупаю на продуктовом рынке «Измайловский», потому что там они дешевле всего. Конечно, американские окорочка еще дешевле. Но с опытом приходит понимание, что из них вытапливается слишком много жира и воды, так что голландские выгоднее по съедаемому весу. Свиную голову мне отдают на Черемушкинском рынке по 35 рублей за килограмм. Как постоянному покупателю. Для других - 50 рублей килограмм. Я покупаю две головы, их хватает на месяц.
Все это хранится в моем холодильнике. Но - переработанное. Свиные головы, распилив предварительно ножовкой, я укладываю в кастрюлю и варю четыре часа. С перцем, лаврушкой, солью и т. д. Получается как бы зельц. Горячим укладываю его в пластиковые бутылки со срезанным горлом. И храню в холодильнике. К концу месяца, когда зельц не лезет, я перерабатываю его на гороховый суп.
На завтрак и на ужин я ем по одному яйцу с чаем. Это на шесть-семь (яйца все время дорожают) рублей в день.
Еще у меня есть подруга. Тоже, как и я, на инвалидности. Впрочем, она работает. Работает на заводе и живет в рабочем семейном общежитии. На целый подъезд там нет ни одного мужчины. Только женщины и дети. Поэтому, когда я прихожу, моя подруга меня прячет. Чтобы я не показался ее подругам чрезмерной роскошью. С пустыми руками прийти неудобно, но особенно-то и не разгуляешься. Собрав и сдав двадцать пустых пивных бутылок, можно купить пару полных. Поэтому перед свиданием я ухожу в лес и собираю бутылки возле Кольцевой дороги. У меня и дом-то стоит от МКАД недалеко. А чем же может угостить меня моя подружка? Вообще-то она это делает неохотно. Ее фирменное блюдо - как бы картофельный суп на основе того же окорочка. В стиле: «Дешевле - только ворованное». На мой вкус, пресновато. Заглянуть в чужой холодильник - может быть, то же самое, что прочесть чужое письмо. Но я заглядывал. Обнаружил толстую ледяную шубу на морозильнике и ничего интересного. Там была початая бутылка дешевой водки, которую спрятала ее соседка от своего пятилетнего сына. Не то чтобы он уже тянется к алкоголю, а просто во избежание недоразумения. А ведь моя подруга получает помимо пенсии еще и зарплату! Правда, ей надо на одежду тратиться. Ведь ей еще замуж выходить.
Так говорит Валерий Леонов. Безупречный стиль! Спокойствие, достоинство, мир.
Гулявник
Львиная доля удовольствия от обладания - наслаждение чужой завистью. Зависть кажется Шенбургу грубоватым словом, пусть вместо нее будет «общественное признание». Робинзон Крузо, излюбленный Шенбургом литературный герой, представляется ему блестящей иллюстрацией этой нехитрой мысли. Нуждается ли одинокий островитянин в платиновом «Ролексе»? Стал бы он счастливее, вскапывая огород лопатой, инкрустированной бриллиантами? Какую радость от своего состояния может получить богач, если на него не устремлены жадные взоры толпы? Ему мягко, тепло, сладко, не скучно? Бедняку, улегшемуся на диван с пряником в руке и скептически глядящему в телевизор на богача, уж точно тепло, мягко, сладко и нескучно. «Мы, небогатые люди, - восклицает Шенбург, - гораздо больше нужны богатым, чем они нам. Если мы перестанем обращать на них внимание, мир рухнет. Их мир рухнет. А мы продолжим беседовать с друзьями, сидя на балконе».
Безупречный неимущий, по Шенбургу, снисходительно прощает имущему его навязчивость, но границы своей частной жизни охраняет от заразы богатства со всей строгостью: только дайте гулявнику волю, и вы от него больше не отделаетесь!
История гулявника прекрасна. Шенбург нашел идеальную метафору экспансии богатства. Гулявник, подобно фантастическим триффидам, оккупировал немецкие поля, вытесняя оттуда простую честную картошку и простого честного крестьянина. Искусственная ценность побеждает ценности реальные. Сорная-несорная, но довольно среднего вкуса и умеренной полезности травка росла себе кое-где на немецких огородах. Германия - не Италия, и немецкий бедняк относился к гулявнику спокойно - можно съесть, а можно и не есть. Ну, не все же любят, скажем, салат из одуванчиков. «Потом кому-то пришло в голову назвать гулявник руколой, и все теперь в Германии подается «с руколой» и «на руколе», - воклицает Шенбург.
Попробуйте теперь кому-то сказать, что вы не любите руколы - и вас сразу сочтут воинствующим неудачником: «Вы просто не можете ее себе позволить». Соглашайтесь, сразу соглашайтесь с успешным киборгом. Не позволяйте себе руколы. Не ешьте гулявника - богатеньким станете.
Михаил Харитонов
Обезжиренные
Мир, просыпающийся сквозь пальцы
Я шел к ларьку, мечтая по дороге, чтобы все это когда-нибудь кончилось.
Год был так себе, месяц тоже, прошлый век еще не прошел, дефолт намечался. Москва привычно ворочалась в грязи, похожей на говно, похожее на повидло. В ларьке у метро продавали пиво, курево и эротические кроссворды. Я не курил, не покупал эротические кроссворды, и без их посредства будучи затрахан по самое чегоужтеперьто, меня интересовало пиво, конкретно - «Бавария» в больших зеленых бутылках. Не знаю, продается ли где сейчас такое, и знать не хочу. Но тогда это была анестезия. Набаваривши в себя шесть по ноль семьдесят пять, уже можно было ощутить надежду, что это все когда-нибудь все-таки того-с. И что доживу, и увижу человеческую жизнь, пусть уже не себе, ну хоть детям. Потому что ну не может же оно прям вот так, вот прям как сейчас - и чтоб такое навсегда? Пиво спорило с рассудком - и на четвертом литре обычно побеждало, хотя и ненадолго.
Но в тот день я был, увы, с самого утра трезв - и полон решимости исправить это всеми доступными средствами, которых у меня с собой было около полусотни.
Перед ларьком, в намятой ногами мерзотине, валялся околевший бомж.
Труп отличается от живого, пусть даже прибитого, даже издыхающего тела, чем-то таким, что сразу видно - труп. Чего-то в нем нет. Наверное, жизни. Все, короче, видели, что это покойник - и типа успокаивались, что ли. Живой грязный бомж мог быть чем-нибудь опасен - запачкать или неожиданно блевануть под ноги, или хотя бы выматериться и тем испортить настроение. Да и самый вид живого человека под ногами будит атавистическое «надо бы помочь», а вслед ему - раздражение, как будто проходишь мимо ребят, поющих в переходе: да, не кинешь монетку, но неприятно же, что от тебя чего-то хотят.
Но мертвый безвреден. Он каши не просит, помощи - тоже. Надо бы его убрать - но время такое, все за деньги, никто не хочет возиться. Безобразие, конечно, но по телевизору и не такое показывают.
Люди перешагивали через жмурика, чтобы встать перед покупательной дыркой и в ней купить курево, или пиво, или эротические кроссворды.
Я немного притормозил, подумав почему-то о том, что за эти годы уже видел убитых, спившихся, просто отживших свое, а вот еще не приходилось видеть околевших. В смысле - умерших не от ножа, арматурины, отравного спирта, внезапно накрывшей никомуненужности, а от древних, исконных причин. От того, что нечего есть. Негде согреться, некуда ткнуться.
Мне не было жалко, я уже твердо усвоил, что жалко у пчелки в попке. Но я решил, что это, наверное, стоит запомнить.
У мертвяка были светлые глаза и слипшаяся от грязи борода. Рот открыт, и там были пеньки зубов и какая-то грязь - во всяком случае, мне так показалось. Было темно, у меня плохое зрение.
Потом я тоже перешагнул через труп - сзади от других подходящих уже пошло недовольное шевеление, сгущающееся в «чувак, ты чо здесь забыл» - и купил в дырке три или четыре пива «Бавария» по ноль семьдесят пять.
I.
Существует множество определений бедности, некоторые развернуты до целых трактатов. Все они, однако, так или иначе сводятся к простейшему житейскому: бедность - это когда жрать нечего. Обычно к этому добавляется - «нет теплой одежды и жить негде».
Или, языком более изысканным, бедность - это когда личных ресурсов начинает не хватать на обеспечение биологических потребностей.
Тут есть тонкость. Резкое снижение этих самых биологических потребностей - что возможно при определенном образе жизни - автоматически выводит человека из числа бедных - и по дефиниции, и, что важнее, по самоощущению. Отшельник, питающийся плошкой риса в день, не чувствует себя бедным - ведь у него все есть.
Но у того же явления есть и обратная сторона: если человек чего-то хочет с такой силой, что ощущает эту свою потребность как биологическую - он беден, опять же на уровне ощущений. Это отражается и в языке. Например, несчастного человека, лишенного чего-то очень дорогого, обычно называют «бедным» - и отнюдь не потому, что у него украли кошелек. «Бедный влюбленный мальчик» - это не про кредитную карточку.
Тем не менее не стоит равнять бедность и несчастье. Несчастный всегда беден, но бедный не обязательно несчастен. Бедность может быть добровольным и осознанным жизненным выбором, принятой традицией, удобным временным состоянием на крутом вираже биографии, формой протеста, условием духовного развития - и много еще чем.
II.
Нищета и бедность - разные вещи.
Да, нищета чаще всего заводится от бедности - в том же смысле, в котором болезнь заводится от бескормицы. «Организм истощен» - чего ж ему не болеть. Но все-таки не стоит путать «общее истощение» и болезнь, хотя первое было причиной второго. Например, болезнь лечат не едой и холой, а лекарствами - и тут важно определить, дошло ли дело «до таблеточек» или нет.
Так вот. Если бедность - это нехватка средств для жизни, то нищета - это нехватка самой жизни. Проще говоря, это болезнь, в самом прямом смысле этого слова, нечто вроде туберкулеза, костоеды, или - это ближе - какого-то психофизиологического заболевания, «хвори души», перекидывающейся и на тело.
Как уже было сказано, распространенной причиной нищеты является бедность. Но нищетой может заразиться и относительно обеспеченный человек. Например, интеллигентный алкоголик очень быстро приобретает повадки и привычки типичного нищего - вплоть до продажи ценных домашних вещей «за бутылку». Но нищету можно подхватить и без алкоголя, вообще «с ничего», «из воздуха».
Тут нужно учесть: это болезнь не только «души и тела», а еще и окружающих человека вещей и предметов. Которые на самом-то деле являются тоже частями тела, только «вынесенными вовне».
С чего начинается нищета?
Первые симптомы - как у всякой болезни. Человек начинает «чувствовать себя плохо». Он быстро устает, становится раздражительным. Но главное - у него начинают портиться отношения с окружающим миром, особенно с собственностью, с вещами. Которые вдруг начинают отваливаться от человека - портиться, ломаться, в крайнем случае пропадать. Истончаются связи между человеком и его собственностью: все начинает буквально просыпаться сквозь пальцы. Одновременно около человека начинают виться всякие стервятники - то посреди людной улицы какие-нибудь невесть откуда взявшиеся гопники нападут и ограбят (причем возьмут именно то, отсутствие чего нанесет человеку максимальный ущерб, - например, записную книжку с вложенными в нее ценными документами, выправлять которые «сто лет надо»), то цыганки налетят стаей, закружат цветастыми юбками, оберут-обманут. На той же стадии человек становится податлив на сектантские проповеди, народное целительство - или, наоборот, на какие-нибудь нелепые и разорительные хобби.
Вторая стадия нищеты маркируется очень четко - вокруг занищавшего все становится грязным, сальным, потертым. Это не означает непременно, что он перестает «следить за собой», «вытирать пыль» и так далее - хотя чаще всего именно это с ним и происходит. Но это не причина, а следствие. Заболевшие вещи вокруг человека начинают стремительно терять ценность - а поэтому и внешний вид их становится соответствующим. Тогда же начинают формироваться босяцкие привычки - например, жранье самого дерьмового фастфуда, ну и спиртяга, как без того… И глаза тухнут, и мертвеет взгляд.
Повторюсь: это никак не связано с благосостоянием как таковым, хотя в конечном итоге и приводит к его потере. Но даже во вторую стадию нищеты можно впасть, оставаясь номинально обеспеченным. Однажды мне пришлось наблюдать вблизи богатую - даже очень богатую - но при этом впавшую в болезненную нищету семью. Эти люди жили в огромной, невыразимо роскошной квартире в старом «сталинском» доме, где стены были обиты китайским шелком, полы покрывали огромные, невыцветающе яркие персидские ковры, а с потолков свисали люстры с радужными хрусталинами величиной с яблоко. Учитывая то, что будет сказано дальше о наследстве - объясняю: основатель этого семейства имел ну очень большие заслуги перед советской властью во времена ее установления, а потом сумел избежать мясорубки и даже получить кое-какое отступное в обмен на пожизненное старобольшевистское молчание… Так что роскошь была объяснима. Но шелк был полопавшимся, стены - осклизлыми, пол завален дрянью, а хозяйка помещения, всего этого великолепия наследница, «потихоньку от родных» продавала каким-то темным перекупщикам чайные сервизы и безделушки XVII века. Она не пила, нет - просто тратила эти деньги черт-те на что. Остальные члены семейства, впрочем, не отставали: семья была поражена болезненной нищетой.
Дальше болезнь перекидывается на тело. Эту стадию обычно обозначают недлинным, но неприятным словом «запаршиветь». От человека начинает пованивать, «зубы и желудок» становятся проблемой, волосы вылезают или сбиваются колтуном, с кожей тоже происходит что-нибудь нехорошее - болячки, бородавки, непонятные расчесы и так далее. Если есть шанс завестись насекомым или легким венерическим заболеваниям - оно охотно заводится. Но главное - проблемы с кошельком: на этом этапе человеку вечно не хватает денег, причем все возможности заработка куда-то исчезают. Разваливаются и дружеские связи - в значительной мере из-за многочисленных займов и всяческого вранья по теме.
Наконец, последняя стадия. Нищий становится нищим в самом прямом смысле слова: у него ничего нет, и прежде всего нет сил работать, а если есть - то получить заработанное и удержать заработанное. Все проваливается в какую-то дыру. Тут уж люди теряют все, включая жилье. Как правило, наваливаются хвори, самые разные. Очень часто, почти всегда - черное пьянство. Но алкоголизм тут - опять не причина, а следствие…
Остальное-только вопрос времени.
III.
Приемы безопасности, применяемые бедными людьми против заражения нищетой, отточены столетиями.
Вот некоторые из них. Бедный человек должен оставаться опрятным. Например, он может быть одет в «старенькое» (и даже в ветхое), но оно должно быть чистым, аккуратно заштопанным-залатанным, и даже, если к тому есть малейшая возможность, с претензией на элегантность. Бедный может мало есть, но он постарается не есть вредного, предпочтет сварить овсянку, но не набивать себя дешевыми беляшами с тухлятиной. Очень желательно иметь несколько вещей, которые представляют ценность, но не предназначены для продажи ни при каких обстоятельствах, кроме совсем уж жутких. Обязательны необременительные, но возвышенные удовольствия - смотреть на закат или наслаждаться птичьим пением, если ничего другого не остается. И так далее - в целом предохранение от нищеты очень похоже на меры, применяемые для того, чтобы не подхватить заразу, которая ходит близко. Общий рецепт - обязательно культивировать в себе потребности, выходящие за пределы биологических. Хотя бы потребность в чистоте, каковая является одновременно и очень телесной, и крайне духовной: чистота - это и «антисептика», и состояние духа. Надо иметь то, что не продается и не отдается - то есть какие-то «ценности». Надо уметь находить поводы для радости даже в очень тяжелых обстоятельствах… И так далее.
Кому приходится прибегать к подобной дисциплине?
Во-первых, «бедным слоям населения». Большинство людей во все времена жили не то чтоб очень жирно. Во-вторых, существовали целые группы людей, добровольно выбравшие бедность в качестве лайфстайла - например, античные киники, индийские йоги, средневековые европейские монахи, богемные художники или пламенные революционеры, а также хиппи, панки и много еще кто. При всем несходстве убеждений и образа мысли, эти люди вырабатывали способы существования «на нижнем пределе материальной обеспеченности», что не противоречило, а способствовало тому, что называется изрядно дискредитировавшим себя словом «духовность».
Довольно часто такие люди живут на подаяние. Каковое им охотно давали и даже почитали за честь. Индийский вайшья, кормивший нищего отшельника, не чувствовал себя выше его - скорее наоборот. Как и купец, подкармливающий паломников, идущих в Иерусалим: им двигала не жалость, но уважение. «Во дают».
Это с одной стороны. С другой - существуют разные виды демонстративного нищенства, о которых уже шла речь. Наиболее известно нищенство профессиональное - выставление напоказ своей нищеты именно в качестве болезни, очень часто вместе с другими болезнями, физическими уродствами, ранами и язвами, в качестве способа заработка, «работы такой».
В этом случае нищета выставляется чем-то угрожающим: «Дай, а то и сам заразишься». Тут и подаяние становится совсем другим. Это прежде всего защитная мера - «На тебе, не тронь меня». На Востоке, где все откровеннее, подачку именно кидают - без специального презрения, но с явным намерением избежать контакта, как физического, так и, прежде всего, духовного. Хотя в той же старой России, нищелюбивой до крайности, в северных деревнях милостыню часто подавали через желоб в стене - нищий стучал по нему клюкой, и хозяева ссыпали в него объедки. Подобные предосторожности объяснялись деликатностью обеих сторон акта подаяния - нищему-де стыдно брать, а богатому неприятно давать… ну да, ну да, «мы понимаем».
На Западе с нищими обращались резче: изолировали или даже истребляли, причем теми же способами и с теми же резонами, как и, скажем, прокаженных. Сейчас в развитых странах к «социально дезадаптированным» принято проявлять «сострадание» - но на душу обязательно надевается марлевая повязка.
IV.
Россия - богатая страна. Русские - бедный народ.
Как образуется эта разница - неразрешимый вопрос, в том смысле, что решать его всерьез нельзя, даже думать нельзя, а то ой-ей-ей. Поэтому - всего несколько замечаний по теме, чтобы и рыбку съесть и попку не ударить.
Ну например. Все - тут важно именно это самое «все», то есть все абсолютно, безо всяких исключений, а если они есть, напишите мне, пожалуйста, письмо заказное, - народы мира имеют такой институт, как наследство. То есть имущество отца и деда переходит к сыну и внуку. Разумеется, тут есть нюансы, чертова туча нюансов. Но, независимо от бедности или богатства народа - есть же и очень бедные народы - право наследования работает везде. Француз любуется на бриллиант, унаследованный от прапрадеда, масай с гордостью носит ожерелье, оставшееся от деда, и отцовское какое-нибудь копье. А уж такие вечные ценности, как Дом и Земля - это всегда наследовалось, наследовалось, накапливалось. В Западной Европе, если кто не знает, чуть не половина жилого фонда построена еще до Первой мировой.
Русские же - народ массово ограбленный, по крайней мере, в трех поколениях подряд. Такого не делали никогда и ни с кем.
Прежде всего, они лишены Земли и Дома. Обычному русскому в наследство остается квартира в советской постройке (домом это назвать затруднительно, но хорошего настоящего жилья попросту «мало осталось»: русские города разрушены как никакие другие), если совсем роскошно - «дача» (гы-гы). Квартира и дача тоже «не вполне его», потому что с правами на жилье, как и вообще со всякими правами, у нас швах: все понимают, что «если что - отберут». Например, захотят расширить шоссе, чтоб правительственным тачкам было шире ездить, или просто сломать старый дом, просто так, потому что начальству хочется его сломать. Людей выкинут куда-нибудь, их жалобный писк никто не услышит. На моей памяти выкинули из чудесного, сказочного-сахарного, пленными немцами строенного деревянного двухэтажного домика на Хорошевском шоссе семью моих друзей, семью, надо сказать, не бедную, даже со связями - но дом был не ихний, связи не связались, и закинули в гнусь, в гребеня, на десятый этаж бетонного скотомогильника, с ссаным лифтом и свинцовым небом в окне. Что делать - чужое: начальник дал, начальник взял. Деньги у нас тоже не свои, а чужие, легко отнимаемые росчерком пера - они у нас регулярно горят и тонут, займ - не отдайм, сберкнижка - ек, дефолт - бултых, черт знает еще как и чего, но деньги всегда горят, в отличие от рукописей. Сколько стариков копило «внукам на книжке», на «срочном вкладе под процент», помните? Вот то-то. Был у меня приятель, который незадолго до начала конца снял все эти деньги, не дожидаясь процента - хотел купить редкие издания, очень хотел. Родители его чуть не прибили. Потом, когда деньги у всех сгорели, издания переиздали, а есть стало нечего, он очень смеялся… Так что своим можно считать только то, что можно укрыть от начальства - мелкие вещи, серебряные ложки, золото. Но и этого очень мало: у дедов все золотишко и серебришко отобрали или выцыганили в гражданку, потом в тридцатые голодом и неустройством, потом в войну, потом в послевоенные страшные годы - когда последние, самые крепкие русские старухи меняли последние золотые ложечки и крестики на хлебушек и селедочку. Обычно советскому человеку, родившемуся в семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века, от родителей оставалась добрая память, обручальные кольца, пачка старых фотографий и шкафчик с книжками. Наследство, мля.
Это с одной стороны. С другой - нет никакой надежды на будущее как на источник возможного богатства.
Опять же только один пример, одно соображение из многих. Во всем мире, кроме России, существует надежнейшее из вложений - в образование детей. Родители, давшие денег «на университет», могут быть уверены, что детка - если выдержит учение, конечно - не пропадет. Станет, например, профессором. Даже в Центральной Африке чернокожий профессор получает очень хорошие - для Африки, да - деньги, во всяком случае больше, чем грузчик или лавочник. В России образованный человек может вешать свои дипломы на стенку сортира: сами по себе они мало чего стоят. И дело не только в деньгах. В советское время кандидата наук могли послать на овощебазу, перебирать осклизлую гниль под хохот пьяных колхозников, зато сантехник зашибал баблос, который в нос шибал какому-нибудь «доценту». А в постсоветское время тот же кандидат стоял на морозе у прилавка с польской косметикой, а кавказец из аула, владелец «точки», отбирал у него выручку и похлопывал ему по щеке рукавицей. Сейчас не совсем так, «корма немножко насыпали», но все же все понимают - любые вложения в детей сомнительны.
Наконец, настоящее. О нем я скажу очень глухо. Упомянем только вечную невозможность «заработать», накормиться трудом, обустроиться трудом. Если русский что-нибудь делает, это у него каким-то образом отбирают, или ломают-портят - так что лучше отдать сразу, пусть даже львиную долю, чтобы и не так обидно было, и чтобы отстали…
Гнилая тема? Понимаю, да, поэтому для ясности замнем.
V.
В современной российской - то есть россиянской, так точнее - бытовой культуре бедность играет роль абсолютного отрицательного полюса, «предельного зла». Страх перед бедностью стал главным и основным страхом современного россиянина, затмевающим все остальные страхи. Что характерно: страх этот не имеет ничего общего со страхом перед нищетой как болезнью. Напротив, естественное отвращение от нищеты - сопряженное с умением уважать честную бедность - совершенно выветрилось. Это именно искусственный, наведенный страх, социальный конструкт.
И как все искусственное, он предполагает условность и релятивность того, чего нужно бояться.
Бедность больше не понимается как «нечего жрать», а нищета - как заросшая грязью борода и потухший взгляд. Нет, боятся не этого. Предметом страха и ненависти стала зловещая фигура «нищеброда» и ужасное «быдло».
Сначала о «нищебродах». Хотел бы я знать, кто и когда пустил гулять это замечательное словечко: в начале девяностых я его еще не помню, а вот в двухтысячные оно уже было «понятно всем». Кажется, реанимировали его либеральные писаки, много рассуждавшие о «завистливых нищих», которые точат зубы на богатства неправедные, а также писаки художественные (например, Борис Стругацкий в первом своем романе «без Аркадия» употребил это смачное словцо).
В чем состоит идейка. «Нищебродом» каждый конкретный человек считает любого, кто имеет доходы заметно ниже его собственных. Заметно - в том смысле, что это можно заметить на глаз. Для владельца машины нищеброд - тот, у кого нет машины. Для владельца иномарки нищеброд - тот, кто ездит на «Жигуле». Для владельца тюнингованного Мерседеса владелец Мерседеса нетюнингованного - нищеброд. И так далее. То есть нищеброд - это кто-то чуть ниже тебя.
Ниже нищебродов - то есть ближайшей социальной прослойки - располагается царство «быдла».
Быдло - это те, кто не имеет эксклюзивных жизненных благ, которые есть у тебя, прекрасного. Например, если ты работаешь в офисе с кондиционером, то быдло - все те, кто лишены такой благодати. Если ты имеешь свою квартиру, то быдло - те, кто ее не имеет и мыкается по углам. Если твоя квартира располагается в пределах московской «золотой мили» - быдлом являются жители «всяких зажопиней», «бирюлево и чертаново». А если ты живешь на окраине в Москве, то быдло - все немосквичи.
Дальше. Предполагается, что нищеброды всегда готовы вцепиться зубами в твою пятку - ведь они так близко, и они так жаждут пересесть со своего нетюнингованного Мерса на твой тюнингованный. Поэтому нищебродов надо бояться как конкурентов.
Что касается быдла, то оно - твой прямой враг. Быдло не желает приобрести твои блага - нет, оно хочет только отнять их у тебя, а тебя убить и съесть, за то, что ты ими обладаешь. К счастью, оно далеко, и его сдерживают. Сдерживает его власть, за что ей нужно быть благодарным, несмотря на все ее художества. Ведь она «своими штыками и тюрьмами» (то есть, применительно к нашей ситуации, ОМОНом) защищает тебя от страшного, пузырящегося быдла, которое, дай ему волю, приедет на электричках в Москву и по-волчьи накинется на кондиционированные офисы.
Надеюсь, понятно, что и «нищеброды», и «быдло» - это именно что искусственные конструкции. Это то, чего нас научили бояться.
Зачем нужны эти фигли-мигли? Для того, чтобы расслоить общество.
В самом деле, если всякий владелец тюнингованной тачки будет заранее опасаться владельца нетюнингованной и ненавидеть всех, у кого вообще нет машины, то в подобном обществе никто никогда ни о чем не сможет договориться. Что и нужно тем, кто обитает на самом верху.
Работает ли эта машинка? Да, работает.
Сейчас всякий, добившийся хоть какого успеха, первым делом приобретает букет социально одобряемых фобий по отношению к тем, кто, по его (как правило, дурацкому) мнению, успеха не добился. Этим букетом он начинает тыкать всем в нос. Любимый разговорчик недавно купившего подержанную иномарку - о том, как он ненавидит поездки в метро и людей в нем же. Присевший на начальницкую погоняльную должность тут же начинает жаловаться равночестным ему погоняльщикам на гадство и ничтожество подчиненных. Пролезший на телеэкран говнюк всячески показывает аудитории, до чего он, находящийся по ту сторону стекляшки, выше и чище находящихся по эту, ибо они «быдло». And so on - и при этом все страшно боятся пасть, лишиться своего маленького отличия, тем самым пополнить число жалких нищебродов, а то и утонуть в быдлячестве. Страшно - жуть.
При этом, конечно, все ощущают себя бедными, и все это скрывают. На чем вся конструкция и держится.
***
На следующий день я снова пошел за пивом. Почему-то мне думалось - не то чтобы с уверенностью, но, скажем так, с большой вероятностью, - что давешний мертвяк так и валяется около палатки. Нет, прибрали.
Вечером палатка сгорела.
От пожарища осталось мерзкое пятно и пластиковая химическая вонь. Соседка потом насвиристела, что вместе с палаткой сгорели и продавцы - они вроде как тихохонько нажрались, да там и легли спать. Когда палатку подожгли, кто-то добрый подпер дверь, чтобы никто не вышел. «Люди - звери, вот просто звери какие-то стали», - щебетала она, и видно было, что ей очень нравится эта нехитрая мысль.
Потом пропали и остальные палатки. Их уже не жгли - не надо было: наверное, все поняли.
А потом на освободившемся месте как-то быстро и застенчиво вырос зеленый торговый павильончик. Цены там сразу стали вдвое против палаточных, но никто не возражал. Жизнь-то налаживалась, покупательная способность поднималась, чего ж не заплатить за культуру быта, за зеленый пластик, за охрану - и никаких тебе бомжей.
До дефолта оставалось где-то полгода.
* ВОИНСТВО *
Александр Храмчихин
Миф о 23 февраля
Проблема с Днем защитника Отечества
«День защитника Отечества», отмечаемый 23 февраля, - самый, пожалуй, большой позор современной России вообще и ее армии в особенности.
Трудно найти в мире армию, которая воевала бы больше, чем наша. В ее истории множество блестящих побед. А вот такого позора, как в конце 1917 - начале 1918 года, не было никогда. Русская/ советская/ российская армия терпела поражения в отдельных сражениях, иногда проигрывала целые войны, но все равно оставалась одной из лучших в мире, потому что никогда не бежала от противника, как стадо. В первый (и, в общем-то, на сегодняшний день в последний) раз такое случилось при большевиках.
В течение 1917 года большевики во главе с В. Ульяновым (Лениным) на немецкие деньги разваливали русскую армию изнутри. До этого она разлагалась стихийно и относительно медленно, большевики придали процессу осмысленный и целенаправленный характер, значительно его ускорив. Успехов они добились колоссальных. «Революционные» солдаты и матросы бежали с фронта десятками тысяч. К февралю 1918 года захватившие власть главари большевиков вдруг поняли, что немцы, беспрепятственно продвигающиеся вглубь страны и уверенно подходящие к Питеру, совершенно не обязательно будут щадить своих агентов, и выдвинули поразительный по уровню лицемерия лозунг «защиты социалистического Отечества», что, впрочем, не помогло. «Бои под Псковом и Нарвой», якобы имевшие место 23 февраля, - чистейшая большевистская ложь. 27 февраля 1918 года «Правда» писала следующее: «Псков был занят небольшими силами немцев, город удалось бы отстоять, если бы было оказано сопротивление». В том же духе писал и сам Ленин: «Мы воевать не можем, ибо армия против войны, армия воевать не может. Неделя войны с немцами, перед которыми бежали наши войска с 18 по 24 февраля, вполне доказала это». Отсюда и «похабный» Брестский мир (подписан 3 марта), от последствий которого нас потом спасли «проклятые империалисты», разгромившие немцев на Западе. Интересно, зачем бы было его подписывать, если бы «революционные солдаты и матросы» победили бы немцев? Самое замечательное, что предложение о мире, то есть, по сути, согласие на капитуляцию большевики отправили немцам как раз в ночь с 23 на 24 февраля! Отмечать день беспримерного в истории страны позора в качестве дня защитника Отечества - очевидное кощунство, тяжкое оскорбление Вооруженных сил. С таким же успехом в США могли бы 7 декабря (годовщина Перл-Харбора) отмечать день ВМС, а 11 сентября - день ПВО. То, что этот «праздник» так яростно отстаивают сами военные, - отражение общего катастрофического психологического состояния российского общества, а также результат тотальной фальсификации собственной истории, которая в ближайшем будущем, похоже, еще более усилится. Военная история пострадала от фальсификации как минимум не меньше, чем история вообще.
Современная российская военная историография остается в основном советской, сохраняя характерные для нее черты - крайнюю мифологизацию и прямую ложь, причем часто необъяснимую даже с точки зрения коммунистической идеологии. Канонизированы сражения проходные, не имевшие принципиального исторического значения либо проведенные далеко не лучшим образом, при этом действительно выдающиеся битвы преданы полному забвению.
Куликовской битве придан ореол святости, хотя в ней был разгромлен мятежный с точки зрения ордынцев Мамай, а законный хан Тохтамыш через 2 года после битвы «в благодарность» сжег Москву, после чего, как положено, выдал Дмитрию Донскому ярлык на княжение. Впрочем, есть серьезные сомнения в том, где именно была данная битва, какими были ее реальные масштабы и даже была ли она вообще. Отсутствие на Куликовом поле массовых захоронений - вещь совершенно необъяснимая в том случае, если каноническая версия битвы соответствует реальности.
Между тем о «стоянии на Угре» летом - осенью 1480 года (при Иване III) нынешние россияне имеют в высшей степени смутное представление, хотя именно оно имело эпохальное значение. Стояние не только освободило страну от 240-летнего ордынского ига, но и привело к быстрому краху Большой Орды (через 25 лет такого государства уже не было). И столь выдающийся результат был достигнут вообще без сражения, только несколькими небольшими боями! Подобных примеров не найти не только в отечественной, но, пожалуй, и в мировой истории. Видимо, именно поэтому стояние и забыто: ведь у нас «хорошим тоном» считается залить противника своей кровью и завалить своими трупами, а тут постояли и разошлись…
Не поддается никакому разумному объяснению полная неизвестность в нашей стране исторического сражения у села Молоди (сейчас - Московская область, на полпути между Подольском и Чеховым) летом 1572 года. Войско крымского хана Девлет-Гирея численностью 120 тысяч человек шло мстить за взятие Казани и Астрахани. Фактически целью крымского-турецкого войска было полное покорение России, установление нового ига менее чем через 100 лет после свержения предыдущего. Однако 60-тысячное русское войско под командованием воеводы Воротынского и князя Хворостинина в ходе продолжавшейся несколько дней битвы нанесло противнику сокрушительное поражение, у крымчаков уцелело не более 20 тысяч человек (по другим данным - всего 5 тысяч). Сражение у Молоди, безусловно, должно входить в число наиболее значимых в истории страны. Но вот не повезло ему, не снизошли советские историки до Воротынского и Хворостинина, слишком заняты были, видимо, написанием мифа о 23 февраля.
Фразу Суворова о том, что воевать следует не числом, а умением, повторять наши полководцы и историки в погонах любят чрезвычайно, однако, поскольку у советских военачальников так не получалось, то и этот выдающийся русский полководец практически предан забвению. Кто знает про Рымник или Треббию? Кто вообще знает хотя бы одно суворовское сражение? Знают, пожалуй, лишь переход через Альпы - единственное, по сути, поражение Суворова. Поражение получилось, можно сказать, блестящее, поэтому его до сих пор легко спутать с победой. Тем не менее поражением от этого оно быть не перестало. Его и канонизировали.
Семилетняя война с точки зрения политических последствий оказалась для России совершенно невнятной, точнее - бесполезной. Тем не менее это не основание для того, чтобы полностью забыть блестящую победу русских над пруссаками под Кунерсдорфом. После войны прусские эмиссары ездили по России и выкупали у отставных русских солдат медали за это сражение - чтобы извести всякую память о беспримерном позоре Фридриха Великого. Прусская армия в этом сражении (начало которого было за ней, и король уже не сомневался в победе) не просто была разбита, но разбежалась, чего с ней никогда раньше не происходило. И ведь получилось, извели память.
Еще одна каноническая битва - Бородинская - в отличие от Куликовской, совершенно точно была, причем именно на Бородинском поле. Здесь был продемонстрирован беспримерный героизм русских воинов, однако сама по себе битва практически ничего не дала, Москву сдали. Кутузову просто навязали Бородино по принципу «мы долго молча отступали, досадно было, боя ждали». Во всей Отечественной войне 1812 года значение имела только одна битва - за Малоярославец (которую тоже не выиграли, но и не проиграли), а еще действия партизан на коммуникациях противника. Гениальный стратег Кутузов, по сути, выиграл войну одними маневрами, сражения ему были не нужны. Но за это никто ему спасибо не сказал, а помнят, в соответствии с национальной традицией, самую кровавую и ненужную битву.
В число дней воинской славы России, утвержденных Госдумой РФ второго созыва, входит сражение при Тендре - вполне проходной бой между русским и турецким флотами, не имевший сколько-нибудь принципиального значения. С другой стороны, места в списке «славных дней» почему-то не удостоилось Чесменское сражение, состоявшееся месяцем раньше Тендры. В нем русский флот из 7 кораблей (из них 4 линейных) полностью без потерь со своей стороны уничтожил турецкий флот из 72 кораблей (15 линейных). При этом турки потеряли убитыми не менее 10 тысяч человек - наивысший результат за всю историю морских сражений! За всю историю морских войн было очень мало сражений, в которых один из флотов (не отдельная его часть, а флот целиком) был уничтожен полностью, до последнего корабля, причем гораздо меньшими силами, чем имел уничтоженный флот. Чесменская битва была именно такой. В российской же военно-морской истории ни одна битва даже отдаленно не сопоставима с Чесмой по масштабам и значению. Но вот не удостоилась.
Разумеется, в наибольшей степени мифологизирована Великая Отечественная война, здесь принцип канонизации наиболее кровавых и топорно проведенных сражений возведен в абсолют. Это относится и к Московской, и к Курской, и к Берлинской битвам. Московская и Берлинская битвы были в чистом виде заваливанием противника трупами своих солдат, причем если в случае с Москвой это было хоть как-то понятно (потеря Москвы с высокой вероятностью означала проигрыш войны), то под Берлином «народный полководец», знатный мясник Жуков устилал этими трупами путь к личной славе. Ему надо было Конева обогнать на пути к заведомо обреченному Берлину, сказки же советского агитпропа о том, что мы должны были опередить союзников, не имели вообще никакого отношения к действительности. Перед Эйзенхауэром еще в марте 45-го путь на Берлин был открыт, поскольку немцы на Западе воевать практически перестали. Только американский генерал сознательно отказался по нему идти именно потому, что не хотел конфликта с русскими.
В Курской битве у немцев с самого начала не было никаких шансов на победу, вермахт не должен был вообще начинать эту битву. Тем не менее советская армия провела ее настолько плохо, что в какой-то момент немцы были в одном шаге от этой невозможной победы.
При этом практически полному забвению подвергнута серия великолепных операций 1944 года (Белорусская, Львовско-Сандомирская, ЯсскоКишиневская), безнадежно забыта Маньчжурская операция, по размаху и результатам до сих пор не имеющая равных в истории войн.
Подобное презрение к собственной истории как минимум унизительно для нации, которая так любит хвастаться своей духовностью. Кроме того, очень странно, что главным критерием для канонизации сражения является максимально высокий уровень СВОИХ потерь при полном пренебрежении к основным принципам военного искусства.
В связи со всеми этими «историческими особенностями» вопрос о том, когда отмечать военный праздник, становится особенно сложным. Не иметь армейского праздника в стране с таким богатым военным прошлым совершенно невозможно. С другой стороны, богатство прошлого усложняет задачу выбора «самого главного сражения» и даже «самой главной войны». Большевики были логичны в том плане, что просто отказались от всей предыдущей истории страны и объявили, что страна началась с них. Если нынешняя Россия признает всю свою историю, то выбор усложняется чрезвычайно. Еще больше он усложняется от того, что «война есть продолжение политики иными, насильственными средствами», поэтому на собственно военную историю «навешивается» масса идейно-политических нюансов, коими наша история еще более богата, чем войнами.
23 февраля, как уже было сказано, принципиально неприемлемо. Даже нынешний официоз старательно избегает упоминаний о тех «победах», в честь которых этот «праздник» объявлен (а в этом году ведь юбилей «боев под Псковом и Нарвой», 90 лет!). Получается, что День защитника Отечества приурочен к некой произвольной дате, не несущей никакой исторической нагрузки (в 1933 году «красный маршал» Ворошилов именно так и писал в «Правде»: «Кстати сказать, приурочивание празднества годовщины РККА к 23 февраля носит довольно случайный и трудно объяснимый характер и не совпадает с историческими датами»). Точнее, единственная нагрузка - то, что он был Днем Советской армии и Военно-морского флота. В высшей степени странное обоснование, учитывая хотя бы то, сколь незначительную часть истории России составляла история СССР. На самом деле, и такого обоснования не приводится. Основной причиной сохранения прежней даты является неспособность придумать новую. В принципе, действительно, нельзя же отменить нынешний праздник, не назвав и не обосновав дату того, который его заменит.
К сожалению, мы даже не вполне понимаем, «откуда есть пошла Земля Русская». Соответственно, непонятно, какое сражение в нашей истории считать первым (теоретически, таковое могло бы обеспечить дату Дню защитника). Помним мы Олега, прибившего щит к вратам Царьграда. Правда, самого города он не взял, а на обратном пути погиб вместе почти со всей дружиной. Еще «Слово о полку Игореве» знаем, историю одного из первых крупных наших поражений.
Первой по времени несомненной крупной русской победой стало сражение на Чудском озере. Причем Александр Невский победил там первоклассную европейскую армию, что в нашей истории бывало не так уж и часто (по сути, следующую такую победу пришлось ждать почти 5 веков, до Северной войны). Вроде бы нет особых сомнений в исторической достоверности сражения. Есть, однако, ряд непростых политических моментов. Александр ведь возглавлял лишь одно из многочисленных русских княжеств. Княжество, правда, «удачное». Новгородская республика была одним из первых в истории человечества демократических государств, его было бы весьма полезно «пиарить» как раз сегодня. Правда, это потребует ломки всей современной исторической концепции, в частности, придется признать пагубность объединительной роли Москвы, которая через два с половиной века удушила Новгород с его демократией. Кроме того, Новгородская республика при Невском хотя и не была напрямую оккупирована монголами, но признала их власть и платила им дань, Александр ездил в Орду за ярлыком на княжение. В общем, сложный случай. Неоднозначный.
Несколько лет назад бродила в политических и научных кругах идея перенести День защитника Отечества на сентябрь, объединив, таким образом, Куликовскую и Бородинскую битвы, состоявшиеся именно в этом месяце. Но, как уже говорилось, здесь случай еще сложнее.
При всем героизме Бородина, после него сдали Москву. Это праздновать как-то странно. Даже те потери, которые мы там нанесли французам, особой пользы нам не принесли. Чем больше французов пришло бы в Москву, тем быстрее они начали бы есть конину.
Куликово, как было сказано выше, совсем не однозначно. Кроме вопросов «там ли оно было?», «сколько людей сражалось?» и «было ли оно вообще?» есть еще один принципиальный момент. Нам надо определиться: история России - это, как и раньше, история русских или это синтетическая история всех коренных народов, проживающих в нынешней РФ? Есть чувство, что, исходя из необходимости выживания страны и учитывая нынешнее, мягко говоря, непростое психологическое состояние русского народа, мы должны выбрать второй вариант. С этой точки зрения лучше не педалировать, как русские славно побеждали татар (ныне второй по численности народ России, важнейшая ее «несущая конструкция»). Лучше поискать те победы, которые нас объединяют, а не разделяют.
Множество прочих войн и отдельных сражений хотя и требуют зачастую исторической «реанимации» и «реабилитации», но сделать из них общенациональный праздник затруднительно. И по историческому значению, и по факту сегодняшней неизвестности. Праздник все-таки не должен вызывать у народа чувство недоумения. Поэтому альтернативных 23 февраля дат у нас, видимо, всего две - 8 июля и 9 мая.
8 июля (по старому стилю - 27 июня) 1709 года состоялась Полтавская битва. В ней русские одержали одну из не очень многих побед над первоклассной, лучшей на тот момент, европейской армией. Причем с учетом Переволочны (место капитуляции оставшихся шведов через 3 дня после Полтавы) шведская армия была не просто разгромлена, но почти полностью уничтожена (Карла и Мазепу упустили, но при них осталась только личная охрана).
Конечно, при Кунерсдорфе и Треббии мы тоже одерживали победы над европейскими армиями. Но Полтава не просто была первой такой победой после битвы на Чудском озере, случившейся в абсолютно иной исторической обстановке. Полтава означала появление на карте мира совершенно новой России, созданной Петром I, принципиальное изменение ее геополитической роли. Как писал один современный американский историк, «потрясающая победа России над шведами при Полтаве поставила все прочие державы перед фактом превращения когда-то отдаленного и в значительной степени варварского Московского государства в участника европейского расклада сил. Теперь Западу было исключительно трудно, может быть, даже невозможно завоевать ее».
Роль Полтавы в военной истории страны усиливается тем, что победу одержала совершенно новая армия, коей не было еще и 10 лет отроду. В ноябре 1700 года под Нарвой прежняя русская армия была наголову разгромлена вдвое или даже втрое меньшими силами шведов, у которых после этого появилась поговорка: «Бежит, как свинья под Нарвой». Всего через 9 лет новая русская армия обеспечила рождение другой, более вежливой поговорки: «Бежит, как швед под Полтавой», дожившей до наших дней. Столь стремительное и эффективное строительство новой армии, обеспечившей переход всей страны в новое геополитическое качество, в высшей степени актуально для наших дней. Мучительная и безнадежная агония «Советской армии Российской Федерации» требует создания новой, именно Российской армии. Шестнадцать лет уже требует.
При этом Полтаву не надо специально «раскручивать». Это, пожалуй, единственное из канонизированных сражений, которое не требует никаких оговорок и хорошо известно всему населению. Так что 8 июля - это вполне подходящая дата для переноса на нее Дня защитника Отечества.
Единственный ее реальный конкурент - 9 мая. То, что эта дата сама по себе «нагружена» другим праздником, дела не меняет. Как и то, какой ценой была достигнута победа в Великой Отечественной. Масштаб и, как говорилось в советской литературе, «всемирно-историческое значение» победы таковы, что перекрывают всякие оговорки. К тому же на этой войне полегло больше защитников Отечества, чем на всех остальных вместе взятых. Так что 9 мая - это их день в самом широком смысле.
Кроме того, 9 мая могло бы «перетянуть» на себя еще один праздник. Нынешняя власть в своих узких, сиюминутных, конъюнктурных целях породила весьма странный «День народного единства» (4 ноября). Не имеющий реального смыслового наполнения, он мгновенно превратился в «день нациста». Видимо, власть, для которой борьба с «русскими маршами» превратилась в серьезную проблему, с удовольствием придушила бы собственное порождение, да уж очень неприлично это получится. А ведь реальный день народного единства - это все то же 9 мая, никакая другая дата так не объединяет население, как День Победы. Так и сделать его тройным праздником, чтобы не мучиться с остальными. Заодно и выходных меньше станет, а то многовато мы гуляем, не по делу и незаслуженно.
Но определяться, в конце концов, надо. Потому что позор 23 февраля терпеть недопустимо.
* МЕЩАНСТВО *
Людмила Сырникова
Пыль и рояль
Богатство недостижимо
Вот любопытная история про одного именитого дирижера. Начинается скучно, как житие: пробился на конкурсе, способный студент, молодое дарование, талант, гордость, завоевал мировую известность, член коммунистической партии, народный артист СССР, не участвовал, не состоял, не привлекался, вдруг стало душно, уехал на Запад, самостоятельный художник сжигает мосты, завоевал еще большую известность, гастроли по всему свету, даже в ЮАР, разбогател. На серебре, на золоте едал, скупая у ювелиров русское, из дворца. «Зачем тебе столько?» - спрашивали коллеги и однокашники по Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского. «У меня внуки!» - отвечал. И смеялся почему-то. Гонорары по старинке брал только наличными, не доверял банкам, картам, платежным системам, несмотря на то, что последние двадцать пять лет прожил на Западе. Что-то куркульское было в этой наивной привычке. За один концерт - шестьдесят тысяч долларов, выньте да положьте, бумажка к бумажке. В Белграде как-то раз неловкость вышла: две или три купюры с портретом Франклина слегка помялись и даже посерели. Дирижер учинил скандал, топал лаковой туфлей. А в другой раз проявилась вдруг прямо-таки аморальная жадность: выплыла откуда-то сплетня, подозрительно правдоподобная, будто бы пианисту, с которым он играл третий фортепианный концерт Бетховена, из шестидесяти тысяч звездных долларов перепало пятьсот условных единиц, да и то потому, что фортепианный концерт без пианиста исполнить весьма затруднительно даже для гения. Внуки скажут спасибо за свое счастливое детство и спокойную старость. После этой истории у одной консерваторской старухи произошла переоценка ценностей, и она, не стесняясь, плакала, размазывая темно-вишневую помаду темно-вишневой шалью по безжизненному морщинистому лицу.
То ли так приучен, то ли так устроен был советский человек, что никак не мог уяснить себе, жадность ли является следствием богатства, или все-таки богатство правильнее считать следствием жадности. Исполненная экзистенции народная поговорка «От трудов праведных не наживешь палат каменных» вкупе с тоталитаризмом-патернализмом превращали для него происхождение любых сколь-нибудь существенных капиталов в дело глубоко мистическое, лишенное простых причинно-следственных связей и уже потому оскорбительное. Официальная советская идеология все больше придерживалась первой точки зрения, напирая на первичность богатства, которое, конечно, было не так чтобы уж совсем первично в библейском смысле слова, ибо происходило от эксплуатации человека человеком, от прямого обмана отдельных лиц, группы людей, целых классов, народов и стран. Впоследствии богатство оборачивалось гипертрофированной, гротескной жадностью, а его обладатель представал фигурой стыдной, мелкой, ущербной, достойной презрения больше, чем порицания. В монографии политического обозревателя, доктора исторических наук, профессора Валентина Сергеевича Зорина «Мистеры миллиарды», гневно обличающей хищническую природу западного капитализма, рассказывается о памятном случае с американским мультимиллиардером Полем Гетти, отказавшемся заплатить смешной выкуп за собственного племянника, похищенного какими-то дворовыми рэкетирами. «У меня слишком много родственников, если за каждого я буду платить, выйдет кругленькая сумма», - будто бы сказал Гетти. И получил в конверте отрезанное родственное ухо. Безо всякой помощи профессора Зорина в Книгу рекордов Гиннесса уже в постсоветское время попала некая Генриетта Хоуленд, у которой только на банковском счете хранился 31 400 000 долларов. Ее бедному сыну вынуждены были ампутировать ногу из-за того, что мать слишком поздно поместила его в бесплатную клинику, сама же она питалась холодной овсянкой, так как считала, что разогревать ее слишком накладно. Современный Марк Твен из американского таблоида непременно продолжил бы эту историю в том примерно роде, что когда через много лет холодная овсянка вызвала рак желудка, Генриетта отнюдь не расценила это как возмездие, а безо всякого христианского смирения так долго и нервно торговалась с хирургом-онкологом, что по всем прогнозам должна была умереть, сгнить и разложиться, ибо рак требует немедленного оперативного вмешательства, но ничего подобного: мадам Хоуленд свела в могилу хирурга, который пал жертвой инфаркта после очередного изматывающего торга. Так или иначе, в 1996 году совокупная стоимость ее имущества, когда-то равнявшаяся 95 000 000 долларов, достигла 816 000 000.
Богатство, произошедшее от жадности, и жадность, произошедшая от богатства, у европейцев и американцев вызывают простую усмешку. Для русского человека это становится глубочайшим личным и вместе с тем онтологическим оскорблением: он немедленно хочет расстрелять или поднять на вилы всех богачей, а если из газеты узнает о смерти или болезни кого-нибудь небедного, то нет для него большей радости. «Ну и помогли тебе твои деньги?» - удовлетворенно отмечает он, прочтя о том, что богач-модельер Николо Труссарди насмерть разбился в шестисотом «Мерседесе»: не сработала ни одна из восьми подушек безопасности.
Анекдоты о новых русских давно отошли в область истории, но забывать их начисто было бы неверно, как неверно выбрасывать старые фотографии: в молодости черты лица наиболее привлекательны, кожа нежна, а волосы шелковисты. Потом, когда период физического расцвета позади, в сморщенной старухе можно угадать былую красавицу, но решительно все - и нос, и губы, и глаза - будет уже другим. Так же и с капиталистическим самосознанием: в период мужания и расцвета оно проявилось на всю катушку, вошло в анекдоты про галстук за двести долларов, купленный недоумком, не подозревавшим, что в соседнем бутике тот же галстук за двести пятьдесят. Потом напор стих, капиталисты пресытились, но скромность из времени не рождается, из времени рождается лишь усталость: ботинки с золотыми пряжками в прошлом, но в России по-прежнему потребляют больше «Мерседесов», чем в стране-производителе, и причина не в численности населения. Один полуолигарх, генеральный директор крупнейшего холдинга, владелец множества заводов, дымящих черными трубами то там, то здесь на бескрайних просторах державы, сказал как-то в личной беседе: «Я их понимаю. Я их очень хорошо понимаю. Они же бесправные люди. Они боятся, что завтра отберут». И я подумала: есть чего бояться-то, если так уж, по правде-то. Отберут, как есть отберут. Закроют свои границы. Захлопнут вашу варежку. Отнимут. А если не отнимут, все вдруг закончится, как вдруг заканчивалось масло в магазине, и очередь ненавидяще топталась на месте.
Ну ладно, с ними-то и в самом деле все понятно, думала я. А с их женами, с позволения сказать? С этим нескончаемым «совершенно нечего надеть»? Легко, конечно, возразить, что cosi fan tutte, мол, читайте Моцарта. Но дискуссия была бы такой простой и короткой, когда бы не жена одного замминистра, выстраивавшая в подмосковных Барках загородный дом с летним садом снаружи и зимним садом внутри. Грузовики бурлацкой цепочкой плелись в Барки, груженые золотом лучшей пробы. За чугунными воротами из кованой решетки встречала беспокойная хозяйка в стеганом халате (вопрос, что надеть, ее нимало, кстати, не волновал). Рядом с хозяйкой стоял разодетый в стиле smart casual знаменитый архитектор. Сквозь очки в серебряной (sic!) оправе взирал он на въезжающие во двор грузовики. Хозяйка считала их, шевеля губами. Потом, поворачиваясь к архитектору: «Не бедненько? - с тревогою спрашивала она. - А?»
Беда богатых людей в том, что они не знают, что такое богатство и с какой суммы оно начинается. Зато они отлично знают, что такое бедность и что она не заканчивается никогда. Endless. Она как пыль на рояле - не успеешь вытереть, как сразу же накапливается снова. «Не знаю, никогда не пробовала вытирать пыль», - издевательски отвечает на эту метафору графиня из оперетты «Летучая мышь» служанке, переодетой аристократкой. Современные русские аристократки - сплошь переодетые служанки, они не в силах отвлечься от мыслей о пыльном рояле. Как следует из истории с дирижером, некоторых представителей творческой интеллигенции это тоже касается.
Лидия Маслова
Плеск и нищета
Одежда как процветание
«Бедность» как эстетическая категория и как жизненная философия довольно долго одерживала победу в русском обыденном сознании над «богатством», по отношению к которому и до сих пор превалирует в массах смешанное чувство «любви-ненависти». С одной стороны, очень хочется разбогатеть, да поскорей, не дожидаясь преклонного возраста, когда изрядная часть удовольствия от пользования богатством пропадает по объективным физиологическим причинам. Но с другой стороны, всегда было несколько боязно разбогатеть раньше времени и привлечь к себе таким образом внимание менее расторопных и удачливых сограждан, которые твое быстрое обогащение вряд ли объяснят повышенным трудолюбием и незаурядными способностями. Довольно свежи еще в памяти те времена, когда молодому человеку было просто неприлично иметь больше одной пары джинсов или, например, жить отдельно от родителей - такое себе позволить могли разве что фарцовщики или дети каких-нибудь народных артистов СССР.
В отсутствие легальной, а главное - социально одобряемой возможности разбогатеть смолоду закономерным образом расцвела романтизация бедной, но неунывающей молодости, благо и соответствующая литературно-художественная традиция достаточно развита. Каких мы знаем богатых положительных героев? Скупой Рыцарь, этот выживший из ума параноик, чахнущий над своим сундуком с валютой и камнями? Гражданин Корейко, питающийся одной репой в надежде дожить до лучших капиталистических времен, которые для него никогда не наступят? Старуха-процентщица, пользующаяся отчаянным положением озверевших от нищеты студентов? В общем, собирательный имидж богатого человека вырисовывается крайне отталкивающий - чаще всего это пожилой малопривлекательный субъект с тяжелым характером. А если и попадаются среди обеспеченных героев молодые, симпатичные скучающие бездельники вроде Онегина и Печорина (которые богатства своего просто не замечают, потому что оно досталось им с рождения), то и они кристальной чистотой нравственного облика похвастаться не могут.
Зато в пользу бедности говорит длинный ряд сопутствующих положительно окрашенных ассоциаций: богатство даже сейчас, по оставшейся с советских времен инерции, все-таки немножко видится как результат жадности и сквалыжничества, между тем как бедность чаще воспринимается как побочный эффект бескорыстия, и тем самым не то что не осуждается, а наоборот - приветствуется. К тому же богатство надо беречь, сторожить, защищать от бедных, которых вокруг значительно больше, чем богатых, а бедность не накладывает на человека никаких обязательств: бедняк свободен, как ветер, в любую минуту способный занести его куда угодно, к невероятным приключениям, о чем не может и мечтать богач, скучающий в своих каменных палатах среди ковров и хрусталя, которые он как человек ответственный не может бросить на произвол судьбы, становясь таким образом их пленником.
Примерно такая парадигма в отношении к богатству и бедности господствовала довольно долго и была не лишена удобства для не обремененных лишним имуществом беззаботных молодых людей, которым не приходилось прикладывать утомительных усилий по своей самопрезентации. Считалось, что молодость сама по себе - лучшее украшение хоть для юноши, хоть для девушки, и цветущая юность лишь выигрывает, будучи вставлена в скромную простую оправу, в то время как всевозможные цацки, золото и бриллианты, парча и бархат требуются скорее гражданам, тщетно стремящимся замаскировать тот прискорбный факт, что их былая физическая привлекательность уже подувяла. Однако с отменой советской власти, когда фраза «скромен в быту» была одним из обязательных атрибутов положительной характеристики, афоризм «Девушку украшает скромность» быстро был дополнен шуткой «… если нет других украшений». Как только населению официально разрешили обогащаться, не скрывая корыстных устремлений как чего-то постыдного, тут же стали закрадываться сомнения: а так ли уж хорошо быть бедным? И действительно ли всегда богатый богат потому, что обобрал бедных, а бедный беден, потому что все раздает людям? Что, если его честная бедность объясняется всего лишь ленью, а никакой не тягой к свободе и прочими обаятельными инфантильными чертами, которые так приятно наблюдать в молодых беспечных существах?
Существ этих, впрочем, на наших глазах становится все меньше: быть молодым в «нулевые» стало куда сложнее и напряженнее, чем в 1980-е и 1990-е с их спартанским аскетичным бытом. Страх выделиться своим внешним видом никуда не делся, остался прежним, однако теперь, чтобы его как-то заглушить, требуется гораздо больше сил: произвести впечатление своим богатством при полном его отсутствии все-таки труднее, чем с достоинством демонстрировать свою бедность таким же малоимущим окружающим. Скромно одетая советская молодежь тоже иногда встречала друг друга по одежке, узнавая по манере одеваться людей социально близких, «своих», нынешние же молодые люди обоего пола с почти маниакальной тревожностью порой всматриваются в одежду друг друга, стараясь вычислить, где подвох и на какую именно сумму (в смысле стоимости его прикида) пытается тебя обмишурить новый знакомый, притворяющийся более успешным, чем он есть. Нет большего позора для продвинутого молодого человека, чем быть уличенным в том, что его ботинки - из прошлогодней коллекции и куплены по сейлу, и нет большего удовольствия, чем поймать на этом мухлеже кого-то из своих приятелей. Постоянно заморачиваться на эту тему, должно быть, весьма утомительно, но это ощущение непрекращающейся борьбы за конкурентоспособность своего товарного вида придает общению современной молодежи куда большую остроту: желающие соответствовать лучшим образцам, «иконам стиля», модные молодые люди должны быть все время начеку, как разведчики в тылу врага, когда ошибка может стоить тебе репутации. Пособия о том, как преуспеть в жизни, на полном серьезе раскрывают один из секретов успеха: надо одеваться так, как будто ты зарабатываешь гораздо больше, чем на самом деле, но при этом не объясняют фокус - где взять деньги на эту одежду?
В этом смысле 1990-е представляются золотым времечком, когда и заработать можно было много и быстро, но соответствовать дресс-коду успешного человека было еще не обязательно, и пока не вошли в оборот анекдотические «малиновые пиджаки» как униформа «новых русских», быстро разбогатевшие молодые бизнесмены нередко позволяли себе нонконформистские заявления такого рода: «Я могу купить одежду любого качества и за любые деньги, но хожу все время в одном свитере, потому что мне так удобно». Теперь такие высказывания могут расцениваться лишь как желание сознательно поставить крест на своей карьере и заняться дауншифтингом, который в сознании 20-летних выглядит как синоним безнадежного лузерства. Парадокс ситуации «нулевых» заключается в том, что возможности для головокружительного шального обогащения заметно сузились, а требования к непременной наглядной демонстрации своего процветания заметно ужесточились: если ты не можешь заработать, это по нынешним временам само по себе не страшно и еще не обязательно значит, что ты тупой и ленивый лох, а вот если ты при этом не можешь одеться так, чтобы у сверстников захватывало дух от одной догадки о размере твоей зарплаты, вот тогда-то ты и получаешься самый что ни на есть бесперспективный неудачник.
Со временем расхлябанность девяностых обязательно вернется, но уже в новом качестве. И на новых основаниях. В европах увидеть миллионера в стоптанных сандалиях и растянутой футболке очень даже можно, а одетого согласно всем указаниям GQ и Esquirе - категорически нельзя. Нет там таких педантов. И даже не потому, что им «так удобно». А потому, что гламурный идеал широко шагнул в народные массы. Средний класс, составляющий не десять, а семьдесят процентов европейского населения, кардинально меняет ценности элиты. Выглядеть «как богатый» - значит быть средним. Мало кто из миллионеров станет гнаться за такой перспективой. Слово glamour для них - вообще-то смешное и невозможное, потому что у всех на устах. Культ бедности и духовности напрасно считают чисто русским. Франциск Ассизский, раздавший все свои именья, - вообще-то главный католический святой. Так что молодые люди, так боящиеся прослыть нищебродами, могут расслабиться. Лет через десять они непременно войдут в моду.
* ХУДОЖЕСТВО *
Андрей Ковалев
Побег невозможен
Михаил Рогинский: бедность и пороки современности
- Зачем, сынок, ты хочешь сдирать со стены такую прекрасную картину? В зимнее время я смотрю на нее и воображаю, что это настоящий огонь и в котелке настоящая баранья похлебка с чесноком, и мне становится немного теплее.
- Папа Карло, даю честное кукольное слово - у тебя будет настоящий огонь в очаге, настоящий чугунный котелок и горячая похлебка. Сдери холст.
В хамском новоязе есть такое выражение - «Ну, это искусство для бедных». То есть раз и навсегда установилась строго эгалитарная концепция, в рамках которой просто невозможно даже и помыслить о том, что художник может заниматься чем-то иным, кроме как удовлетворением эстетических потребностей правящих классов. Казалось бы, угнетаемые должны стремиться к искусству социальному, помогающему в освобождении от угнетателей. И напротив, классы господствующие должны поддерживать лишь искусство радостное и позитивное.
Но не все так уж и просто. С парадоксом столкнулись еще передвижники, которые обнаружили, что продвижение в народ искусства «о народе» сталкивается с серьезными трудностями, а реально это критическое направление поддерживают высшие классы в лице промышленного магната Павла Третьякова и венценосного семейства, лично контролировавшего закупки в Русский музей. Однако к послевоенному русскому искусству использованная в предыдущих абзацах риторика классовой борьбы в искусстве мало применима.
Нового «передвижничества» в пятидесятых и шестидесятых годах у нас не сложилось. Загнанная Сталиным в барак интеллигенция выработала слишком простую систему защиты. «Во всем виноваты проклятые большевики». Поэтому единственный выход - удалиться из этого страшного и мерзкого мира в царство грез и высоких дум. А критическое отношение к миру возможно только в виде критики режима.
Невозможно подвергать осуждению это доведенное до крайности манихейство. Оскар Рабин говорил своим зрителям о том, что они рождены для лучшей жизни, и посыл этот располагался вовсе не в барачном сюжете, а в сложной и изощренной живописи. Именно она и служила сигнификатом мира иного, свободного и прекрасного. Даже «маленький человек» Ильи Кабакова, мазохистически собирающий всякий семантический хлам и мусор, он тоже жив только осознанием того, что случайно попал в этот отвратительный мир - и когда-нибудь улетит из него.
Михаил Рогинский оказался изгоем в этом сообществе эскапистов. Eго знаменитая, слишком плотная, грубо материальная, метафизически инертная «Дверь» навсегда закрывает возможность входа в какое-либо иное измерение. Именно для этого Рогинскому и пришлось отказаться от Картины, которая всем Буратино оставляет надежду на исход в лучший мир. В каком-то смысле его «Дверь» есть ответ на утопическую телеологию «Черного квадрата». Надежды нет. Выхода нет. Но в карабасов театр мы не вернемся. Будем принимать мир таким, какой он есть. Сам Рогинский много раз повторял, что живопись сама по себе не существенна, а «работа ничего не значит, кроме самой себя».
Рогинский всячески отбивался от прилепившейся к нему формулировки «отец русского поп-арта». И дело здесь не только в том, что он живописал монументальные, очеловеченные «портреты вещей»: утюги, чайники и примусы. Но дело все в том, что только изувеченный распределительной системой советский человек был уверен в том, что лимонад в баночке, готовый супчик или бутерброд с котлетой есть несомненные признаки общества всеобщего благоденствия. Теперь-то мы догадались о том, что все это - знаки фатальной и неотвратимой бедности. Но есть и серьезное отличие: поп-арт - искусство утешения, ибо «Пепси-колу» пьют и президент, и последний безработный. То есть все хорошо, все идет по плану. Конечно, разгул тотального потребления есть знак вещевого апокалипсиса. Но это ведь тихий и какой-то неявленный конец света, заключающийся в беспрерывном прогрессе и росте качества жизни.
А у стоика и фаталиста Рогинского даже позитивные изменения не вызывают особого патетического энтузиазма. На картине с монументальным «Примусом» находится надпись - «Примус уже не нужен». Наверное, потому, что провели газ? Жизнь стала лучше, но все осталось по-прежнему, и непоколебимый философ бубнит: «Я так и думал. С этой стороны ничуть не лучше. Но всем наплевать. Никому нет дела».
Ничего не изменилось, даже когда Рогинский эмигрировал в Париж. Он так и остался хмурым и недоверчивым одиночкой, колорит его картин стал еще более мрачным, теперь их заселили обитатели пролетарских предместий и спальных районов. Люди бедные и заброшенные в царство тоски и безысходности. Даже сострадание в таком случае оказывается заражено каким-то пороком. Эта тяжеловесная и в то же самое время бестелесная масса даже и не знает о том, что страдает. И художник вовсе не отделяет себя от этого мира бедных людей, не взывает к неким высшим силам с просьбой о помощи. Люди просто толкаются в очередях, распивают на троих, покупают картошку. Все же высшее благородство - в признании мира таким, какой он есть.
И, как то ни странно, эта апология бедности никакого отклика в Европе не нашла. Наверное, потому, что из-за «железного занавеса» Рогинский выбрался слишком поздно, французские «новые реалисты», которые в шестидесятых начинали с апофеоза «бедных вещей», к концу семидесятых вошли в истеблишмент и занялись бесконечным самоповторением. Несмотря на свою «советскую фактуру», Рогинский был слишком левым для этой почтеннейшей публики. Левым в европейском смысле, точно таким же, как его европейские современники и коллеги. Именно по причине своей почвенной «западности» Рогинскому так и не удалось стать западным и интернациональным.
Своим Рогинского признали только люди девяностых. Правда, тогда искусство оперировало почти исключительно моделями сознания «новых» классов - от ларечников до банкиров, в которых яркие этикетки нарастающего консюмеризма сочетаются с адреналиновой тоской разборок по понятиям. Пыльный и депрессивный мир «старых», которые лишь поменяли дешевые скороходовские ботинки на столь же непритязательные турецкие штиблеты, так и остался в очередной раз забытым и не нужным никому. Больше некому было вспомнить о людях в серой одежде, неловко и затравленно жмущихся по серым и замусоренным задворкам современного общества. Кроме Михаила Рогинского.
Великий художник умер в парижском хосписе, то есть больнице для бедных. Как он сам говорил, лавров себе не стяжал.
Денис Горелов
Ворчали старики
«Игры дьявола» Сиднея Люмета. «Мечта Кассандры» Вуди Аллена
Было, Зощенко утешал разгневанного Шварца.
В хорошие, говорит, времена люди хороши, в плохие - плохи, а в ужасные - ужасны.
Шварц просветленно прослезился.
Добавим же: а в никакое время и люди никакие, причем повсеместно, а не только у нас. И аршинные злодейства выглядят плоско, и снимают о них рядовые широкого экрана картины, вроде пожатия плечами: вон оно теперь как.
Штука в том, что мощные старики Люмет и Аллен один на 84-м, другой на 73-м году жизни замутили схожие сочинения о современной обоим обыденной человеческой низости, заурядном гадстве и мыслеблудии. И если Люмет пристально рассматривал людской порок и собачьи полдни на протяжении последнего полувека, то у Аллена это всего вторая после «Матч Пойнта» оплеуха азартному юношеству - есть все основания говорить о перемене ракурса, тем более что, кажется, впервые его скупые телетитры идут белым по черному, создавая вполне гнетущее впечатление.
Обычно увенчанные праотцы что в Голливуде, что в родных пенатах на склоне лет благодушествуют, снимая импотентные сказочки о том, как старенький у молоденького отбил красу-девицу, и не избежали той беды ни Чаплин, ни Лоузи, ни сам Эльдар свет Рязанов. Наблюдать же озверевшего дееспособного деда приходилось, право, нечасто - на память приходит разве Робер Брессон, который в своем отвращении к человечеству с каждым фильмом опускал камеру все ниже и ниже, пока в последних картинах не начал рассматривать героев где-то на уровне ступней. Когда у двух аксакалов выходит на двоих третий фильм о славных парнях, поправляющих свои финансовые дела с помощью убийства, - видно, что взрослых мужчин припекло по-настоящему.
С названиями все тоже далече от душевного равновесия. Конечно, «Играми дьявола» фильм Люмета называться не мог - такие помацанные заголовки фильмам выдумывают только в русском прокате (заработаю - объявлю премии за головы тех, кто меняет Primus на «Мой первый любовник», а «Восточные обещания» - на «Порок на экспорт»; передушу гадов). В действительности картина зовется «Пока дьявол не знает, что ты мертв» (идиома такая: мол, у каждого покойника есть полчаса, пока…). «Мечта Кассандры» - имя яхты, купленной в прологе двумя ушлыми братцами себе на беду; как злосчастный «Бумер», приносящий неправым обладателям неминучую погибель.
У Люмета братья Итан Хоук и Филипп Сеймур Хоффман грабят родительскую ювелирную лавку и зачищают хвосты. У Аллена братья Коля Фаррел и Ваня Макгрегор по наводке казнокрада-дядюшки мочат свидетеля, причем делают это в Лондоне - очевидно, в Штатах на такой сюжет денег не наскреблось; нормально - «Матч Пойнт» был тоже типа про англичан. Аллен на глазах дублирует метаморфозу помянутого Лоузи, ставшего на излете маккартизма из американских английским режиссером. Ломая тем самым схему одностороннего движения «Острова - Новый Свет».
Не суть.
Суть в том, что приходится со всем прискорбием признать: длительное демократическое правление приводит к постепенному свертыванию и угасанию религии - ибо религия есть система априорных аксиоматических запретов, мешающих гармонически развитой личности жить настоящим, верить в мечту и ходить за «Клинским». Хроническую окказиональную набожность Соединенных Штатов следует отнести к последствиям долговременной оппозиции с безбожной империей зла в нашем лице. С исчезновением полюса холода и ростом жирового защитного слоя вера в «можно» и «нельзя», «хорошо» и «плохо» размывается даже в США, последнем бастионе благонравия. На верхнем витке преуспеяния человек возвращается к животному миру инстинкта, иногда (в том числе у Аллена) мучая себя классическим вопросом революционных бомбистов-нигилистов: «А что, если Бог - есть?»
Зло с добром в постиндустриальную эпоху мешаются до полного тождества. Сегодня нет нужды быть великим артистом, чтобы играть одновременно богов и монстров. Достаточно обаятельной гагаринской улыбки и ямки на подбородке - той подлой досуговой фотогеничности, обложечного сексапила и сиятельного потребительства, куда без помех закачивается любое содержание. Хоук, Фаррел, Макгрегор, вся эта банда Деймонов, Броснанов, Маклахленов и прочих водителей для Веры в полтора счета переходят с чудных парниш на мега-упырей, ни на йоту не меняясь в лице. На дне великих артистов Де Ниро, Борисова, Николсона, Ульянова, недавно примкнувших к ним Панина и Ди Каприо всегда сидел укрощенный бес, объезженное чудовище, отпускаемое на волю в требующих того ролях. Их твари, их праведники, их змеи и пророки были масштабными личностями, соразмерными идее человекобога и человекобеса. Внутри подающей надежды молодежи из вчерашних бэбистаров нет ничего, кроме солнца, инстинкта и легко читаемого восторга от самих себя; предтечей их амбивалентности можно считать среднего, но крайне показательного для времени артиста Ричарда Гира, а ролевой моделью - малевского Лакомба Люсьена, что шел в партизаны, а вышел в гестапо, потому что так фишка легла. Коллектив был дружелюбней.
Гонять на ремонтируемых в автомастерской «ягуарах» и болтать с телками о преимуществах спортивных моделей.
Напропалую играть на чужое.
Хапать дешевые и все равно безвозвратные кредиты под залог отцовской жилплощади, обваливая в конце концов ликвидность и банковскую систему.
Кататься на яхте.
Зачищать хвосты.
Вот краткий совокупный портрет «поколения постхристианства», о котором давненько судачат вздорные старики.
В России уже косяком пошли фильмы, на которых мучительно ждешь, когда же этих солнечных деток наконец начнут убивать. Возможно, это не входило в планы режиссеров «Жестокости», «Кремня», «Тисков», но единственный отрадный момент их картин - когда их отвязных и чумовых героев долго и усердно бьют ногами. Это вставляет. Лично я аплодировал, как марвихерша с малины «Черная кошка» при избиении жадного Вовы: «Бис, бис».
Просто Марине Любаковой, Валерию Тодоровскому, Алексею Мизгиреву лет слишком мало, чтобы видеть в своих героях не запутавшихся и переувлекшихся накопительством перцев, а реальную угрозу человечеству.
Люмету и Аллену достаточно. Им помирать скоро, а покоя нет.
И вот уже зреет, доходит, наконец, фильм, в котором, вопреки всем голливудским канонам, подлый душегуб не получит по заслугам, а доживет сытную и безбедную жизнь. На смену формуле «грех - воздаяние» и «преступление не оплачивается» давно просится нечто более современное, продвинутое и «жизненное».
Как говорили на эрнстовском ТВ двенадцать лет назад:
«Все у Вас получится».
Максим Семеляк
Над пропастью в Дарджилинге
Преодоление Уэса Андерсона
Холден Колфилд тоже уважал дорогие чемоданы.
Родители, правда, покупали ему чемоданы Марка Кросса, но надо полагать, что Луи Вюиттон устроил бы мальчишку в не меньшей степени. Именно с вюиттоновским багажом путешествуют великовозрастные мальчишки в новом фильме рослого техасского уроженца Уэса Андерсона «Поезд на Дарджилинг». Уэс Андерсон - это Мартин Скорсезе наших дней; по крайней мере, так полагает сам Мартин Скорсезе. По-русски новое кино еще называют «Отчаянные путешественники».
«Поезд» по диджейски проворно сводит воедино два расхожих сюжета - похождения мудаков и паломничество в страну Востока. Какого-то третьего и самостоятельного сюжета из этого слияния не возникает; просто три фрустрированных брата-негодника - похотливый (Шварцман), пижонистый (Уилсон) и нервный (Броуди) - отправляются поездом по Индии в поисках просветления, а также самих себя. Быстро выясняется, что ищут братья не столько абстрактных самих себя, сколько вполне конкретную маму, которая скрылась от мира в гималайском монастыре. Мама визиту детей не слишком рада - в свое время она даже не явилась на похороны их отца. По дороге недружные братья попадают в разнообразные переделки, ни одна из которых, впрочем, не заслуживает ни пересказа, ни даже улыбки - кроме, может быть, момента кражи ботинка стоимостью три тысячи долларов. В какой-то момент начинаются прямо-таки коэновские дела в дурацкой стилистике «О, где же ты, брат?», только вместо стонов хиллбилли - писк Болливуда.
К словам в этом фильме нечего цепляться, поскольку они пусты (вопрос: «Почему ты такой странный?», ответ: «Мне надо подумать» etc); к повествовательной технике - тоже; трио главных героев слишком скоро становится невыносимым глазу, и остается следить разве что за музыкой, реквизитом и эпизодическими появлениями тех или иных лиц и тел. Расписные чемоданы, нанороль Билла Мюррея, песня редкого и восхитительного Питера Сарстедта (за это Андерсону спасибо) и голый, нежно подернутый целлюлитом зад Натали Портман - вот, кажется, самые запоминающиеся клочки этого фильма.
«Поезд на Дарджилинг» нелеп, тем не менее он заслуживает пристального изучения в рамках эволюции Уэса Андерсона - человека, который давешней «Семейкой Тененбаум» зарекомендовал себя одним из самых понимающих манипуляторов нового киновека. С этой «Семейкой» ситуация была примерно как с первой пластинкой The Velvet Underground - на последнюю, по набившему оскомину преданию, купилась всего тысяча человек, зато каждый впоследствии записал собственную. Фильм о чарующих дрязгах в семье промотавшегося адвоката пробрал немногим больше народу, но каждый, держу пари, открыл в себе по прочтении финальных титров столь лакомый и пронзительный невроз, что душевного оздоровления уже не слишком впредь и хотелось. Как было сообщено в «Бесах»: «Степан Трофимович сумел дотронуться в сердце своего друга до глубочайших струн и вызвать в нем первое, еще неопределенное ощущение той вековечной, священной тоски, которую иная избранная душа, раз вкусив и познав, уже не променяет потом никогда на дешевое удовлетворение».
Андерсон определенно - сумел дотронуться.
В каком- то смысле его невинная полушутейная сага для нулевых годов оказалась коварнее самого «Догвилля». Испепеляющая наивность всегда опаснее шоковых парадоксов. Она долговечнее и незаметнее -Андерсон всегда строил свои фильмы таким образом, что изящество в лихие моменты заменяло ему искренность и наоборот. Сняв «Семейку», Андерсон словно бы открыл некий ящик Пандоры, внешне больше похожий на чемодан с безобидным фамильным скарбом. Когда содержимое выпало, то под песенки Clash и Нико в мир провалились колкие ключевые вещи - страхи под личиной смешков, комплексы в виде бравад и боли, принявшие форму мечты. Куда приводят эти мечты, мы более или менее знаем по таблоидам - печальный американский музыкант Эллиот Смит, под чью песню «Needle In The Hay» герой щедро и страшно полосует себе руки лезвием, впоследствии сам пропорол себя насмерть. В прошлом году пытался наложить на себя руки Оуэн Уилсон, соавтор сценария «Семейки» и исполнитель одной из главных ролей - неуспешно, по счастью.
После «Семейки» Андерсон снял «Водную жизнь» - неплохой и неважный фильм, в котором все неприятности были остроумно свалены на акулу. Это был своего рода отвлекающий маневр с бразильскими переложениями Боуи, знакомыми все лицами и смешной шуткой в исполнении Уиллема Дефо на тему самоопределения (которую потом практически в ноль скопирует Гармаш в к/ф Н. С. Михалкова «12»).