- Есть мнение, что салоны умерли со смертью советской власти - некому стало себя противопоставлять и не от кого отгораживаться.

- Э, нет. Нельзя все сводить к одной политике, да она здесь и ни при чем. Салоны были убиты клубами. Незачем стало сидеть по квартирам, когда можно всем вместе встретиться в клубе. Незачем искать чьи-то хоромы, когда есть хоромы общего пользования.

- И только?

- Не только. Есть еще один важный фактор. В салонах деньги не играли никакой роли, можно было жить вообще без денег. А в клубной культуре стало стыдно быть бедным.

* ГРАЖДАНСТВО *



Евгения Долгинова

Ревнитель

Жизнь и смерть одного музея

I.

Имя обязывает: «Общество ревнителей старины Стрельны». Ревнители - не любители, у них не хобби какое-то там - у них долг, и миссия, и задача, а в глазах сухой аввакумовский пламень. Руководитель общества Олег Павлович Вареник, 63 лет, бывший инженер, бывший депутат районного собрания, создатель общественного музея «Морская Стрельна», за четыре часа разговора и глотка чая не выпил - не до баловства, все говорил про музей да про князей, про ментов да про Господню помощь, не оставляющую его в самые роковые моменты его священной борьбы с «бандюганами» за сохранение материальной памяти любимого города.

Кажется, дай ревнителям волю - и потребуют церковной канонизации всех общественно местночтимых. Вот, например, священные даты: 130 лет со дня рождения Матильды Кшесинской и 100 лет со дня рождения натурщицы Елены Григорьевой, модели кустодиевской «Русской Венеры». Что связывает этих дам - первую грацию империи и розовую, как помадка, парную мещаночку с березовым веником над лобком? Обе жили в «милой Стрельне» - «наши», родные, наша гордость и краса. Поэтому электрический столб с дачи Кшесинской Олег Палыч выкапывал собственноручно, в одиночку, и неистово заговаривал зубы нетерпеливому шоферу грузовика, чтобы только не уехал, дождался. «В Константиновском дворце, - говорит возбужденно, - керосинками освещались, а на даче и в саду Матильды была полная электрическая иллюминация! Первая электростанция в Стрельне!» Первая. В Стрельне. Сакрально? - Сакрально!

И пусть Леличка Григорьева всю взрослую свою жизнь прожила в соседнем Петродворце, но к Кустодиеву-то она ходила из Стрельны, отсюда же и уезжала в 1926 году на юга с задачей накушать тело, ибо художник нашел будущую модель «постноватой» и дал денег на откормочный тур. Стрельну она любила нежно, выйдя на пенсию, делала искусственные маки и посвящала стихи улице Труда: «Погустели у деревьев ветви, заросли окраины травой, до чего ж уютен и приветлив переулокдетства моего». Где же делать Леличкин музей? - в баньке, конечно же, на берегу Ижорки (речки, какой надо речки! - прославленной еще Михаилом нашим Юрьевичем в стихотворении «Уланша»); банька, правда, пока в проекте, но мелодекламация с последующим посещением парной и купанием уже запланирована. А Лермонтов, а последняя любовь Тараса Шевченко Гликерия Полусак, а новосвященномученик Измаил, а Блок, а «гуманный внук воинственного деда» Александр Аркадьевич Суворов (всех не упомнишь)? - не говорим уже про пышные аристократические кусты Орловых и Львовых, про великого князя Константина Николаевича, с которого и началось процветание полузаброшенной Стрельны, этого недо-Версаля. И вот про каждого, про каждого почти выдающегося или героического стрельнинца написана книжечка - брошюрка, отпечатанная на принтере, томов премногих тяжелей, потому что «издано за счет семьи автора» (так щемяще!). Жанр - народное литературо(крае)ведение, интонация взволнованно-патетическая, слог без пяти минут одический («Открылась необычайно женственная фигура богини с округлыми плечами, трепетно-нежной грудью, стройными бедрами, крепкими ногами, струящимися божественными золотыми волосами. Стыдливый девичий жест руки с веником… Борис Михайлович был счастлив».) В музее же работали соответствующие тематические экспозиции.

II.

Нет, не бродить, не мять в кустах багряных, не увидеть нам больше этих экспозиций. Я приехала в Стрельну по грустному делу: общественный музей «Морская Стрельна», главное детище ревнителей, захвачен и разграблен, как выражается Вареник, «бандюганами», территорию стерегут злые собаки, суды занимаются саботажем, а почтамт злостно теряет заказные бандероли на имя генпрокурора Чайки вместе с уведомлениями об их доставке.

Олег Палыч обрадовался оказии в Москву, попросил передать в окно Генпрокуратуры, на Большой Дмитровке, но сначала прочитать.

Прочитала. Увидела несчастье, гордыню, безнадежность и воронку сутяжного омута. Уж сколько правдоискателей, отважных «маленьких людей» упали в эту бездну, выбрали жизнь, проходящую от «суда по опротестованию отказа принять заявление о незаконном отказе» до «жалобы на процессуальные нарушения при рассмотрении жалобы о процессуальных нарушениях», - суть тяжб все мутнее, годы как птицы, сор казенных присутствий осыпается в каждый борщ, а сдаваться нельзя, последний дюйм, наше дело правое. Дело его, похоже, правое, но никому от этого не легче.

Листая 63 страницы приложений, я почему-то упорно вспоминала финал одной варениковской же краеведческой работы. На добром десятке страниц и не без конспирологической страсти доказывая, что на даче Кшесинской наличествует клад, он резоннейше вопрошал: «Теперь, чтобы найти клад на даче в Стрельне, необходимо ответить на вопрос: ГДЕ ЖЕ ЗАРЫТА СОБАКА?»

И сам себе отвечает: «Этого в настоящее время точно не знает никто».

III.

Олег Палыч родился на Урале, после армии захотел огней большого города и оказался в Ленинграде, на знаменитом Кировском заводе. Женился, работал, учился в Технологическом институте, получил коммуналку на улице Шкапина (и живет в ней по сей день, с супругой Верой и двумя детьми) - и наверное, прожил бы жизнь среднестатистического советского итээра, когда бы не случилась ему однажды путевка в заводской профилакторий.

Профилакторий находился в Стрельне.

«Прекрасное пленяет навсегда», - сквозь тусклое, приземистое советское предместье, сосредоточенное вкруг танкового завода, он рассмотрел Стрелинскую мызу, дамбу, далеко уходящую в море, необыкновенной элегичности морской ландшафт, паруса, облака, небо, остатки торжественного парка, останки Константиновского дворца, - тени и контуры других форм жизни, руинированные свидетельства другой жизненной среды и уклада. Культурный шок, непреходящее очарование, вечная любовь, пожизненная страсть. Вареник стал приезжать в Стрельну на выходные и был счастлив уже дорогой - полчаса на электричке, полчаса пешком через волшебный парк до здания ОСВОДа. Более того - он, простой рабочий человек, можно сказать, лимитчик, стал настоящим яхтсменом и владельцем личного плавсредства.

Как? А как положено человеку с головой и руками: «сделай сам». Поделили с братьями деньги за проданный отцовский дом - и на свою долю Олег Палыч смог выкупить корпус списанного катера. Долго, много и упорно ремонтировал его, достраивал и обустраивал. Закончил школу судовождения, изучил паруса, реи и всякие прочие шпангоуты - и через несколько лет на парусной яхте «Павел» («В честь императора?» - «Нет, в память отца моего») отправился в большое самостоятельное плавание. Начинал с Ладоги (шторма, холода, коварства!) - побывал, уже после перестройки, в Швеции. Все эти годы он исследовал Стрельну - на вкус, на зуб, на цвет, опять на зуб - стихия краеведения захватила его с головой., глаза разбегались от экспонатов. В конце 80-х, в годы баснословных всевозможностей, он, энтузиаст-собиратель, стал собирать раритеты.

В 1996 году в заброшенном здании ОСВОДа на Пристанской улице открыли музей «Морская Стрельна» со странным статусом «общественный». Бросовая земля, ни копейки из бюджета, - чего ж не дать? Самостийный музей фигурировал во всех буклетах и проспектах, принимал несколько тысяч человек в год, жители несли свои находки, коллекция музея была замечательно эклектична: адмиралтейские якоря не конфликтовали с обычными рыболовецкими, налоговые камни с пристани дамбы сочетались с памятником советским разведчикам-подводникам и огрызками кшесинской роскоши. Находилось место и советскому пляжному китчу - туристы любили фотографироваться у четырехметровой бутыли с надписью «Водка - гибель на воде», очень смешно, конечно, прямо ухохотаться. Экскурсии аж по тридцати темам проводились бесплатно, но музей охотно принимал пожертвования, Вареник продавал свои книжечки (Пушкинский Дом, говорят, дрожит и бледнеет при имени Вареника), а когда доставали итальянский катер Gas, затопленный у дамбы в 1944-м, город три дня пил и гулял. Но годы, как говорится, шли - и питерские пригороды наливались новым временем, пряным самоощущением «элитности». В газете Петродворцового района теперь так и пишут: «У нас, на второй Рублевке…» Музей - одноэтажное здание сарайного тона - оказался в эпицентре новой стрельнинской амбиции.

IV.

История музея после миллениума - любопытная метафора взаимоотношений «народного» и «державного». В гибельные девяностые общественное начало - энтузиазм, подвижничество, социальное творчество - дышало и развивалось; в жизнестроительных нулевых встают заборы и частоколы, на воротах череп, «не влезай - убьет». Убивает не бюрократия, а новая стилистика, несомасштабность. Осиновый кол под фундамент народного музея забили два знаковых события - «зоолетие» 2003 года и саммит-2006. В 2003-м все кипело и строилось, а на улице Пристанской - шанхайчик, старое здание. Вердикт - сносить. Тут и выяснилось, что музей никто и звать никак. Общественное значит ничье, а ничье значит государственное. Сначала пытались по-хорошему: предупреждения, извещения, визиты милиционеров. Городской КУГИ (комитет по управлению государственным имуществом) подал иск о выселении музея - точнее, Вареника хотели выселить за незаконное проживание в нежилом помещений. Пришел полковник, говорит: сворачивайся, переезжай в Дом культуры.

«Я говорю: вы чего? Тут работы на полгода, нужна опись имущества, это же музейная ценность! А кто арендную плату будет платить Дому культуры? Повезли меня в суд. Зампред районного суда говорит: ты там живешь? Я говорю: что за вопрос, ваша честь, - живешь или работаешь? Ваша честь, вот ты сама живешь в данный момент времени или не живешь?» Закончилось, однако, вегетариански: Вареника отпустили, а он сделал ремонт здания - все покрашено, взгляд не оскорблен, ну и ладно. А еще через три года его из здания выманили, можно сказать, хитростью: попросили ровно на неделю, на время саммита, прикрыть музей, особый режим, все такое. Он и прикрыл - и все. И с 6 июля прошлого года ноги его в музее не было.

Ну и в общем-то ничьей ноги не было. Потому что улицу Пристанскую, на которой музей, украли не только у Вареника, но и у всех жителей Стрельны.

Вот так вот: взяли и отгородили забором треть улицы. Администрация санатория «Стрельна», как бы уже не принадлежащего Кировскому заводу, распорядилась не пропускать людей к единственному в городе пляжу и купальням. Другого выхода к воде у горожан нет - приходится идти в обход больше километра, по грязи, по камышам.

Почему не пускают? По устному распоряжению главврача Дроздова, ответствует безмятежная охрана. Слушайте, какого черта, при чем здесь главврач санатория, если музей вообще не стоит на арендованной им территории? «Не положено», - говорят они.

Горожане долго злопыхали, маялись, наконец собрали подписи, в ноябре суд постановил - открыть проход, набережная и улица не могут быть сданы в аренду. Но как же, как же. Арендаторы подали апелляцию в городской суд. Граница по-прежнему на замке.

V.

Я позвонила замдиректора санатория «Стрельна» и спросила, могу ли я, с любезного ее дозволения, осмотреть музей «Морская Стрельна».

- А кто вам сказал, что там вообще был какой-то музей? - ласково пропела А. Д. Ипатьева.

- Альбина, - сказала я не менее ласково, - Дмитриевна! Это вообще-то медицинский факт. Отсутствие статуса не означает отсутствие музея.

- Какой музей, если экспозиция никакой ценности не имеет! - твердо сообщила она. - Так постановила комиссия. А пустить я вас не могу, потому что он опечатан КУГИ, а не нами.

- А здание-то чье, кому принадлежит, на чьем балансе?

- Ни на чьем балансе, хозяина у него нет, вопрос решается.

- Где я могу получить информацию?

- Не знаю. Обращайтесь в райисполком, - сказала Альбина Дмитриевна.

Куда- куда?

Это как если бы в Жуковке какой-нибудь стояли беспризорными 74 квадратных метра недвижимости у самой воды - налетай, риэлтор.

VI.

Вареник принял трудное решение: единственный способ сохранить музей - подарить его другому музею. Уйти под крыло. Ни должностей, ни денег ему не надо - только пусть сохранят якоря и постаменты, опоры и флаги, бутылки и двухсотлетние кирпичи с фирменным стрельнинским тиснением.

- Пишу письмо губернаторше: возьми ты мой музей, Христа ради - и переписку 40 листов. И Пиотровскому то же самое. Ни ответа ни привета. Ладно, иду к президенту. Пишу: Владим Владимирыч, многоуважаемый! Ты, как Петр Первый, Стрельну возродил - возьми и мой музей! И что вы думаете - вице-губернатор мне сразу отвечает: да, надо сохранить, хотят, значит, передать нас в Ломоносовский краеведческий музей на правах филиала, ждите, приедет комиссия.

В марте прошлого года приехала. Помимо чиновников от культуры, там были и эксперты из других музеев. Нетрудно догадаться, что Вареник и комиссия друг другу не понравились.

- Одна - из музея Ленина, другая - из шалаша в Заливе. А у нас-то здесь - великие князья. Ну и как мне с ними разговаривать?

Охрана посторонилась. Дорвавшийся до музейного двора (фактически - вернувшийся на родину) Вареник обнаружил следы неслыханного вандализма. Двор музея был заставлен топливными цистернами и прочим хламом, принадлежащим водно-спортивной базе и частному предпринимателю Полежаеву. «Венок с памятника никчемно валяется на земле». Двадцать якорей пропали бесследно, исчезла «Водка - гибель на воде», и в грязи, в дерьме, в непотребстве, как пьяная старая шлюха, валялась перевернутая балюстрада, да, балюстрада причала дачи Матильды Кшесинской (уф, сколько падежей). Потрясенный надругательством, Вареник немедленно потребовал от комиссии составить акт о разрушении наружной композиции. А комиссия сказала бездушно: да ну, тут нечего смотреть, открывай давай, мы замерзли.

Мир встал на дыбы, а они, понимаете ли, замерзли.

Вареник разозлился и ушел в часовню, что в двадцати метрах. Комиссия покричала в спину, вызвала администрацию, приготовились пилить замок. Вареник стоял в часовне и от негодования не мог вспомнить слова молитвы. «Нету молитвы - вылетела. И в этот момент слышу голос - оттуда, сверху голос: „Не ходи ты туда, пускай сами пилят. И отстранись от зла“. И что вы думаете? - у них болгарка отказалась пилить. И они не стали пилить, а начали составлять акт. И тогда я успокоился, пошел на почту и отбил телеграмму Владим Владимирычу».

Он верит, что будет ответ.

VII.

В сумерках мы стоим на круглом мостике на Отводном канале, там, где он выходит в залив. Прямо - туманное море, справа - роскошный пресс-центр Дворца конгрессов, по левому берегу - яхты в разноцветных попонках, огражденные от граждан сеткой-рабицей с вывеской «Проход запрещен. Злые собаки». Флаги яхт развеваются на отдельных белых флагштоках, пытаюсь прочитать название, на полотнищах только фрагменты: «Аква…», «Гранд…» - фу, как неоригинально.

За яхтами виднеется башенка «Морской Стрельны».

Граждан не пропускают к морю.

Море теперь не для граждан. Оно для катеров и яхт.

- Тут это - яхты стоят дорогие, - говорит молодой сонный кавказец. - Мало ли чего вы с ними сделаете.

- Здесь Лермонтов впервые увидел море! - вдохновенно сообщает Вареник.

- Закрытая территория, - вяло вторит другой секьюрити. - В обход, в обход.

- Сюда на трамвае приезжал Александр Александрович Блок, устав от своих домашних. Вон там он сидел целый день, думал, рефлексировал, приходил в себя… А через два месяца - умер!

В сумке у меня папка для прокуратуры, где Вареник требует возмещения ста семидесяти пяти тысяч рублей материального ущерба, нанесенного наружной экспозиции музея.

Музея, не существующего на бумаге, не признанного, отмененного за какой-то высшей ненадобностью, нелепого, прекрасного, теплокровного, по-настоящему исторического и слишком человеческого для нового гербового ландшафта.

Где же зарыта собака? - вспоминаю я страстный варениковский вопрос.

А вот они и выходят из-за забора, собаки.

Живые. Сытые. Очень спокойные.

Олег Кашин

Системное наложение

Махачкала-2008: без света, тепла и воды

I.

В это время года в Махачкале темнеет после пяти. Значение слова «темнеет» здесь до неприличия буквально - если свернешь с центрального проспекта (Расула Гамзатова, бывший Ленина) налево, в сторону гор, попадаешь в абсолютную черноту, в которой даже фары проезжающих автомобилей выполняют единственную функцию - их свет дает понять, насколько здесь темно. Не горят фонари, нет света в окнах. Заходи в любой дом, в любой подъезд и ищи людей. Их не видно, но они, конечно, есть - куда им деваться.

«Есть кто живой?» - дверь этой квартиры не заперта, и я прохожу в темный коридор, стараясь вести себя как можно более шумно, чтобы хозяева не подумали, что в их квартиру входит злоумышленник. В конце коридора едва заметный свет - ну да, конечно, свеча. Свеча стоит на столе, у стола сидит закутанный в одеяло старик в очках с толстыми стеклами и вязаной шапочке. Инвалиду войны Сайдуле Алиеву - 83 года. Света, а также отопления, горячей и холодной воды в его квартире нет с начала декабря.

- Что у нас случилось? - вопрос «Что случилось?», может быть, звучит достаточно глупо, но старик ничему не удивляется, отвечает обстоятельно. - Чтобы это понять, нужно понимать, какие у нас традиции. А традиции у нас такие, что на всех должностях сидят сыновья. Так принято: если папа был председатель райисполкома, то сын тоже будет главой района. Если папа был в горисполкоме начальником ЖКХ, то и сын будет начальником ЖКХ в городской администрации. Ничего не умеют, ничего не знают, но кем им еще работать, если не на месте отцов. Власти нет совсем никакой. Звоню на горячую линию президенту республики, рассказываю - нет света, нет отопления, нет воды. Меня спрашивают - «Поясните, в чем конкретно состоит ваша проблема». Я им говорю: «Все вы одним жиром мазаны!» - и трубку бросил. Звоню в прокуратуру. В нормальном городе, если такое безобразие происходит, нужно дело возбуждать. Дежурный прокурор мне говорит - «Дело вам не поможет, выходите на площадь». А как я выйду на площадь, мне 83 года?

На улицы махачкалинцы действительно выходили - несколько раз в течение января. Несколько раз они перекрывали проезжую часть - на Гагарина и на пересечении улиц Ярагского и Аскерханова. Во время последнего стихийного митинга на улице Гагарина строили баррикады - из соседнего скверика принесли скамейки и мусорные баки, расставили посреди улицы. Заодно побили пятнадцать стекол в здании теплосети. Такие меры - наиболее эффективны; тот прокурор - не подстрекатель, а реалист. После каждого митинга к людям приезжает кто-нибудь из мэрии, переписывает адреса и называет время - например, завтра в пятнадцать часов свет у вас включат. И действительно включают. Но это только если выйти на улицу. Кстати, почему махачкалинский ОМОН не разгонял демонстрантов?

- А что они, своих будут бить? - старик Алиев, кажется, всерьез удивлен. - У нас так не принято. Да и живут все милиционеры здесь же, в наших домах. У них тоже нет света, и они тоже разделяют справедливость требований.

Единственное, с чем не было перебоев ни на один день - это газ. Газ спасает жителей улицы Гагарина от окончательного замерзания. В квартире Раисы Ахатовой на кухне горят все четыре конфорки, открыта духовка. Раиса тоже кутается в одеяло, даже в два - одно наброшено на плечи, второе обмотано вокруг спины. У Раисы рак позвоночника. Она неделю как вышла из онкодиспансера, где ей делали операцию, но не смогли удалить опухоль и отпустили домой умирать. Последние недели своей жизни Раиса Ахатова дышит газом.

- У меня дочка врач, приходит, уколы делает, и сотовый носит к себе на работу заряжать. Я звонила в горадминистрацию, мне говорят: «Потерпите, это остаточные явления того еще периода». Какого периода? «Девяностых и советской власти». Да как им не стыдно. Даже в девяностые у нас такого не было, о советской власти уже молчу. В школах света нет, в поликлиниках света нет. Живем, как прокаженные, как дети подземелья. Ходили с соседками в домоуправление, просили: «Помогите, пожалуйста!» А там такой мужик сидит, толстяк, и так спокойно отвечает: «Дорогие мои, ну чем же я вам могу помочь?» Я ему говорю: «Мне умирать скоро, врач сказал. Почему я должна умирать в темноте?» А он мне: «Не задерживайте, я работаю». Работает он, а!

Ахатова живет над квартирой Алиева. Выхожу от нее, спускаюсь, вижу - к старику заходит еще какая-то женщина в одеяле. Женщину зовут Гуля Кунбутаева. К Сайдуле Алиеву она ходит за свечами.

- Как свет исчез, в магазинах свечи подорожали - были по пять рублей, стали по десять. В два раза. Мы с Сайдулой покупаем по очереди, сегодня его очередь. Сайдула, давай свечку.

Белые парафиновые свечи сегодня в магазине уже закончились. Сайдула купил красных, толстых. «Не волнуйся, Гуля, от них тепла больше». Гуля недоверчиво крутит свечку в руках:

- Знаете, как пахнет горящая свечка? У нее очень сильный запах. Когда со свежего воздуха придешь, этого не замечаешь, а когда часами с этой свечкой сидишь, просто задыхаешься. У меня же еще и астма, иногда бывает совсем невозможно. Специально кашляю на свечку, она гаснет, и я сижу в темноте.

На последнем митинге жильцы собирали подписи за отставку мэра Махачкалы Саида Амирова. Гуля подписала, Сайдула отказался.

- Что толку Амирова гнать? Собака уйдет, волк придет.

II.

«Фальшивые выборы - гнилая власть!» - плакат с таким лозунгом самокритично выставлен в окне первого этажа махачкалинской мэрии. На самом деле это окно занимают арендаторы из республиканского комитета компартии, а сама городская власть проблемой энергоснабжения обеспокоена всерьез - к концу третьей недели народных волнений мэр Амиров создал оперативный штаб во главе со своим заместителем Абдурахманом Гусейновым. В штабе работает «горячая линия», по которой каждый махачкалинец может позвонить и пожаловаться на перебои со светом и отоплением. Видимо, поэтому телефон в кабинете вице-мэра Гусейнова выключен, и ни поговорить с ним, ни попасть на прием к нему невозможно.

- Людей не хватает, некого на телефон посадить - жалуется вице-мэр, в недавнем прошлом - университетский профессор, а теперь - лучший муниципальный служащий года по версии какого-то всероссийского муниципального союза. Мы встретились наутро после моих разговоров со стариками с улицы Гагарина, и я рассказываю Гусейнову о том, что видел и слышал накануне.

- На Гагарина? - Гусейнов удивлен. - Этого не может быть, мы там уже три дня как все исправили.

Звонит кому-то: «Салам алейкум! А что, на Гагарина тот фидер запустили? Ага, спасибо», - и удивленно повторяет уже мне:

- Говорят, запустили, все работает. Ладно, съезжу к ним вечером.

По версии главы оперативного штаба, события в Махачкале развивались так. В апреле местный филиал РАО «ЕЭС» начал веерные отключения потребителей из-за неуплаты. В городе 900 подстанций, все изношенные. Веерные отключения для такой системы - многократное воздействие, увеличивающее риски сбоев. Сбоев, впрочем, могло и не быть, но в октябре и декабре на Махачкалу обрушились ураганные (более 29 метров в секунду) ветры. Ветер рвал провода. Потом с 1 по 31 декабря непрерывно шли дожди, причем если в первые три недели просто моросило, то с 24 по 28 декабря выпала месячная норма осадков. 60 процентов кабелей оказалось в воде. Потом выпал снег («Все еще радовались - как здорово, будем Новый год со снегом встречать») и ударили морозы - до минус 23. Эти 60 процентов кабелей, проложенные в начале семидесятых, начали лопаться.

- Я понимаю, что это звучит как анекдот, - вздыхает вице-мэр, - но правда всегда выглядит нелепо. Если бы между дождями и морозами была пауза хотя бы в десять дней, ничего бы не случилось, Аллахом клянусь. Это системное наложение, во всех учебниках написано.

Потом Абдурахман Гаджиевич начинает рассказывать о том, что для полного восстановления махачкалинской энергосистемы нужно более миллиарда рублей, что городские власти уже написали соответствующее письмо в Москву и теперь ждут ответа, а пока ждут, уже мобилизовали средства в размере 21,5 миллиона рублей, из которых 16 миллионов выделило республиканское правительство, и на эти деньги уже восстановлено несколько подстанций, а также запущен тот фидер, который вроде бы уже должен был вернуть к жизни улицу Гагарина, и почему не вернул - непонятно.

- Мы работаем, честное слово. Поменяли уже 21 трансформатор, причем все новые трансформаторы двойной мощности, то есть если раньше стоял на 600 вольт, теперь ставим на тысячу. Если стоял на 190 - ставим на 400. Работаем, честное слово, - в голосе вице-мэра начинают звучать жалобные нотки. Он показывает бумагу, которую со дня на день должен подписать («Может быть, даже уже сегодня подпишет!») премьер республики - о выделении строительной техники и рабочей силы на восстановление поврежденных кабелей. Уже сейчас на объектах города работает двадцать бригад, ремонтирующих подстанции, и двадцать пять - размораживающих дома.

- Вот у меня список предприятий, которые мы обязали дать людей и технику. Завод «Дагдизель» даст четырех электриков и автомобиль «Газель». «Строймеханизация» даст два экскаватора и бульдозер. И так по всем предприятиям. И самое главное, обязательно напишите: чрезвычайная ситуация преодолевается в тесном контакте между городскими и республиканскими властями. Проблема решается на самом высоком уровне.

Все- таки растерянный чиновник -чертовски интересное зрелище.

III.

По коридору махачкалинской мэрии идет пожилая женщина в ярко-голубом платье и зеленом платке. «Какая нарядная бабушка!» - думаю я, а бабушка тем временем скрывается за дверью с табличкой «Фазу Гамзатовна Алиева». Боже, неужели это она? - захожу в ту же дверь и оказываюсь в кабинете, уставленном бронзовыми бюстами Фазу Гамзатовны, фарфоровыми вазами с ее изображением, на стенах - ковры с ее же портретом и просто портреты в золоченых рамах.

Фазу Алиева - народная поэтесса Дагестана, вторая после Расула Гамзатова персона в дагестанской литературе, лауреат всех советских премий и кавалер всех орденов, включая российский орден Андрея Первозванного, который за всю постсоветскую историю получили всего 12 человек (из них двое - дагестанские поэты; второй - разумеется, Гамзатов). Она возглавляет несколько дагестанских общественных организаций, в том числе Союз женщин Дагестана, заседает в Общественной палате в Москве, ее стихи в граните и бронзе высечены на памятниках и мемориальных досках. Может быть, это самый знаменитый человек в современном Дагестане. И, оказывается, у нее есть кабинет в мэрии Махачкалы.

- Вы чего-то хотели? - спрашивает она, и когда я объясняю, зачем приехал, встает и произносит вот такой монолог:

- Во время войны тоже было темно, и я, девчонка, бегала на базар за керосином, а керосина не было. И я никогда не думала, что это может повториться в моей Махачкале. Но ничего удивительного нет. Когда город рассчитан на 250 тысяч жителей, а в нем только по официальным данным живет 750 тысяч, а на самом деле - миллион, - нельзя избежать чрезвычайных ситуаций. Нет, я никого не оправдываю, если подготовка к зиме провалена, кто-то должен отвечать, но я считаю, что крики, шумы никакой пользы республике не принесут. Я и сама, бывает, выхожу из себя. У меня тоже нет света, а я тоже хочу смотреть интересные передачи по телевизору, у меня тоже портятся продукты из-за того, что не работает холодильник. Кто-то думает, что у Фазу Алиевой какой-то отдельный свет, но у меня нет отдельного света, я живу со своим народом. Но вы же знаете, какая человеческая черта для Аллаха самая любимая? Это «сабро» - терпение. И я, как бы у меня не разрывалось сердце, хотела бы призвать свой народ к терпению, ведь это временное явление, и любые протесты осложняют работу и положение руководителей. Хотя, конечно, к руководителям тоже есть много вопросов. Ведь если бы каждый на своем месте выполнял то, что должен, беды можно было бы избежать. У нас же каждый год докладывают: город к зиме готов, а потом выясняется, что не готов. Вот если я буду невовремя выпускать журнал «Женщина Дагестана», меня же выгонят сразу же. Но я уже 41 год контролирую ситуацию, журнал выходит, мне доверяют. Почему же наши энергетики не могут так же работать? Я не понимаю.

Не знаю, какой она поэт, но оратор - очень хороший.

IV.

Вечером на улице Гагарина опять темно, при этом - странная вещь: магазины в первых этажах невысоких домов освещены. Захожу в один - «Пиво, водка, чуду» (чуду - это дагестанские чебуреки). Откуда свет? Продавца зовут Забид. Он вначале пугается, потом понимает, что я не из какой-нибудь инспекции, а просто спрашиваю, и говорит, что электричество в этот и соседние магазины по какой-то специальной временной линии за небольшую плату провели специалисты из соседнего троллейбусного парка, который все это время функционировал без перебоев.

Я спросил вице-мэра Гусейнова, что он об этом думает, он ответил, что Забид меня, наверное, обманул, потому что на улице Гагарина никакого троллейбусного парка нет и никогда не было.

Смотрю по карте - действительно, на Гагарина нет. Есть за углом, на проспекте Имама Шамиля. Но вице-мэру, конечно, виднее - тем более что проблема решается на самом высоком уровне.

* ВОИНСТВО *



Александр Храмчихин

Военная слабость

Армия и власть в России



С раннего Средневековья до начала ХХ века техническая сторона войны почти не менялась. Конечно, совершенствовались стрелковое оружие и артиллерия, но в целом на поле боя веками сходились пехота и кавалерия (на море в середине ХIХ века парусный флот был заменен паровым броненосным, но тактика от этого изменилась мало). Даже Первая мировая началась в том же стиле, уже в ходе войны появились автомобили (как массовое явление), отравляющие вещества, танки и авиация, подводные лодки. В период между мировыми войнами и во время Второй мировой танки и авиация из экзотики превратились в основную ударную силу армий, появились ракеты, радиолокация, авианосцы, а в конце войны - ядерное оружие. Роль техники очень резко возросла. Технические новинки во многих случаях стали играть решающую роль. В значительной степени благодаря радиолокаторам британцам удалось выиграть «Битву за Англию» в 1940 году. В войну технических изысков, «асдиков» и «шнорхелей», превратилась «Битва за Атлантику». Технически насыщенные ВВС и ВМС были главными видами вооруженных сил англосаксонских армий в войне как против Германии, так и против Японии. И они ее выиграли, хотя и немцы оказались весьма горазды на технические новшества, первыми создав реактивный истребитель, баллистическую и крылатую ракеты.

Война на Восточном фронте «от Баренцева до Черного моря» оказалась гораздо больше похожа на прежние войны. В ней вновь сходились огромные массы пехоты и «новой кавалерии» - танков. Здесь тоже была борьба технических новшеств: немцы, например, так и не решили проблемы Т-34 и «Катюши», но характер войны несколько нивелировал значение техники. ВВС на востоке до конца войны играли вспомогательную роль, а ВМС - вообще практически никакой (ВМФ СССР отвоевал предельно плохо, но, к счастью, это никак не сказалось на исходе войны).

Почти сразу после разгрома Германии и Японии главными потенциальными противниками СССР стали недавние союзники - англосаксы с их любовью к технике. Началась холодная война, сопровождавшаяся «горячими» репетициями в разных регионах мира. Это уже в огромной степени была война НИИ и КБ.

Разоренный войной СССР за 4 года создал атомную бомбу, хотя стоила она, по словам Курчатова, «как еще одна Вторая мировая». Конечно, бомбу «немножко украли» у американцев. В верхах прекрасно понимали и даже несколько преувеличивали степень нашего технического отставания от Запада. Каноническим стал диалог Туполева со Сталиным, который приказал скопировать свалившийся в болото в Приморском крае американский стратегический бомбардировщик В-29. «Мы можем сделать лучше», - сказал Андрей Николаевич. «Не надо лучше, - ответил Иосиф Виссарионович. - Сделайте такой же».

Впрочем, любые кражи и копирования бесполезны, если нет собственной научно-технической базы. С другой стороны, американцы тоже не стеснялись заимствовать. Всю их военную и космическую ракетные программы вплоть до высадки на Луну сделали немецкие конструкторы во главе с Вернером фон Брауном - автором «Фау-1» и «Фау-2». Эти ракеты убили десятки тысяч мирных жителей Лондона, что не помешало американцам 30 лет пользоваться услугами их создателей.

Начавшаяся гонка вооружений породила в СССР своеобразный «культ науки», точнее - технических и естественных наук. Профессия ученого стала очень престижной как в материальном, так и в моральном плане. Поскольку от ученых многое зависело, то им и позволено было гораздо больше, чем остальным советским людям. В итоге именно среди людей, «ковавших ракетно-ядерный щит», завелось свободомыслие, внесшее значительный вклад в последовавший крах системы. Ученые - по определению люди думающие и скептические, а им было положено работать на систему, где мысли и тем более сомнения, мягко говоря, не приветствовались. Весьма символично, что главным советским диссидентом стал один из создателей ядерного оружия Андрей Сахаров. Рассказанная ему маршалом Неделиным притча насчет «направь и укрепи» зародила в ученом сомнения в том, что надо оставаться бессловесным исполнителем воли «партии и правительства».

Война НИИ и КБ требовала много умных и технически грамотных людей, советская система вообще и военная в особенности требовали не рассуждать. Это противоречие порождало постоянные конфликты.

На предприятиях ВПК ссорились «промышленники» с военпредами. Первые обвиняли вторых в тупости и желании ограничить полет их мысли. Военпреды, в свою очередь, жаловались на то, что промышленность дает армии не то, что нужно армии, а то, что способна создать промышленность. Впрочем, в частях высокотехнологичных войск представители предприятий-изготовителей присутствовали почти постоянно. Они, люди формально гражданские, были способны эксплуатировать технику гораздо более грамотно, чем большинство офицеров, не говоря уж о рядовом составе. Только этих людей не хватало на бесчисленные полки, бригады и дивизии РВСН, ПВО, ВВС и т. д.

Офицеры, принявшие участие в локальных войнах (в первую очередь - вьетнамской и арабо-израильской), вернувшись на Родину, обнаруживали, что система боевой подготовки такова, что в случае войны дело может быстро закончиться катастрофой. Однако попытки исправить ситуацию встречали в подавляющем большинстве случаев полное отторжение и предложения «не портить показатели».

В качестве некоего обобщения сложившейся в то время ситуации хочется привести цитату из воспоминаний командира одной из советских атомных ракетных подлодок капитана 1 ранга Б. П. Жукова, опубликованных в питерском альманахе «Тайфун» в 2000 году. Воспоминания относятся к периоду не 90-х, а 60-х - 70-х годов. Командир ракетной лодки заведомо относится к технической и интеллектуальной элите ВС, поэтому прислушаться стоит.

«Партсистема, в которой он (адмирал флота СССР С. Горшков, командующий ВМФ СССР. - А. Х.) был верным «послушником», требовала назначить «стрелочника» и в назидание всем его высечь. Вскрывались ли истинные причины аварии? Кому до них было дело! Высокие начальники ограничивались словами соболезнования, а подводный флот продолжал «пробуксовывать» в аварийности и платить жизнями подводников за чью-то руководящую неорганизованность, безответственность и безграмотность…

Первейшим достоинством нашего времени надо считать освобождение личности человека, нашего бытия от гнета государственного партийно-административного режима КПСС, которая вела нас «к сияющим высотам коммунизма под знаменем всепобеждающего марксистско-ленинского учения», но привела в тупик социальных, национальных, экономических, военных, общественных, религиозных и идейных проблем, которые решать нам предстоит еще долгое время«.

До определенного момента СССР держался почти на равных с США. Это достигалось за счет вложения всего лучшего в армию и ВПК, за счет корпоративной гордости военных и промышленников, стремящихся показать, что «мы тоже кое-что можем». Однако постепенно начали сказываться и общая слабость экономики, и косность системы управления, и все большая утрата идеалов, а следовательно, и цели. Кроме того, привела к печальным последствиям борьба с «буржуазной лженаукой» кибернетикой, приведшая к отставанию от Запада в области электроники.

Первым звонком, причем сразу очень громким, стал разгром, который израильская авиация учинила сирийской системе ПВО в ливанской долине Бекаа 9-10 июня 1982 года. Система была, разумеется, советской на 100 %, причем новейшей на тот момент. Списать катастрофу на обычную недееспособность арабов было нельзя: даже израильтяне признавали, что сирийцы воевали на этот раз хорошо, лучше, чем когда бы то ни было раньше. Кроме того, в кабинах уничтоженных ЗРК сидели рядом с сирийцами и советские инструкторы. Просто противник воевал уже по-новому, а мы - еще по-старому; это относилось и к технике, и к тактике. В верхах поняли, что надо что-то менять. Это вылилось в перестройку сначала в андроповском (укрепление дисциплины), а потом и в горбачевском варианте. Одной из главных движущих сил перестройки стали сотрудники бесчисленных оборонных НИИ и КБ.

Интересно, что в середине 80-х, практически одновременно с началом перестройки из-за нехватки в стране призывных ресурсов (рождаемость давно падала, а численность ВС все росла) в армию стали призывать студентов. Это привело к значительному повышению боеспособности и укреплению дисциплины. Стало ясно, насколько же в армии не хватает действительно интеллектуальных кадров. Однако отрыв от учебы на 2 года, разумеется, был неприемлем с точки зрения учебного процесса и интересов экономики, да и вообще в условиях стремительно ширящейся гласности отмена призыва студентов стала одним из важнейших лозунгов демократической оппозиции. Это не могло не дать результатов. Уход студентов офицеры высокотехнологичных частей, быстро привыкшие к хорошему, справедливо расценивали как катастрофу. Впрочем, катастрофа и без этого становилась всеобъемлющей.

Когда перестройка подходила к своему логическому, трагическому концу, случилась первая война США и их союзников против Ирака. Из нее стало ясно, что наше дело совсем плохо.

Американцы одержали ошеломляющую триумфальную победу над армией, считавшейся одной из сильнейших в мире и построенной в основном по советской системе. Победили они благодаря технологическому превосходству. ВС США имели автоматизированные командные пункты оперативного и стратегического уровня, обеспечивающие управление войсками и силами разнородной группировки войск. Войска вплоть до тактического звена и отдельного самолета обеспечивались космической связью, навигацией и разведданными в реальном масштабе времени. Широко применялось различное высокоточное оружие (ракеты и авиабомбы), в том числе с системами наведения, использующими данные космической навигации. В массовом порядке использовались самолеты дальнего радиолокационного обнаружения как воздушных, так и наземных целей (ДРЛО), радиотехнической разведки и радиоэлектронной борьбы (РТР и РЭБ). Было использовано около тысячи крылатых ракет морского и воздушного базирования в обычном снаряжении различного типа. Все самолеты и вертолеты получили возможность вести боевые действия ночью и в сложных метеоусловиях с применением высокоточного оружия. Вполне обыденной для американских войск вещью стали беспилотные летательные аппараты (БПЛА), от стратегических, способных находиться в воздухе несколько суток, до тактических, запускаемых с руки военнослужащего. Эти многочисленные БПЛА чрезвычайно эффективно обеспечивали командиров всех уровней разведывательной информацией в реальном масштабе времени.

ВС США продемонстрировали способность осуществлять быстрые стратегические переброски войск в любой район мира, при этом широко использовались самолеты-заправщики, коих в ВВС США имелось около тысячи. Применение заправщиков существенно увеличивало боевые возможности стратегической, тактической и палубной авиации.

Советская армия не имела практически ничего из того, что помогло американцам так быстро и эффективно разгромить армию Хусейна. У нее не было современных АСУ, позволяющих эффективно управлять разновидовыми группировками. Возможность получения данных космической разведки в реальном масштабе времени отсутствовала. Космической связью были обеспечены только высшие штабы и стратегические ядерные силы. Высокоточное авиационное оружие имелось, как правило, в нескольких экземплярах для демонстрации на выставках, в которых СССР только что начал участвовать. Крылатые ракеты воздушного и морского базирования существовали только в ядерном снаряжении, что делало невозможным их применение в ходе локальных войн. Несколько самолетов ДРЛО могли обеспечивать истребительную авиацию информацией только о воздушной обстановке, самолетов ДРЛО, способных обнаруживать наземные цели, у нас не было, как и специальных самолетов РТР и РЭБ. Фронтовая и армейская авиация (кроме бомбардировщика Су-24) не способна была летать и применять оружие ночью. Тактические БПЛА как бы были, но это была почти такая же экзотика, как аэроплан в 1914 году, а оперативные и стратегические беспилотники отсутствовали в принципе. Два десятка самолетов-заправщиков несколько раз в год осуществляли несколько дозаправок в воздухе стратегических бомбардировщиков, для самолетов фронтовой авиации подобная возможность даже не рассматривалась.

Однако исправлять ситуацию было уже поздно. Не было ни ресурсов, ни желания. Страна, которую должна была защищать армия и на которую работал ВПК, исчезла. Армия и ВПК закономерно обрушились за ней.

Для этого были объективные причины. Во-первых, в стране закончились деньги. Во-вторых, России объективно были не нужны ВС и ВПК таких размеров. К тому же нам, увы, в значительной степени достались тыловые, т. е. худшие части ВС СССР. В-третьих, они, как уже было сказано, имели массу серьезнейших проблем, которые нуждались в решении.

Были для обрушения и субъективные причины. Руководство РФ считало, что Россия уверенно входит в «цивилизованный мир», следовательно, Запад из разряда противников переходит в разряд союзников. Одновременно произошло заметное улучшение отношений с Китаем. В результате возникло впечатление, что противника у нас больше нет, следовательно, непонятно, для чего нужны ВС.

Кроме того, большинство членов «правительства реформаторов» были уверены, что российский ВПК не представляет вообще никакой ценности, он неконкурентоспособен в принципе. Если какие-то из его предприятий смогут выжить в совершенно незнакомых для них рыночных условиях, то пусть. А нет - и замечательно. Если нам что-то понадобится для ВС, мы это купим на мировом рынке у наших новых западных друзей.

Наконец, важным субъективным фактором стала антиармейская пропаганда, вдохновителем и организатором которой выступила отечественная интеллигенция. Хотя мотивом пропаганды называлось желание лишь искоренить «внутриармейские безобразия» (коих и впрямь было более чем достаточно), но надо признать, что у многих представителей интеллигенции мотивом стала ненависть к армии вообще.

В качестве примера можно привести цитату из проекта программы СПС, которая была опубликована на сайте партии 2 года назад.

«Они (власть - А. Х.) - за сохранение призывной армии, они используют мужское население страны в качестве пушечного мяса. Мы (СПС - А. Х.) - за профессиональную армию, против того, чтобы самые продуктивные годы, необходимые для получения образования, совершенствования трудовых навыков, обретения личной конкурентоспособности, молодые мужчины проводили в казармах, подвергая свою жизнь и честь опасности».

Вряд ли даже какой-нибудь зарубежный потенциальный противник испытывает к ВС РФ такую открытую ненависть, как авторы этой цитаты. Представляющие партию, называющую себя «правой», и пишущие для нее программные документы! Из окончательного варианта программы эта цитата исчезла, но она была. Как говорится, ни убавить, ни прибавить.

Офицерский состав в начале 90-х из категории людей, имеющих престижную высокооплачиваемую профессию, перешел, фактически, в категорию нищих изгоев. Пережить такое могли либо те, кому в принципе некуда было больше идти, либо люди, беззаветно любящие страну и/или свою профессию. При этом рыночная экономика постепенно начала «подбрасывать» военнослужащим различные соблазны. Описывать их все не нужно (тем более что они хорошо известны). Для людей, способных квалифицированно обслуживать сложную технику, соблазнов было, пожалуй, особенно много. И интеллект начал быстро «вымываться» из армии.

Наиболее умные офицеры нашли высокооплачиваемую работу на гражданке. Многие уходили из армии со слезами, но жить-то надо. Студентов, разумеется, призывать перестали, при этом Россия постепенно перешла почти на всеобщее высшее образование. Сегодня в вузы не поступают только совсем уж «альтернативно мыслящие». В итоге рядовой состав люмпенизировался до предела. Наконец, государство не могло не только производить новую сложную технику, но и содержать старую.

Из предприятий ВПК выжили почти исключительно те, которые нашли экспортные заказы на производимую ими технику. Это очень сильно перекосило структуру ВПК, поскольку он начал обслуживать интересы не своей страны, а чужих стран. Эти интересы не обязательно были враждебны российским, но они заведомо не совпадали с российскими.

Специфическую роль в судьбе ВС сыграла чеченская война. В значительной степени она способствовала выживанию армии. Более того, ВС РФ, по сути, совершили чудо, выиграв, пусть и со второй попытки, эту войну, хотя объективно никаких шансов победить не имели.

Еще более того, Российская армия в каком-то смысле оказалась во главе всемирного военного мейнстрима. «Борьба с терроризмом», то есть разнообразные войны между регулярными армиями и иррегулярными формированиями в последнее время стали явлением гораздо более частым, чем традиционные войны «армия против армии». Наши ВС имеют уникальный, причем успешный, опыт ведения такой войны, чем не могут похвастаться даже американцы и израильтяне, не говоря уж о других.

Проблема, однако, в том, что и традиционные войны отнюдь не изжиты. Противопартизанская война ведет к упрощению ВС с технической точки зрения. Она ведется очень специфическими способами. Техника, разумеется, важна, но все-таки вторична. Это война людей. Люди здесь воспитываются исключительные по своим качествам, но против крылатой ракеты они ничего сделать не смогут. Спецназ - это элита, но традиционную войну он выиграть не сумеет.

Войска же высокотехнологичные участия в чеченской войне почти не приняли. С 1992 года они неуклонно деградируют, причем темп деградации постоянно ускоряется. Их нечем вооружать (об этом речь ниже) и, главное, в них некому служить. Люди, способные обслуживать современную военную технику, сейчас могут найти в гражданской сфере работу, где оплата на порядок, а то и на два выше, чем в ВС, а степень личной свободы на столько же порядков больше. Служить сейчас могут только люди, которых можно без большого преувеличения назвать святыми. Таких много не бывает. Причем чем дальше, тем меньше их будет, таковы нынешние тенденции.

Что касается ВПК, то резкое падение оборонного заказа в постсоветский период привело к утрате множества важнейших технологий и наиболее квалифицированных кадров. Из-за этого задачу создания принципиально новых образцов техники становится сложно решить даже в том случае, если на ее решение выделяются достаточные средства. Заметно падает качество и той техники, которая находится в производстве в настоящее время, количество рекламаций на нее ежегодно растет, причем это уже относится и к экспортным поставкам (свидетельством тому - недавние индийский и алжирский скандалы). А вышеупомянутая переориентация на внешний рынок помогла предприятиям выжить в условиях отсутствия внутреннего заказа, однако нанесла ущерб ВПК со стратегической точки зрения. Будучи привязаны к советским по своему происхождению образцам, производство которых хорошо отработано, предприятия не заинтересованы в создании принципиально новых образцов. Более того, успешная внешнеэкономическая деятельность повышает внутренние лоббистские возможности соответствующих предприятий и организаций, что в отсутствие у руководства страны внятной концепции военного строительства позволяет предприятиям навязывать ему производство морально устаревших образцов не только на экспорт, но и для ВС РФ. Поэтому сегодня на вооружение Российской армии поступает техника, разработанная еще в советское время (то есть не менее 20 лет назад). США за это время ушли в технологический отрыв, который все больше кажется непреодолимым в принципе.

Государственная политика не оставляет никаких шансов на изменение ситуации. В советское время какая-либо общественная дискуссия была запрещена, но власть была заинтересована в развитии и укреплении ВС. В итоге, хотя нарастание внутренних противоречий и диспропорций привело к катастрофе, но и результаты были достигнуты большие. В 90-е годы проблемы ВС и ВПК можно было обсуждать, и власть хоть немного к этому прислушивалась. К тому же, когда к середине 90-х иллюзии «вхождения в цивилизованный мир» были изжиты, в тяжелейших экономических условиях удалось сохранить хотя бы СЯС, единственный фактор, обеспечивающий России статус великой державы.

Сегодня дискуссия вновь невозможна, любое обсуждение действий власти в сколько-нибудь критическом ключе провозглашается фактически прямым предательством. При этом заинтересованность в строительстве ВС отсутствует. Этот процесс отвлекает слишком много средств, на которые можно построить много красивых домов в Куршевеле и других не менее замечательных местах дальнего зарубежья.

Начавшийся в последнее время вывод из Москвы ряда военных академий (в том числе Академии РВСН), а также штаба ВМФ с военной точки зрения является чистейшим варварством. Он ведет к безвозвратному разрушению многих научных школ, а также системы управления ВС. Цель мероприятия единственная - освобождение огромных площадей в центре Москвы. Сопротивляться этому варварству уже некому. И недавнему заявлению командующего ВВС Александра Зелина о том, что воздушно-космическая оборона страны находится в критическом состоянии и к 2020 году окончательно утратит способность отражать угрозы, удивляться не приходится. Все эти события ясно показывают тенденцию.

Нынешняя власть сделала вывод из ошибок советской власти. Та дала возможность думать хотя бы сотрудникам НИИ и КБ. Они ее за это свергли. Новое поколение советских (извините, написал автоматически, не убирайте, пожалуйста) - российских людей не должно думать совсем. Над этим неустанно работает телевидение и вообще вся система пропаганды. И если общество целенаправленно изживает интеллект, то откуда он возьмется в армии?

* СЕМЕЙСТВО *



Евгения Пищикова

Нимфомания

Духовно богатая дева и гламурзик: война на брачном рынке

I.

Ценность интеллигента на брачном рынке невысока. Интеллектуала и тем более интеллектуалки - исчезающе мала. Я, разумеется, имею в виду элитный брачный рынок - ведь есть же обнадеживающее понятие: сделать хорошую партию. Понятие есть, а надежды нету - за богатых выходят замуж специальные девушки, нимфы. Но чем плоха духовно богатая дева (ДБД) и уж, тем более, девица с богатым внутренним миром (БВМ)?

Нужно сказать, что всякая ДБД (в юности несколько угрюмая от застенчивости и гордыни, а к зрелости приобретшая ухватки «гранд-дамы» - чтобы скрыть гордыню и застенчивость) втайне знает, что она исключительный, эксклюзивный подарок. Что лучше нее жены нет и быть не может, что ДБД вообще лучшие жены в мире. На чем основывается эта тайная уверенность? Вот на каких размышлениях. Она дает мужчине главное - свободу быть самим собой. Ирония и самоирония - спутники всякой жизни, покоящейся на книгочействе и пронизанной хорошим тоном, хранят семейную атмосферу - главную роскошь интеллигентского дома. Она соратник, а не сообщник. Она не смотрит на своего мужчину снизу вверх и сверху вниз одновременно, а готова глядеть ему честно и прямо глаза в глаза, как грешник на грешника. Исконная потребность быть или казаться «хорошей» заставляет ее по мере сил обуздывать свои низменные желания. Одно из которых - инстинктивная, могучая жажда благополучия. ДБД сознает свои слабости и не считает возможным или справедливым судить слабости мужчины. С ней чаще всего можно договориться - ибо она понимает и ценит слово. Она не сентиментальна, но сострадательна - что где-то к годам тридцати-сорока становится неоценимой добродетелью. Потому что жизнь идет, молодое ликование уходит в песок (пусть даже в песок Лазурного берега), а то, что остается, почти всегда достойно дружеского молчаливого сочувствия. ДБД не боится стареть, зато, как мужчина, боится смерти. (Нимфы же, напротив, панически боятся старости, зато в смерть не верят, как дети. Но что это я забегаю вперед - о нимфах еще ничего толком и не сказано! Вот так бывает, пользуешься удобствами чужой терминологии, и даже забываешь, что неплохо бы ее разъяснить непосвященному.)

Духовно богатая девица редко признается самой себе, что все перечисленные добродетели имеют несимпатичные и даже более того - опасные стороны.

Привычка все время смотреть на себя самое со стороны губительна для супружеского ложа - ибо постельные игрища (на отстраненный взгляд) - довольно смешная и пафосная возня. Тяга «все на белом свете» обсуждать и обговаривать, «забалтывать» любое решение или дело, приводит к страшной девальвации слова. Слова на каком-то этапе совместной жизни не стоят уже ничего, так что приходится немотствовать, а другой инструмент близости уже притупился. Ирония прекрасна, но в быту это оружие неудачника: «приходится всякий раз, прежде чем открыть рот, забегать перед собой, чтобы успеть себя высмеять раньше, чем рассмеются другие». Деньги и альков смеха не любят. Я знаю пару, разместившую в изголовье кровати красиво выписанное тушью шутливое четверостишие: «Бывали дни, когда в лихих лобзаньях мешали на подушке мы дыханья. Настало время дружества - и что ж!? Мешаем под периной свой пердеж». Мило, ничего не скажешь, мило, но трудно отказаться от мысли, что тут происходит легкое интеллектуальное насилие: искрометно веселое подталкивание супруга к уютнейшему и покойнейшему гнездышку ранней импотенции.

ДБД самодостаточна. Ее сдержанность в оценке жизненных достижений супруга чаще всего оказывается не смирением и душевным целомудрием, а бережным отношением эгоистичного человека к чужому эгоизму. Она не взваливает на спутника ответственность за свою жизнь, но и не берет на себя ответственность за свою, мужнюю или чью-либо еще. Она не строит мужчину, но не строит и себя. ДБД себя ищут, а нимфы себя делают. Конфликт странника и штукатура-отделочника. Поиски вполне могут затянуться - и тогда в жизни ДБД происходят события, описываемые меткой кухонной присказкой: «Много начинки, пирожок и разваливается».

Таким образом, духовно богатая дева как бы изначально готовит себя к браку с себе подобным - так, по крайней мере, было до самого последнего времени. Межсословные же союзы считались рискованным предприятием. Механизатор или милиционер будет сердиться на жену-учительницу, что она вечно ходит «как овца, с унылым лицом»; богатеюшка раздосадуется на то, что супруга лишена внешнего честолюбия и никак не витрина. Да, есть еще один поведенческий нюанс, делающий супружество профессорской дочки и немудреного богача малоперспективным. Вертинский любил рассказывать о любопытнейших жалобах, которые пьяненьким вечером обрушил на него состоятельный парижский парвеню: «Сначала ты женишься на очаровательной умной русской девушке, - говорил он, - и платишь ее личные долги. Потом долги батюшки. Деньги батюшке нужно давать с тактом, иначе старый гиппопотам обидится. Потом ты устраиваешь на работу гордого брата, который играет желваками, ничего не умеет делать и смотрит мимо тебя. Потом ты наймешь шофером князя Неразберикакого, потому что „князь такой несчастный, у него нет ни копейки, а в России он был бы сановником“. А потом ты застаешь свою жену с этим князем, а она поджимает губы и восклицает: „Подите прочь, животное. Неужели вы думаете, что купили за свои деньги наш внутренний мир?“» А вот Нимфа никогда так не ответит. Потому что знает - да, купили. И правильно сделали.

II.

Противостояние нимф и ДБД стало темой разговоров и размышлений благодаря просветительским трудам двух интереснейших девушек. Сама классификация «Нимфы и Духовно Богатые Девы» создана журналисткой Настасьей Частицыной (в ЖЖ-миру широко известной как corpuscula), а пропагандистом теории и, собственно говоря, практиком, стала Божена Рынска - ЖЖ-юзер becky_sharpe, а в миру светский обозреватель «Известий». Божена лично прошла путь от ДБД до нимфы и достигла впечатляющих результатов. Красавица и светская дама, она своим примером доказывает преимущество метаморфозы.

«Нимфа знает, что предпочитают мужчины, и хочет быть предпочтенной, - пишет она. - В нимфе есть загадка и кокетство. У нимфы по-другому сориентированна голова. Сколько Новодворскую в „Кошино“ не ряди, ДБД есть ДБД. И сколько Цейтлину не ряди в мешковину, нимфа есть нимфа. Задача нимфы - нравиться всегда и везде и исторгать гламур, как молюск перламутр». И чуть дальше: «Клан ДБД как мафия. Толстые дьяволицы очень не любят выпускать из своих лап бывших адептов. Уничтожить, сбить бывшую соратницу, а ныне тощую дьяволицу, эту паршивую нимфу-новобранку». Ну что ж, нам брошен вызов. Более того, знающие люди утверждают, что впечатляющее количество юных ДБД переквалифицируются нынче в нимфы - а это значит, наши дети в опасности. Постоим за родные семьи, толстые сестры.

Все что говорит и пишет Божена, практически неоспоримо. У каждого свой мед и своя сгущенка, говорит она, и это правда. Моя сгущенка - это Цифра, и цифра защищает, скажет Божена, и ты с ней согласишься. Золотистой сгущенки струя из кувшина текла так тягуче и долго, что нимфа на пилинг успела. Божена мельком бросит, что сапоги за 1000 долларов лучше, чем за сто, что они очень хорошие, эти сапоги - и любой признает ее правоту. Серебряный чайник лучше керамического. Бриллианты удобны в носке и очень полезны в лихую годину. На Лазурном берегу очень красиво.

Но что же нужно сделать девице, что бы заслужить этот покой и эту красоту? Ей нужно покой потерять, а за красоту пострадать. Фасадные работы non stop и доля великосветской содержанки.

Блестящие журналы склонны рассматривать само понятие «содержанка» в самом скудном умственном контексте - как побочную или «добрачную» спутницу богатого мужчины. Ну, явление гораздо шире собственной репутации. Я, например, знаю женщину, являющуюся содержанкой грузчика продуктового магазина. В любом случае, содержанка - это девушка с Мечтой. А гламурная содержанка - девушка с Большой Мечтой.

III.

В прошедшем году в изобилии начали появляться на прилавках текстовые документы - книжки, писанные нимфами. Пафос одинаковый: «Слепой гламур, в меня пустил стрелу ты, и закипела молодая кровь…» Если это becky_sharpe научила нимф говорить, пусть она их заставит замолчать. Хотя чтение, конечно, поучительное.

«Женский щебет умиротворяет, - писал Гандлевский. - Словно лежишь на лугу и малая птаха трепещет над тобой и лепечет, лепечет». Лепет лепету рознь. Иную птичку хочется собственноручно занести в Красную книгу. Вот Лана Капризная, даром что из нашего же брата-бумагомараки, но девушка просто с тульским пряником в голове.

Типичный богач у нее - «кошелек на ножках», толстый папик, ростом с сидящего кота; брянские и сибирские нимфы - шлюхи; нимфы, до тридцати с лишком не вышедшие замуж, - «ваганьковские». То есть радует читателя корпоративным фольклором третьей свежести. Интонации самые доверительные: «Б…дь, а ведь завтра в Куршевель лететь!… Я старожил Лазурного берега». Подпускает сентенций: «Внешние данные сегодня ценятся неизмеримо выше, нежели интеллект или внутреннее содержание… Скажу честно, меня никогда не интересовали хмурые мужчины с гардеробом времен расцвета капитализма, без копейки в кармане, которые постоянно рассуждают об экзистенциальных страданиях, а потом напрашиваются на дармовой обед». Вводит несколько трогательных новых терминов, например, «пустое кольцо» - это подарок без предложения о замужестве. В финале героиня книжки - надо полагать, альтер эго автора, находит свое счастье в лице богатеюшки беспредельной прелести: это атлетический красавец в очках и с ноутбуком, разместивший свои денежные активы за границей, с пятикаратным обручальным кольцом в длинных пальцах. Прекрасна судьба содержанки - провести добрачный период за счет одного, плохого мужчины, и подождать на его деньги любви. Про это хорошие женские стихи есть: «Я гадала, вышло крести - изумительные вести. Мол, знакомые в отъезде осчастливили ключом. Я лежу на новом месте - ах, приснись жених невесте! А мужик, который в ванной, совершенно ни при чем». Cristal rose (еще одна пишущая нимфа решила подписаться сетевым псевдонимом - и, если кто не в курсе, Cristal rose - марка дорогого шампанского) являет собой еще один тип гламурной содержанки. Перед нами нимфа-неврастеничка, влюбленная в пронзительную красоту богатства. У нее последняя стадия светской зависимости.

«Мир, мягкий, как кашемир - уютный и теплый… Хочется писать о маленьких принцах на белых BMW», - пишет Cristal rose. «Устаешь от щемящей нежности к чужим детям, неуверенно топчущимся на лилипутских лыжах по учебным склонам…» Завораживает избирательность нежности. Интересно, когда наш Розовый кристалл видит ребенка, неуверенно топчущегося в собственных лилипутских соплях в марьинской песочнице, ее тонкая душа тоже трепещет?

А вот она об интеллигентах: «Мужской интеллект сам по себе, в чистом виде, никакой практической ценности не имеет. Вне сочетания с силой характера, трудолюбием, настойчивостью и уверенностью в себе он являет собой что-то вроде мощного компьютерного процессора, прихотью конструктора-недотепы заключенного в корпус с устаревшими или неисправными комплектующими». Ох, как хорошо сказано! Вот вам, наши любимые статистики Говядины. А дальше о правильных мужчинах: «Это их дар - заставлять землю крутиться, а нас - замирать в восторге. И когда я вижу окна твоего кабинета, лучащиеся мягким светом в начале одиннадцатого вечера, над затихшими московскими переулками, я захлебываюсь от гордости, нежности и восхищения». Cristal rose девушка внезапная. В апреле у нее фешенебельная болезнь - легкие приступы социофобии. Утром ей иногда хочется дорогого шампанского. До утра ей порой хочется сидеть на кухне с большой чашкой зеленого чая, зябко уткнувшись в колени. И думать, думать, думать: «О, это такая сложная наука для русской души - жить, не упиваясь собственными страданиями!»

Значительно более известные нимфы, живущие открытой светской и публичной жизнью, Ксения Собчак и Оксана Робски, тоже написали новую совместную книжку: «Замуж за миллионера». Эти девицы куда как классом повыше, однако в попытке стать Верховными Нимфами успешно избавляются от последних остатков постылого образования. «Ты - вовсе не циничная тварь с калькулятором, а сизокрылая нимфа», - бодро сообщают они своей юной жадной читательнице.

Невольно кажется, что буква «к» в слове «сизокрылая» совершенно лишняя - дело в том, что нимфы - не феи и не серафимы. Они не летают. Крыльями их голозадые греки позабыли снабдить. Ксения и Оксана не забывают о ДБД - они предполагают, что (чем черт не шутит) есть олигархи, способные заинтересоваться девушкой с книжкой. Но вот в чем прелесть - они даже в уме не держат, что ДБД может успешно прикинуться нимфой - зато они советуют нимфе поиграть в игру «Пелевин и очки». Нужно «…расположить свою сумочку так, что бы из нее торчало… что-нибудь из Бродского - очень даже полезно». Так же распространено убеждение, что сам тип красоты, который в состоянии заинтриговать богача, может нести в себе нечто духовное. Например, есть же тип Одри Хепберн. Для таких девушек, буде они появятся на брачном рынке, уже готовы прозвища - «тюнингованная газель» и «Олененок Ремби».

Хорошее слово - нимфа. Всякой дебютантке приятно почувствовать себя не девочкой Тусей, а трепетной Дриопой. Вот сидят на своей «Веранде у дачи» Кокитида, Тритонида и Стильба. Неведомой силой, мгновенным кинематографическим рывком, винтом, сквозняком (будто бы) читатель приникает к сверкающему столику, и что же он слышит?

Кокитида: А я ему говорю - ты телебоньку-то помыл?

Стильба: А мне тигрик новый Биркин купил! И когда дарил, приговаривал: «Как это у вас называется? Пустячок, а подружкам неприятно?»

Тритонида: Противный!

И смех. Серебряный, трогательный, звенящий, пленительный смех.

IV.

Ну и, собственно, что? Нимфы глупы? Тоже, открытие. По теории, глупы - специально. Вот Божену два часа подряд в течение элегантной телевизионной передачи пытались уговорить, что она умная и талантливая. Отбивалась, как могла. Перед нами девы, отказавшиеся от разума во имя любви. Они носят сословные одежды - это условие их проникновения в зачарованный мир. Быт светской бездельницы предопределен, как быт крестьянина, и так же нелегок. Страх терзает их, ибо градус жизни понижать ни в коем случае нельзя. Они работают, как грузчики, добиваясь своих мужчин. Ежедневно грузят их своими желаниями и чаяниями. Вы знаете, сколько взмахов крыльями в секунду делает колибри, когда порхает? У нее сердечная мышца накачана, как у слона.

Так что же в нимфах плохого? Только одно - они опошляют разумную, хотя и не самую волшебную мечту. Маленькая группа красивых волевых девушек неправильно воспитывает богатых мужчин всей страны. Играют на понижение. И просвета не видать - ведь они своим тигрикам еще мальчиков нарожают, и сами же примутся их растить и наставлять. Их красота бессмысленна, потому что стоит так дорого, что почти ничего уже не стоит.

Вот почему из всех заслуженных нимф я больше всего не люблю Волочкову. Она самая правильная из всех неправильных нимф. Она свой тернистый путь ни за что не признает ошибочным - применительно к себе она рассуждает только о труде, красоте и любви. Даже раскрасавицу Машу Кравцову я еще способна пережить, хотя история ее благородства ужасна. Представьте, одна из самых пленительных девушек Москвы на глазах у товарок предпочла любовь богатству. Какой урок, какая наука! Но - она влюбилась в резидента Камеди Клаб Павла Волю. А это чудесный юноша с беспредельно распущенным выражением лица и в постоянно спущенных штанах, которые он прилюдно подсмыкивает пятерней, схватившись за свой эбеновый катетер. Король офисной гопоты. Ладно, перетерпим.

Но Волочкова со своей чистотой и белизной делает что-то уж совсем невообразимое. Она пытается доказать, что поддельное - подлинное, и у нее это почти получается. Вот посмотрите на нее - она молодая, красивая, здоровая и богатая. Она не какая-нибудь содержанка - она балерина и законная супруга уважаемого состоятельного человека. Всего добилась сама.

Вот стоит она, облитая блеском, в своих излюбленных кристаллах Сваровски (ну, бриллиантов у Нимфы Нимфовны тоже предостаточно, но кристалл Сваровски - важное для нее украшение: на одном свадебном платье их было 70 тысяч штук). Перед нами - вроде бы как балерина, в платье, расшитом вроде бы как бриллиантами. Но ведь нет! Это Волочкова, обклеенная стразами Сваровски. Вещи названы своими именами. Что в этом поддельного? В «ненастоящем» чувствуется что-то удивительно настоящее.

Например, знаете, как Анастасия познакомилась со своим супругом? Она летела в самолете и положила свои ноги в красных носочках на спинку переднего кресла. Говоря прямо, на голову незнакомому человеку. А что в этом такого? Ножки устали у девушки. Лебедь белый, куда бегал? Незнакомец обернулся; гримаса сменилась улыбкой, слово за слово, комплимент за комплиментом, и вот сложилась молодая прекрасная пара. Господи Боже, почему в переднем кресле сидела не я? Почему самые сладкие мечты никогда не исполняются? Случись такое, какими заманчивыми заголовками пестрели бы издания легкого жанра: «Трагедия в воздухе»; «Кто натянул носок на голову балерине?»

Но, повторюсь, мечты редко сбываются. Посмотрим на ситуацию по-другому. Волочкова не просто задрала ножки; газеты, описывая знакомство «на небесах», с жеманными смешками объясняют поведение красавицы пользой и правомерностью всякого физического упражнения: «Балетных учат проводить тренировки для ног в любых условиях», «Балерина делала зарядку для пяточек». То есть Волочкова проявляла качества подлинной драгоценности - силу, твердость, цельность, самодостаточность. Конечно, тут же и некоторая ограниченность (искренне не понимает, отчего кому-то не нравится такая святая процедура, как зарядка), но ведь ограниченность - вообще наиглавнейшее свойство драгоценного камня. Огранка, последняя степень жесткости и твердокаменности - добродетель бриллианта.

И у хрустальных бриллиантов Сваровски имеются все качества подлинной драгоценности - цельность, твердость, сияние. Что не так? Если и Волочкова, и стразы есть подлинные драгоценности нового времени, то мы должны сообразить, чем они отличаются от привычных. Предположим, так: в них нет чувства трагедии. Кристаллы Сваровски нельзя представить зашитыми в корсаж. В лохмотья, в лифчик. Они не для смуты. Не для беды, не для войны. Вообще - не для жизни. Они - декорация. Безусловно, это подлинные ценности, но они, как оправа, обрамляют главную драгоценность - жизнь, которая удалась. Жизнь, которая настолько удалась, что страшно становится смотреть на эту нечеловеческую удачу.

Лидия Маслова

Порнография духа

Интеллигент как любовник



При попытке описать особенности любовной/сексуальной жизни интеллигента прежде всего обращает на себя внимание ее комическая, анекдотическая сторона: какой из интеллигента любовник, что это за нелепый оксюморон? Ну максимум жених, который обращается к невесте на «вы» до самого ЗАГСа, платонический ухажер с букетами и билетами на балет, которому можно «крутить динамо» до бесконечности. Или рогатый муж, довольствующийся одним половым актом в полгода ввиду того, что работа над докторской отнимает у него все время и силы. Это срабатывают стереотипы массового сознания, согласно которым секс-символ, герой-любовник всегда имеет блистательный, победительно-нагловатый вид, производящий неотразимое впечатление на женщин. В то время как интеллигент если и блистает чем-то, то разве что лысиной и очками, за которыми скрывается робкий взгляд человека, изнуренного мучительным самоанализом, рефлексией, сомнениями в своей правоте и комплексом вины перед народом.

От этого визуального штампа, порожденного советским кинематографом, нетрудно отмахнуться и абстрагироваться, вспомнив, что в реальности интеллигенты встречаются самых разных мастей и фасонов. Будучи существами гибкими, хорошо приспосабливающимися, они иногда довольно ловко прикрывают свою сложноорганизованную, ранимую, трепетную душу непрошибаемой самоуверенностью не знающего отказов альфа-самца. Однако если этот защитный слой немного поскрести, обнаруживается чистой воды мимикрия. Умение интеллигента выглядеть, а то и на самом деле быть завидным любовником, не отменяет того, что сексуальность и интеллигентность совмещаются неохотно, находятся в состоянии перманентной холодной войны. Отчего порой вся интеллигентская жизнь проходит в отчаянных поисках лубриканта, который бы смягчил трение между животными инстинктами и духовными исканиями, в поисках недостижимого компромисса между человеком и зверем. От этого интеллигент весьма вдохновенно способен теоретизировать на сексуальные темы, облагораживая эту скабрезную тематику высокопарным научным слогом и конвертируя излишки тестостерона в слова или печатные знаки. Но это лишь паллиатив, сублимация, не решающая проблемы - как примирить устремленный к идеалам «верх» и не слушающийся доводов морали и рассудка «низ».

Мужская сексуальность, если рассматривать ее инстинктивную подоплеку - это по сути своей агрессия, биологическая экспансия, борьба за продолжение рода, заключающаяся в стремлении оплодотворить максимальное количество самок, оттеснив более слабых самцов. А интеллигентность предполагает добровольный, осознанный, принципиальный отказ от агрессии, готовность скорее уступить свою территорию, чем вторгнуться на чужую, и извиниться перед тем, кто наступил тебе на ногу или переспал с твоей женой. Физиология тут вступает в конфликт с психологией, этикой, воспитанием. И от этого раздираемый неразрешимыми внутренними противоречиями интеллигент нередко ведет себя с женщинами, напрасно ожидающими от него мужских поступков, таким изощренно свинским образом, до какого никогда не додумается незамысловатый, но цельный по натуре слесарь, довольствующийся лаконичным моральным кодексом из пары не противоречащих друг другу пунктов.

Как только русские изобрели понятие «интеллигент» и начали активно стараться ему соответствовать (тем самым часто усложняя себе жизнь), лучшие умы стали пробовать разобраться в таком странном явлении, как мужчина, который в ответ на откровенные женские авансы впадает не в возбуждение, а в тягостные раздумья. Кровь приливает к мозгу, отливая от другого полезного в данной ситуации органа, и вместо него встают вопросы, без ответа на которые порядочный человек не чувствует за собой морального права расстегнуть штаны. Публицистическая классика жанра, описывающая этот парадокс на литературных примерах (и не потерявшая актуальности и по сей день), - это, конечно, эссе Чернышевского «Русский человек на rendez-vous». Его автор самим термином «интеллигент» еще не пользуется, но описывает характерные интеллигентские повадки тургеневских и некрасовских героев, трусливо обламывающих девушек, которые чересчур решительно предлагают им себя. Вывод у писателя напрашивается приблизительно такой: как-то неудобно мыслящему человеку быть счастливым в любви и получать сексуальное удовольствие, когда народ страдает. «Бог с ними, с эротическими вопросами, - не до них читателю нашего времени, занятому вопросами об административных и судебных улучшениях, о финансовых преобразованиях, об освобождении крестьян».

С тех пор мало что принципиально изменилось: интеллигентный читатель и нашего времени тоже с радостью при каждом удобном случае отвлекается от эротических вопросов на административные - вероятно, потому, что последние вполне поддаются решению на бумаге, в теории, а первые требуют практических мер, конкретных поступков: надо что-то делать, а чем это может обернуться, не всегда можно прогнозировать. Сексуальное влечение для интеллигента не всегда служит прямым указанием к действию, оно недостаточно убедительно само по себе как побудительный мотив - это повод начать очередной сеанс самокопания, углубления в нюансы своих ощущений, которые надо осмыслить и переработать в чувство. Чаще всего - в самое любимое интеллигентское чувство вины, собственной слабости, несовершенства и ничтожества.

Все эти переживания доставляют интеллигенту мучительное упоение, которое служит для него дополнительным доказательством его интеллигентности - то есть способности обуздывать свои эгоистические желания и страдать ради блага и спокойствия окружающих. Однако непременно рано или поздно наступает момент, когда, разозлившись на собственную мягкотелость, интеллигент решает отпустить себя, быть проще, органичнее и не городить вокруг половой жизни излишних морально-этических построений. Стать проще ему удается лишь на короткое время, зато потом долго приходится пожинать плоды своего потакания инстинктивным порывам в виде запутанных отношений с людьми, с которыми он успел связаться в период своей полигамии. Периоды, когда интеллигент пускается во все тяжкие, циклически чередуются со спазмами угрызений совести и попытками как-то так извернуться, чтобы не обижать никого из заинтересованных лиц. В результате чего обиженными оказываются все по очереди. А мечущийся между любовницами, их мужьями, нечаянно соблазненными женами друзей, случайно уложенными в постель подругами жены и прочими знакомыми, втянутыми в орбиту его любовных похождений, интеллигент находит успокоение только в волшебных снах, где видит себя законным обладателем гарема или героем фантастического романа, действие которого происходит в продвинутом обществе будущего, поощряющем промискуитет из демографических соображений.

Неинтеллигент тоже, конечно, нередко оказывается в щекотливой и дискомфортной ситуации адюльтера или двоеженства, но он не переживает ее так драматично, и у него, неинтеллигента, есть более доступный алгоритм выхода из нее: он не испытывает потребности быть хорошим для всех, которая гложет интеллигента изнутри, заставляя постоянно врать. Очень жизненный пример, в котором уже скоро как тридцать лет узнает себя каждый второй отечественный интеллигент - Бузыкин из фильма «Осенний марафон». Его попытка проявить цельность и перестать курсировать между женой и любовницей терпит неизбежный крах ввиду крайней положительности и совестливости героя, не умеющего сказать «нет» никому. Вся драматургическая конструкция тут строится на тонком внутреннем устройстве героя, и если бы на его месте оказался более толстокожий человек, фильма бы просто не было.

Для литературы и искусства неуклюжие интеллигентские любовные эксцессы и недоразумения - бесценный психологический материал, но именно поэтому особо полагаться на интеллигенцию как на совесть нации и опору общественной морали опасно. Совесть-то интеллигента постоянно гложет - это его нормальное состояние - но не потому, что он знает, что такое хорошо, а что такое плохо, что можно, а что нельзя, а как раз наоборот: нравственные устои интеллигента подточены, изъедены все той же рефлексией, которая плещется внутри него, как серная кислота. Думается, если провести в России референдум о том, а не стоит ли узаконить многоженство, то «за» проголосуют преимущественно интеллигенты, а не «простой народ», который понятия о добре и зле, пусть и не соблюдая их, принял на веру и выучил наизусть. У интеллигенции этих понятий вообще нет, для нее все относительно, амбивалентно, нормы устанавливаются людьми, а не спускаются свыше, и людьми же могут быть по договоренности пересмотрены.

Не все заходят так далеко, как гениально устроившийся академик Ландау, которому жена разрешала водить девиц домой, сама в это время терзаясь муками ревности в соседней комнате и утешаясь заверениями мужа, что она все равно лучше всех, и любит он только ее одну. Это - экстремальная семейная жизнь великого человека, которая вызывает у обывателя шок и вряд ли может быть предложена в качестве примера для всеобщего подражания. Но собираться в постели меньше трех в некоторых интеллигентных домах давно считается дурным тоном. Все тот же Николай Гаврилович, типичный образец интеллигента со всем его подавленным, но неугасимым сладострастием, в романе «Что делать?» (который хорошо бы переименовать в «Что же делать-то, а?», чтобы передать хроническую растерянность интеллигента в личной жизни и неспособность разобраться со своими бабами) ничуть не пропагандирует целомудрие и супружескую верность, а наоборот, без всякого смущения мечтательно изображает идиллический menage a ` trois как самую естественную и прогрессивную форму брака.

Тройственный союз - вообще излюбленная форма интеллигентского сожительства: это «нормальные отношения для духовных людей», как говорила еще в одном культовом фильме, «Покровских воротах», жена патентованного интеллигента Льва Евгеньевича Хоботова, подселившая в их семью слесаря со штихелями и припечатавшая мужа за скрытую порочность: «Ты не способен любить, как все тайные эротоманы». А уж большего эротомана, чем интеллигент, еще поискать. Стриптизер с восемью классами образования знает, что один половой член у него в трусах, а максимум еще несколько в трусах его коллег. Интеллигента же не проведешь, его эротическая картина мира куда богаче и увлекательней: в ней повсюду присутствуют зашифрованные под безобидные предметы фаллосы, надо только уметь их разглядеть. Под чутким руководством доктора Фрейда, который нутром чуял фаллические и вагинальные символы, изготовившиеся слиться в коитус за каждым углом, наши интеллигенты выделили и из своей среды верных последователей фрейдизма, продолживших фаллоискательство в различных сферах. Например, удивительный литературоведческий труд «Русский Эрос» Георгия Гачева доходчиво объясняет, почему большинство героев русской литературы могут считаться ходячими фаллическими символами - тут и гоголевский нос, и пушкинский дядька Черномор, не говоря уже об Онегине.

Можно только строить догадки, какова корреляция между столь виртуозной изощренностью теоретического сексуального мышления, щедро умножающего фаллосы без насущной необходимости, и практическим мастерством обращения с единственным половым органом, имеющимся у автора. Хорошо, если это побочный выплеск избыточного, гипертрофированного либидо культуролога, но похоже, чаще это все та же старая добрая фрейдовская сублимация. Творческому интеллигенту вообще важнее не его партнерша, а вызванное ею чувство, как материал, из которого можно сделать стихи и прозу, картины и скульптуры, перформансы и инсталляции. Даже если это не чувство, а чисто сексуальное влечение, то и его можно пустить в ход, изготовив из него психофизиологический очерк, философское эссе, да хоть колонку в глянцевый журнал о том, как надежней скрыть от жены существование любовницы, и наоборот. Собственно половой акт для настоящего интеллигента не так интересен, как penetration в мозг, без которого сексуальный контакт нельзя считать состоявшимся, даже если это снятая на час проститутка. К падшим женщинам интеллигент относится с нежностью, особенно если они не очень дороги и не слишком шикарны. Брезгливость по отношению к проституткам свойственна скорее буржуазии и пролетариату, а интеллигент помнит еще из школьного курса литературы, что торгуют собой самые душевные женщины, и к тому же для него поход в публичный дом или стриптиз с консумацией - своеобразное «хождение в народ» и богатый источник знаний о жизни за пределами его книжных представлений. Интеллигент с неподдельным любопытством и сочувствием выслушивает рассказы сексуальных гастарбайтерш об оставшейся на родине семье. Когда он расплачивается, ему, наверное, приятно думать о простых людях из украинской глубинки, которым он оказал посильную материальную поддержку.

Не стоит, однако, преуменьшать сексуальность интеллигента и преувеличивать его целомудрие, обманываясь его сдержанными манерами, тихим голосом и богатым словарным запасом. Бывает, интеллигента тянет к самому грязному разврату куда больше, чем человека «простого» - в спальне, а еще лучше в гостиничном номере или на сиденье автомобиля, укрывшись от посторонних взоров, интеллигент сполна отыгрывается за необходимость на людях соответствовать своему статусу человека с богатым внутренним миром, живущего духовными интересами. Порой вполне приличный мужчина, сняв очки и шляпу, может приятно удивить сексуальной раскованностью и изощренностью, поскольку внутренних запретов и непреодолимых предрассудков у интеллигента немного и границы дозволенного весьма эластичны. Главное - преодолеть последствия неправильного воспитания, которые могут сказываться на любовной жизни интеллигента всю жизнь. Дворовые дети, узнающие о размножении в подворотне, быстрее проходят подростковую стадию отношения к сексу, как к чему-то неприличному и похабному, а интеллигентный мальчик тормозится в развитии родителями, из лучших побуждений старающимися оттянуть наступление половой зрелости и отвлечь ребенка музыкальными школами и спортивными секциями, а потом поступлением в институт и аспирантуру. В отличие от пэтэушников, приобретающих первый сексуальный опыт лет в 14, а после армии возвращающихся уже с богатым теоретическим багажом, полученным от старших товарищей, стеснительные очкарики из интеллигентных семей, случается, хранят невинность до 25-ти, потому что им просто некогда. Зато, наконец вырвавшись из-под родительской опеки, пускаются наверстывать упущенное так торопливо и судорожно, что в погоне за недостающим количеством долго не понимают, что в сексе бывает еще и качество. И если им никто не объяснит, могут так никогда и не понять. Парадокс в том, что взрослый, сформировавшийся, дипломированный интеллигент учиться уже не очень любит, а на женщину, которая попробует его учить, может и вовсе обидеться за посягательство на один из его главных комплексов - глубоко затаенную уверенность, что о чем о чем, а о сексе-то, о котором он столько перечитал и передумал, он знает все.

* МЕЩАНСТВО *



Людмила Сырникова

Спички и соль

Интеллигент как потребитель



Однажды Умберто Эко принимал участие в важном парижском конгрессе, посвященном роли интеллигенции в кризисных условиях современного общества. Конгресс проходил под патронажем Франсуа Миттерана. Умберто Эко вышел к трибуне. «Интеллигенция не должна справляться с кризисами, интеллигенция должна устраивать кризисы», - сказал он и спустился обратно в зал. Заявление, прямо скажем, не для русских ушей. Скорее и вправду для французских: во Франции кризисы и катаклизмы не столь цикличны и не столь беспросветно бесполезны, как в России: революции сделали Францию родиной современной представительной демократии, а в России эта самая представительная демократия едва не привела к очередной революции. Русская интеллигенция, хваставшая в позднесоветские годы тем, что слово «интеллигент» в зарубежных словарях аттестуется как понятие исконно русское, полагала себя единственной силой, способной спасти страну от кризисов, от потрясений, от бессмысленного и беспощадного бунта. Но Умберто Эко - большой ученый. Падение советской власти, воспринятое советской интеллигенцией как мощный положительный фактор, народом понималось как кризис, вызванный заговором очкариков. Старые песни о главном зазвучали уже тогда, в начале 90-х, первые же отличия рынка от халявы жестоко разочаровали и ожесточили народонаселение.

С точки зрения народонаселения именно интеллигенция была виновата в исчезновении колбасы по 2.20 - том самом, что случилось по злой воле Гайдара, мягкого, полноватого, благополучного, грассирующего, из хорошей семьи, говорящего на непонятном языке с придаточными предложениями и деепричастными оборотами. Жиды выпили не только воду из крана. Они изъяли водку из продажи (если кто не помнит, даже простой русский человек Горбачев М. С. с самого 1985 года носил очки в подозрительно тонкой оправе), они троекратно задрали цены на сервелат, они придумали Windows, и они же объявили дефолт (очки Кириенко выглядели еще менее удовлетворительно). Они поступали в полном соответствии с заветом Умберто Эко - устраивали кризисы. Но то, что в полусоциалистической Франции вызвало сдержанное недоумение глупых участников интеллигентского конгресса и восхищение интеллектуалов от бюрократии, в полуцивилизованной России способно вызвать лишь классовую ненависть. В России быть интеллигентом - преступление. В иные исторические периоды за него расстреливают, в иные оно остается безнаказанным, но никогда не перестает быть преступлением. Хотя бы потому, что интеллигент сам не живет и другим не дает. Его инакость - поперек горла. По этой причине интеллигент-потребитель, способный на равных с широкими народными массами поедать оливье и выбирать мохеровую кофточку, представляет собой странный, почти фантастический тип. Он мимикрировал, а стало быть, он подозрителен вдвойне. Этот тип внушает опасения. А лучшее оружие против страха, как известно, юмор. Вот народ и смеется в периоды стабильности и относительного благополучия над интеллигентом-потребителем, рисует на него свою народную карикатуру. В трамвае, с кипой книжек под мышкой, в магазине, одержимый жаждой плавленого сырка, в очереди, поправляя очки после пинков лезущих вперед соотечественников-гегемонов, - повсюду интеллигент-потребитель смешон и жалок, жалок и смешон.

Сам интеллигент, конечно же, не равен своей карикатуре. Он сложнее и рельефнее, он не сводится к одним лишь очкам. Не такой уж он и безответный, ему есть чем ответить в случае чего. Тем же смехом, к примеру. Не Гоголь ли, великий русский писатель, сказалкак-то: «Насмешки боится даже тот,кто уже ничего не боится на свете»?Гоголь и сказал. Свиные рылы вместолиц достойны насмешки, думает интеллигент, но только не адресной,а метафорической, обобщающей насмешки, до адресной он не опустится, чтоб уж на одну доску с этим быдлом не становиться. И вот он шутит по поводу мохеровой кофточки, шутит по поводу румынских сапог, шутит по поводу хны и басмы, шутит по поводу яркой помады и резкого одеколона, шутит по поводу ажурной салфетки под телевизор, шутит по поводу чешской люстры, шутит по поводу книгиЛ. Н. Толстого «Избранное», шутит по поводу фотообоев, шутит по поводучайной кружки с портретом хозяйки, шутит по поводу ужасного имени Анжела, которое, говорят, приносит удачу. «Даже тут мещанин остается потребителем», - думает интеллигент. Он приходит в советский продуктовый магазин с пустыми полками и смотрит, усмехаясь, на схему разделки говяжьей туши, которая висит на стене, мрачно-пурпурная и торжественная, будто нарисованная Рембрандтом. Великая страна, хе-хе-хе. Кхе. Его смех не приземленный, его смех метафизический, гоголевский в полном смысле этого слова, высокий смех образованного, тонкого человека, для которого унизительно думать о какой-то там говядине, которой к тому же нет, и куда приятнее поразмышлять об искусстве, которое есть, а что, ведь эта говяжья туша, претендующая на Рембрандта, на самом деле ничуть не лучше, а точнее, не хуже того, что делают Комар и Меламид, потому что советский Рембрандт убог и бездуховен, его невозможно переварить в силу его звериной серьезности, он сродни советскому мясу (каламбур!), которого, как уже было сказано, никогда нет, ну да и черт с ним.

Примерно так думает советский интеллигент до самого 1991 года, а потом - бац! - и торжествуют Комар с Меламидом: Дзержинский вмиг становится артефактом, отправляясь в музей, и даже не вполне в музей, а в музейный двор, в сени, в людскую высокого искусства на Крымском валу. Вслед за Дзержинским валятся барьеры и занавесы, причем не только железные, но и торговые, народно-хозяйственные. Гайдар, ненавидимый простым народом за интеллигентность, мечет на всероссийский стол сырокопченую колбасу, масло, сыр, ликер «Амаретто» и спирт «Royal» - последнее для неблагодарного народа. Я отворил им житницы, я злато рассыпал им, они ж меня, беснуясь, проклинали. Кухонные гарнитуры вот-вот поступят в свободную продажу, пока же на них все еще существует рудиментарная запись, но это уже, шутит интеллигент, отрыжка социализма, кхе-кхе. Шутит он, надо сказать, в троллейбусе № 28, который везет его ранним морозным утром в магазин «Интерьер» на Ленинском проспекте, где он ставит галочку, приближающую его к этой кухне. «Даже если очередь подойдет раньше, чем начнется свободная продажа, свои не обманут, это уже не советская очередь», - думает интеллигент по дороге назад. Мэром Москвы работает доктор экономических наук Попов, мэром Питера - доктор юридических наук Собчак, интеллигенты, белая кость, межрегиональная депутатская группа. В один прекрасный день запись у входа в мебельный магазин «Интерьер» упраздняется: приехал - ан нету. И кухни все разобраны. Вот она, свободная продажа, вот он, рынок, вот звериный оскал капитализма. Мещанская досада охватывает интеллигента. Попов уступает место своему заместителю.

В течение последующих лет, на журналистском сленге именуемых «ельцинской эпохой», а в среде политиков новой волны - «преступными 90-ми», интеллигент наблюдает за последствиями того самого кризиса, который он, согласно Умберто Эко, собственными руками и устроил. Наблюдает с разных позиций: сначала с позиции переводчика-синхрониста в фирме по торговле просроченными продуктами питания, на каковую его взяли аккурат в тот самый момент, когда жить на институтскую зарплату стало невозможно. Потом с позиции преподавателя частного лицея, куда он сам ушел после того, как торговля просроченными продуктами приказала долго жить: не санэпидемстанция была тому виной и не прокуратура с гражданином начальником, а неподъемный кредит, взятый владельцем компании у банка с братками, однако неправильно вложенный. Из частного лицея кривая вывозит его в благотворительный фонд - споксменом, отвечающим одновременно за связи с зарубежными коллегами, откуда ему открывается настоящий кризис, нешуточный. Очкарик Кириенко обрушивает на православную Русь страшный масонский меч Джорджа Сороса, филантропа, а на деле - финансового махинатора. Только ему, интеллигенту, становится понятна конечная цель этого господина, которому на всех портретах не хватает лишь цилиндра, пририсованного и раскрашенного в цвета американского флага Кукрыниксами. Расплодившиеся по всей стране после 1998 года соросовские профессора, получатели заморской стипендии сотрудники бывших советских вузов, вызывают и усмешку, и горечь. «Это же промышленный шпионаж», - с ужасом думает интеллигент, сидя в своем уцелевшем после кризиса зарубежном фонде, и все сильнее и сильнее ощущая угрызения совести. Где же вы теперь, друзья-однополчане?Тем временем страна оправляется от дефолта, и интеллигент на свою небольшую, в общем-то, зарплату, уже через год покупает новую стиральную машину, утюг для жены, тостер и микроволновку, и даже новую газовую плиту, не требующую спичек, зажигающуюся самостоятельно, красивую, итальянскую. «Ничто не укрепляет и не украшает дом так, как новая бытовая техника, чувство такое, будто в новую квартиру переехал», - думает и даже говорит интеллигент, а потом снова думает, что неплохо бы написать об этом какую-нибудь работу, статью о роли, образе и значении газовой плиты в современной семье, в жизни человека миллениума. И даже делает какие-то пометы в блокноте, как впоследствии выясняется, небесполезные: случайная встреча за ланчем с бывшим однокурсником, заделавшимся редактором глянцевого издания, оборачивается вскоре возможностью публикации. Через месяц статейка интеллигентного эксперта появляется в интерьерном журнале, рядом с короткими нагловатыми рекомендациями, по каким критериям следует выбирать бытовую технику и кухонную мебель. «Кухонную мебель, кухонную мебель, кхе», - шепчет губами эксперт, получив авторский экземпляр издания и вспоминая свой опыт периода первоначального накопления капитала - с магазином «Интерьер» и очередью по записи. Теперь-то его не проведешь, теперь ему известны критерии. Журнал неумелый, глупый, с заголовками в стиле «Каждой утвари - по паре», но в принципе в чем-то полезный. «Почему, почему?» - спрашивает интеллигент-потребитель самого себя. И самому себе отвечает: «Потому что Россия не приблизится к Западу, покуда не примет западных стандартов, а легче и проще всего перенимаются именно стандарты потребления; надо же с чего-нибудь начинать». И пишет об этом следующую работу в следующий журнал.

Являя собой читателя и писателя, потребителя и производителя в одном лице, он постепенно начинает не столько думать, сколько чувствовать со всей определенностью: жизнь удалась. Следующая его работа задумывается им уже как более объемистая и фундаментальная, как серьезная, важная работа, под рабочим названием «Отличие буржуазии от мещанства». Мещанство он, интеллигент, глубоко презирает, со всеми его мохеровыми кофточками, диванными подушками и банками огурцов, а вот буржуазия внушает ему все большее уважение. Неприкосновенность частной жизни, склонный к воспитанию вкус, уважение к собственности - что может быть лучше, правильней и надежнее? И в самом деле, что? Только спокойная непрерывность, уверенная поступательность этого движения. Путинская стабильность, продолжающаяся вот уже восьмой год, прибавляет уверенности. Банкир Лебедев, сидя в телевизоре в синих заоблачных очках от-кутюр, цитирует прямо из телевизора Мандельштама, и интеллигент умиляется: побольше бы таких. Ведь даже если это пиар, то определенно самый достойный из пиаров, думает он и ловит себя на том, что пытается разглядеть марку очков.

Тем временем разглядели его самого, и не в телевизоре, а в журнале. И пригласили специалистом по пиар-стратегии колбасы в мясо-молочный синдикат «Вкуснота» (по аналогии с названием фильма «Высота»). Народ горазд трескать, спокойная непрерывность обеспечена.

Но вскоре она вдруг прерывается. Нет, не дефолтом, не внезапным падением цен на нефть, не политическими катаклизмами и даже не рецессией американской экономики. С макроэкономическими показателями все в порядке. C микроэкономическими вроде тоже, и все у нашего эксперта-интеллектуала хорошо, все как у людей. Но тут внезапно приезжает в Москву погостить его однокашник, бывший вихрастый пацан, а ныне Ph.D в одном уважаемом британском университете. Приезжает из дорогущего Лондона, где все переоценено, где 100 фунтов на пару часов жизни не хватает. Перед встречей консультант по имиджу колбасы волнуется: а ну как этот лондонец посчитает его нуворишем, с его слишком выспренним автомобилем и чересчур английскими ботинками? Вот и свиданье. Но вроде нет, ничего. Разговор течет в спокойном доброжелательном русле, без светской холодности, но и без советских интеллигентских слюней с ностальгическими воспоминаниями и словами вроде «старичок» и «сколько лет, сколько зим, чертяка, я тебя не видел». Бывший однокашник говорит медленно, мягко, в паузах разглядывая свои лондонские руки с красивыми ногтями. «Комильфо, комильфо», - думает консультант. Страх уже почти оставил его, но все же он нервно отмечает мягкие манеры, сдержанность в одежде, отличный вкус и во всем сквозящее достоинство. «Что же он обо мне думает, этот экспат?» - гадает и никак не может отгадать консультант. Встреча протекает не на нейтральной территории, а у него дома, в новой, купленной по ипотечному кредиту квартире с тройными стеклопакетами и домашним кинотеатром. Но вроде бы все ничего. И тут русский англичанин поднимает вдруг глаза от своих полированных ногтей. И, улыбаясь во все свои тридцать два отбеленных зуба, говорит:

- Ну как, цены на продукты уже заморозили? Когда солью и спичками закупаться начнете?

- Хых, - кашляет консультант.

- А то, я смотрю, у тебя тут все как в лучших домах Гонконга, - продолжает лондонец. - Даже ботинки английские. Нет только одного - гонконгской фондовой биржи. А гонконгская фондовая биржа, старичок, - непременный атрибут правильного лайфстайла. Только вам это не успели объяснить. Вы по интеллигентской привычке витаете в облаках, забавляетесь химерами. О, бедная Россия! - вздыхает он.

Прощается и уходит.

* ХУДОЖЕСТВО *



Дмитрий Быков

Отсутствие

О прозе Юрия Трифонова



Из всей русской прозы семидесятых Трифонов остается самым непрочитанным и потому притягательным автором: даже Шукшин и Казаков на его фоне одномерны. Боюсь, не только читателю (в силу причин объективно-цензурных), но и самому себе он многого недоговаривал - был шанс договориться до вещей вовсе уж неприемлемых, ни для его круга, ни для собственного душевного здоровья. Трифонову очень нужен был критик, который бы ему объяснил его самого, - но в семидесятые критика была гораздо хуже литературы (отчасти потому, что лучшие силы были вытеснены в литературоведение).

Поражает в его прозе прежде всего несоответствие между «матерьалом и стилем», по формуле Шкловского, или, точней, между материалом и уровнем. О таких мелких вещах нельзя писать великую прозу, а у Трифонова она была истинно великой, во всяком случае начиная с «Обмена» (1969). Даже такие мудрецы, как Твардовский, поначалу не поняли замысла, достаточно очевидного для любого вдумчивого читателя: Трифонов сам в «Записках соседа» с некоторым изумлением цитирует совет главного редактора «Нового мира»: «Зачем вам этот кусок про поселок красных партизан? Какая-то новая тема, она отяжеляет, запутывает. Без нее сильный сатирический рассказ на бытовом материале, а с этим куском - претензии на что-то большее… Вот вы подумайте, не лучше ли убрать».

Слава Богу, Трифонов «был убежден в том, что убирать нельзя». Во всех «Городских повестях» история присутствует напрямую, по контрасту с ней и становится ясна душная ничтожность мира, каким он стал. Трифонов ненавидел, когда его называли мастером «бытовой прозы», резко говорил в интервью, что бытовой бывает сифилис, и городская его проза, несомненно, не о быте, а скорей об отсутствии бытия. На эту формулу он, вероятно, тоже обиделся бы, одна цитата из его интервью прямо отвечает на это предположение: «Есть люди, обладающие каким-то особым, я бы сказал, сверхъестественным зрением: они видят то, чего нет, гораздо более ясно и отчетливо, чем то, что есть. Мы с вами видим, например, Венеру Милосскую, а они видят отрубленные руки и кое-что, чего Венере не хватает из одежды. Между прочим, критики такого рода есть не только у нас, но и за рубежом. Иные статьи читаешь и изумляешься: вот уж поистине умение видеть то, чего нет!»

Но здесь описан совершенно правильный способ читать трифоновскую прозу, и в его обычной зашифрованной манере ключ указан недвусмысленно. Страшная густота, плотность, точность трифоновского «бытовизма» особенно наглядна на фоне его вечной тоски по живой истории, по осмысленному бытию - и потому в «Обмене» присутствует поселок красных партизан, и мать героя, старая коммунистка, выступает олицетворением совести. Это ведь она сказала: «Ты уже обменялся». А Ребров из «Долгого прощания» занимается нечаевцем Прыжовым и Клеточниковым, агентом народовольцев в Третьем отделении, и вообще историей народовольчества, о котором Трифонов напишет в 1973 году совсем небытовое «Нетерпение». А в «Старике», романе, получившемся из двух задуманных повестей, тема борьбы за место в дачном кооперативе проходит на фоне гражданской войны, мнимого мироновского восстания на Дону; а Сережа из «Другой жизни» занимается все той же историей провокаций, историей Охранного отделения (о которой Юрий Давыдов в это же самое время писал «Глухую пору листопада», ставя диагноз не столько той, сколько своей собственной эпохе). История и придает коротким трифоновским повестям их знаменитый объем.

Поэтика Трифонова - по преимуществу поэтика умолчаний. Его тоска - тоска по действию. Ужас «Предварительных итогов» - вероятно, самой беспросветной повести цикла - в том, что даже уход героя из семьи не состоялся, даже иллюзия поступка невозможна, все вернулось на круги своя. А ведь мир уже выродился - в нем не осталось места ни состраданию, ни любви, ни элементарному такту. Весь Трифонов - о внеисторическом существовании; и тут возникает вопрос - он что же, предпочитал коммунаров?

Получается так.

Но ведь в это же время многие их предпочитали, большая часть шестидесятников, коммунарских детей. И Окуджава пел «На той единственной гражданской». Напрямую оправдывать комиссаров было как бы не комильфо, потому что все помнили, чем кончилось комиссарство, и считали террор тридцатых прямым следствием революции, да и гражданская война была, прямо скажем, не бескровной. Но идея свободы витала, и Давыдов писал о народовольцах, Икрамов - о декабристах (его детский роман «Пехотный капитан» был настольной книгой для нескольких поколений), а Мотыль о тех же декабристах снимал «Звезду пленительного счастья», а Окуджава писал «Глоток свободы» и «Кавалергарда век недолог»… Никому не было дело до того, что из освободительного движения в России получается новое, усиленное тиранство: оно в России получается из всего. Вячеслав Пьецух в «Роммате» показал это очень убедительно и декабристскую романтику как бы развенчал - но вот именно как бы. Потому что ценность декабризма не в «Русской правде» и не в утопических идеях государственного переустройства, и не в том, что Якушкин, казалось, молча обнажал цареубийственный кинжал. Ценность его - в самоотверженной, самоубийственной готовности взять и переломить историю; а поскольку результат всегда более или менее одинаков - приходится ценить вот эту декабристскую готовность переть против рожна, то вещество идеализма и нонконформизма, которое при этом выделяется. Трифонов готов был оправдывать комиссаров во имя отца, которого обожал, во имя поколения, к которому принадлежал. Это было поколение, воспитанное на комиссарских идеалах, описанное в «Доме на набережной» с откровенной, несвойственной ему прежде нежностью. Антон Овчинников (списанный с Льва Федотова) - это и есть идеальный гражданин будущего, этот сочинитель романов, любитель оперы, инициатор беспрерывных испытаний на храбрость и прочность. Это поколение - 1924-1925 годов рождения - было выбито почти поголовно. Но уцелевшие создали великую науку и не менее великую литературу.

Я позволю себе здесь небольшое отступление, но это как раз метод Трифонова - отступить вдруг в сторону, подложить фон. Недавно значительная часть российского интернета бурно откликнулась на смерть новгородского национал-социалиста - он сам себя так называл, ярлыка я ему не клею. Он погиб от внутреннего кровоизлияния (неясной этиологии) - и многие сочувственно цитировали его стихи, а попутно рассказывали о том, как сильно на них повлияли его фэнтезийные циклы. Все эти стихи, а равно и циклы, чрезвычайно предсказуемы и с точки зрения эстетики безнадежны: ледяные цветы, Валгалла, ненависть к будням, к быту и обывательщине, ко всему вообще, в чем есть корни «быть», «бывать»… Само собой, проклятия в адрес «черных», тут же и сказка о далекой планете, о беглом рабе, который, подобно Волкодаву, долго томился на каторге, но предпочел свободную гибель рабской жизни… Об этой категории мифов довольно много написано у меня в романе «ЖД», да и вообще вся эта ориентация на Север часто описывалась и представляет интерес главным образом для тех, у кого проблемы со вкусом (все это никак не отменяет моего уважительного интереса к автору самой «Ориентации» Джемалю, но это все-таки другой уровень). Что больше всего поражает - так это участие покойного автора во вполне серьезной дуэли с другим сочинителем, причем ради нее он специально приехал в другой город. Проигравший должен был отказаться от литературного творчества. Вот ведь люди, серьезно относятся к литературному творчеству! Не на жизнь, а на смерть! Особенно странны были - на фоне всех этих смертоцентричных призывов - отзывы об этом новгородском медике как о человеке добром и мягком, немного наивном.

Все это я вполне допускаю. Не только потому, что он скорее теоретик национал-социализма, нежели его практик (практики прозы не пишут), и не потому, что национал-социализм мне в какой-то степени близок. Не близок, и омерзителен, и само употребление этого слова в качестве личной идентификации должно бы караться по закону. Но у этого человека была возможность эволюции, и мне было бы о чем с ним спорить. А периодически встречающиеся на моем пути мальчики из «Молодой гвардии» или «Наших», которые в открытую признают, что никаких идеалов у них нет, а есть только жажда встроиться в вертикаль, исключают всякую возможность для диалога, потому что это существа из другого мира, и вот их-то я по-настоящему боюсь. Страшно сказать, но они и есть герои Трифонова в их новой модификации: люди, для которых идейная составляющая жизни не существует в принципе. Это живые трупы, андроиды, инопланетяне - назовите, как хотите; но между отвратительным мне человеком и непонятным мне инопланетянином есть принципиальная разница. Человек имеет понятия о добре и зле, верхе и низе; он сформировался в отвратительное время, и его ответом на торжество блатных ценностей стала апология Космического Холода; это мне противно, но я могу это понять. А человек, рассказывающий о том, как он за деньги устраивает в стране политическую жизнь, - инопланетянин. Он за те же деньги будет и меня уничтожать, а потом на полном серьезе объяснит, что это была такая игра, свои же люди.

На эту же тему я недавно заспорил с близким другом и коллегой - речь шла все о том же пресловутом русском нацизме. Я заметил, что одно официальное молодежное движение - фашизм без идеологии, но это только делает его страшней. Друг мне снисходительно пояснил, что от госмолодежи нет никакого вреда, потому что они только орут лозунги и пьют пиво, а скинхед может и убить. И вот здесь я возражу: госмолодежь как раз, если прикажут и заплатят, может убить. Понятия совести у нее нет в принципе. А идейный нацист может стать столь же идейным антинацистом, и наоборот; его эволюция не окончательна; им движут не только животные стимулы, и совесть для него - не пустой звук. Короче, человек, вдохновляющийся надличными критериями, как раз двадцать раз помедлит, прежде чем убить: для него существуют табу. А циник-прагматик, конечно, не будет мочить без особой необходимости - но если такая необходимость возникнет, надеяться на его сострадание бесполезно. У него в мозгах нет винтика, отвечающего за сострадание. Прагматизм, навязываемый нам сегодня в качестве государственной идеологии, как раз и есть отказ от любых ценностей, кроме материальных. И для него принципиально внушить, что любая идейность рано или поздно ведет к трупам, кровавым рекам и гекатомбам. Так вот: идейность к ним может вести, а может и не вести. Но прагматизм приводит стопроцентно, потому что милосердие, великодушие, способность поступать против собственной выгоды в его парадигму не вписываются принципиально. Лучше сколь угодно дурной человек, чем нелюдь, самое присутствие которого заставляет меня, как собаку, скулить, щериться и в конце концов вцепляться ему в горло.

Трифонов задолго до девяностых-нулевых обозначил их стержневой конфликт, хотя и предсказуемый, но для России все же принципиально новый. Поэтому я и говорю о том, что советское - при всех его минусах и плюсах - было естественным продолжением русского, а вот постсоветское пришло откуда-то из другого пространства, это явление совсем иной, небывалой еще природы. В России побеждали те или иные идеи, но никогда еще не было так, чтобы само наличие идей объявлялось опасным и катастрофическим; никогда не было эпохи, когда конформист, карьерист, ловчила представлялся менее опасным, чем борец, потому что борец, видите ли, крови жаждет, а ворюга все-таки милей, чем кровопийца. Весь Трифонов - о том, как убивает, мучает, корежит людей отсутствие идеи, как они убивают и унижают друг друга, побуждаемые к этому не сверхидеей, не внеположной ценностью, а банальной и уютной жаждой покоя и сытости.

В «Доме на набережной» он не случайно свел антагонистов - Глебова и Ганчука. Глебов, он же Батон, - вообще-то добрый, свойский малый, абсолютный конформист, Молчалин, девушки таких любят. Вот Соня Ганчук и полюбила его, что ж такого, естественное дело. А ее отец профессор Ганчук - тот еще фрукт, в литературоведении шашкой махал, сколько покореженных судеб на его совести. Но вот приходит момент ниспровергать Ганчука - за «отдельные ошибки». А Глебов - жених Сони, и от него-то естественно было бы ждать, что он вступится за старого профессора. Но ничего подобного - Глебов ведь конформист, идей у него нет по определению. Где ему вступаться за Ганчука, который вдобавок сам в свое время никого не щадил! И Соня гибнет, пусть и несколько лет спустя, - потому что это он надломил ее и довел до безумия, он, Глебов, не-боец, тихий Батон. И на чьей стороне тут симпатии Трифонова - совершенно очевидно: лучше быть борцом, коммунаром, героем или антигероем, но существом с порывами и со своей правдой. Для него, как для Ганчука, возможна эволюция, в нем есть место для жизни духа. И потому «Отблеск костра» - повесть о поколении отцов - хоть и рассказывает об ошибках и самоуничтожении этого поколения, но и оправдывает его. А «Нетерпение» - с твердым пониманием всех грехов и пороков народовольчества - недвусмысленно противопоставляет людей идеи людям быта, и противопоставление - особенно если вспомнить контекст, в каком «Нетерпение» появилось, - выходит отнюдь не в пользу семидесятников ХХ века.

Наиболее принципиальным высказыванием Трифонова о русской революции должно было стать «Исчезновение» - роман с названием, почти синонимичным «отсутствию», тому самому отсутствию просвета, надежды, чуда, о чем и вся его городская проза. «Другая жизнь» - это подлинно другая жизнь, наставшая в стране, лишенной ориентиров. Она наступила скоро. «Исчезновение» - книга не только об исчезновении отца и многих других отцов из «Дома на набережной». Это книга об исчезновении смысла, о постепенном размывании его. В каком-то смысле это книга о соотношении советского и русского, о главном вопросе, который больше всего занимал позднего Трифонова: советское - это зигзаг в сторону, злокачественная опухоль истории? Или это великий шанс, которым страна не воспользовалась? И выходило у него, что великий шанс; что люди изломали и предали себя, но революция выковала великое поколение, и следующее ее поколение тоже было великим, а быт сожрал, а проклятое воровство догнало, а человеческое отомстило. Ведь почему Арсений Иустинович Флоринский сживает со свету старых большевиков? Потому что один из этих старых большевиков, член реввоенсовета Баюков, отказался спасти от расстрела его двоюродного брата Сашку Бедемеллера, повинного в вымогательстве и грабеже населения. «Мы можем простить любого, но не чекиста». Вот этим людям, железным, и мстит Арсений Флоринский, превративший свою квартиру в музей, гордящийся красавицей-женой, прислугой и подносом с закусками, «нагруженным, как подвода».

Трифонов тосковал по сверхчеловеческому, по великому. Он таким запомнил отца. Он такими видел друзей по «Дому на набережной» - поколение людей, постоянно себя закаляющих и готовящихся к великому. И душу его непрерывно оскорбляли другие люди, которые выросли вместо них. И вовсе не был случаен в его биографии прямой, примитивный, жестокий герой «Студентов» Вадим Белов - от которого любого современного читателя стошнит. Белов как раз - типичный коммунар, лобовой, нерассуждающий. Но это и есть положительный герой раннего Трифонова, правильный человек его поколения. Мы потом узнаем беловскую принципиальность в неудобном Реброве, а в Сергее Троицком из «Другой жизни» она смягчена, припрятана - в том и исток его внутреннего конфликта, и причина ранней гибели. Герой «Времени и места» будет уже заражен тем, что он впоследствии назовет «Синдромом Антипова» - страхом перед жизнью. Этот страх потому в него и вселяется, что все уже растлено, заржавлено, подточено энтропией - жизнь вырождается на глазах. Поневоле начинаешь искать правды в героях народовольчества.

Трифонов писал в самом деле слишком сильно, емко, глубоко, чтобы разменивать такой пластический дар на описания кухонных посиделок, сомнительных сделок, многоходовых обменов или доморощенной мистики вроде спиритического сеанса, на котором вызванный Герцен безграмотно признается «Мое пребежище река». Сам стиль его прозы, в особенности поздней, до перенасыщения укомплектованной намеками, отсылками, цитатами, само богатство подтекстов, заставляющее читателя привлекать для интерпретации текста чуть ли не весь массив русской истории и литературы, взывают к более адекватному, более серьезному материалу. Мысль, которой был одержим Трифонов, была слишком масштабна и дерзка, чтобы признаться в ней даже самому себе, - и тем не менее с его страниц она считывается недвусмысленно: величие - не соблазн, а долг. Стремиться надо к сверхчеловеческому, несбыточному и недостижимому. Тот, кто дает внушить себе, будто любая идея ведет к крови, а любой идеализм чреват садизмом, - попросту расписывается в трусости и лености. Проза Трифонова трагична именно потому, что любой подобный порыв обречен, но это не значит, что он отменен.

Сегодня вроде бы опять начали читать, вспоминать, экранизировать Трифонова. Сделали даже сериал по «Дому на набережной», бесконечно далекий, конечно, от духа и даже канвы этого текста, хотя самое ценное в нем - его фактуру, плотность, гущину - телевидение вообще передать не в силах: это сумел только театр на Таганке, и то не стопроцентно. Трифонову подражают чисто внешне: пытаются имитировать его длинную, насыщенную, разверстанную на целую страницу повествовательную фразу, но там, где у Трифонова насыщенность, лавина вещей, фактов, реалий, у его эпигонов жижа, эмоциональный перехлест и самоподзавод. Трифонов учит зоркости к жизни, но это зоркость истинной ненависти: реальность надо ненавидеть, только это заставляет провидеть в ней зарницы иной, высшей действительности. И потому совершенно прав Лев Мочалов, назвавший прозу Трифонова «советским символизмом» - символизма ведь не бывает без идеалов. И недоговоренности возникают не потому, что на писателя давит цензура, а потому, что сама реальность - недоговоренность, недомолвка. Она вот-вот отчетливо отрапортует о существовании иного пласта, изнанки вещей, но всякий раз сбивается. Нужен Трифонов, чтобы это считать, и воспитанный читатель семидесятых, чтобы его понять.

Вот вам и ответ, почему сегодня нет бытового реализма той степени точности, какую мы помним по Трифонову. Потому что идеал скомпрометирован, мы отвыкли его видеть и привыкли думать, что за него вечно надо расплачиваться большой кровью. Меж тем большая кровь уже льется, жизнь истекает бессмысленно и беспощадно, и некому ее остановить, потому что незачем.

«Поэтому никому ничего не надо», как заканчивается первый абзац «Времени и места».

Денис Горелов

С Пушкиным в разведку

«1814» Андреса Пуустумаа



Унылая и душная пора богата россыпью канонов.

Еще каких-то четверть века назад любой фильм о царскосельском лицее был бы прежде о Пушкине, а после о «плеяде». О днях поэзии беспечной и самую малость - о вообще друзьях. О гнете-вольнодумстве и во вторую очередь о шалостях-дерзостях.

Сегодня сумрачный прокат сказал мальчику с бакенбардами твердое «нет». Никаких цитат на рекламных постерах. Никакого летучего почерка. Никаких чудных мгновений. За 208 лет Россия объелась Пушкиным по самое не могу. Так что если и нес Сергеич бревно на субботнике, то строго вровень с пятью наперсниками, под комель не лез.

Дельно.

Ведущий сеятель и хранитель российского юношества канал СТС и падре его Александр Роднянский сделали фильм о том, как людям XIX века 14 дробь 18 лет. О шестерых любимцах музы дерзновенной, из коих Пушкин Александр выделялся разве смолью кудрей да роскошью проказ. Просто о том, как старшеклассники ходят в школу эпохи самодержавного гнета. Школа всех времен и племен стоит на диктате, принуждении и вольнодумстве, так что разницы с нынешним веком немного. Учитывая первопроходчество «Сибирского цирюльника», есть смысл говорить о становлении школярско-юнкерского жанра. Вощеные полы, гусарство-дружество, тяжесть кубков золотых, домашний театр в буклях и мушках, непременно нелепая, но яростная дуэль с яростным же замирением, бурбонство дирекции и расположение пьющих дядек - богато русское просвещение нюансами, ан единая колея налицо. И как в старославянском кино всегда найдется место для А. Балуева, так и дворянским хроникам, тем паче производства СТС, не обойтись без Ф. Бондарчука.

Как водится, большинство персонажей имеют вполне щедринскую рыбью наружность: ерш Баширов, лещ Черневич, окунь Лыков, скат Гармаш. Плюс шесть пучеглазых карасей-головастиков, четверых из которых - Пущина, Дельвига, Данзаса и Кюхлю - в русскую память втащил пятый, а шестой Горчаков вошел и сам будущим канцлером, отцом российской дипломатии, о былом соученичестве коего с солнцем русской словесности ведомо лишь библиофилам. Тося, Кюхля, Обезьяна, Франт, Медведь, Жанно пробуют горькую, жучат фискалов, козыряют в стишках бокалами пребольшими и бочками сороковыми, ловят юных дев и царскосельского маньяка.

Ученый педант П. В. Фаворов в комментарии «Афиши» занятно связал интригу с двумя классическими стандартами английской словесности - сюжетами о Джеке-потрошителе и о закрытых школах для мальчиков. Дерзну оспорить почтенного книжника с позиций обществоведа: корни авантюрной драмы представляются гораздо ближе - в охватившей все пионерлагеря Подмосковья 80-х гг. ХХ века истории охоты на маньяка Фишера, промышлявшего свежеванием беспечных пионеров. Поучаствовав в событиях как в роли пионера-80, так и в чине вожатого-87 (органы наши и в те годы не отличались расторопностью), свидетельствую: будучи перманентным кошмаром вожатских бдений, маньяк служил сверхвоодушевляющим сюжетом пионерских спален, где замышлялись самые прелюбопытные способы поимки нехристя. Конечно, запасанием веревок, мешков и капканов баловались преимущественно октябрята, но и среди старших гулял сладкий холодок сопричастности черному ужасу на крыльях теплой ночи.

Нанизав часы ученичества, добрую память о первых чарках, виршах, шашнях и контрах на всамделишную интригу человекоубийства в унылых парках государевой резиденции, сценарист Миропольский и режиссер Пуустумаа уцепили за хвост синюю птицу народного интереса. Известно: убедительнейшие портреты былого вырастают из сущих безделиц. Памятником России 50-х навек останется пустяшный мело-эпос «Москва слезам не верит»; первая из раздавленных в новейшей истории партизанских войн - басмаческое движение в Туркестане - намертво запечатлелась в памяти народной трагиводевилем о буднях гарема «Белое солнце пустыни». В «Гусарской балладе» о 1812 годе сказано больше и доходчивей, чем в бондарчуковской «Войне и мире». В век увядшего логоса и торжествующей картинки низкие жанры управляют историей, Акунин весомее Карамзина; одна лишь заповедь «Не завирайся» тусклым златом проступает на штандартах костюмного кино.

Авторы если и завираются, то не чересчур. Смерть первого директора лицея Малиновского пришлась ровнехонько на 1814-й, сыну его лицеисту Малиновскому в тот год стало 18, Корсакову 14, а Данзасу так и вовсе 13, разлет возрастов был достаточно существенным. В тот же год утихла брань племен: русская армия заняла Париж, отчего повсеместно гром победы раздавался и веселился храбрый росс - ученые панычи тож. Царскосельского душегуба изловили хоть и не при их прямом участии, однако же у всего лицея на глазах и на языке. Ночные шепоты и крики перевозбужденных школяров аукаются ныне в сердцах новых фантомасов и черных мстителей испанских морей, а преподанная барчукам отставным капралом игра в чижа являет собой самый настоящий первобытный бейсбол, что подразумевается авторами с очевидным и незатейливым подтекстом.

Конечно, прямые аналогии с теперешним продвинутым юношеством покажутся уместными лишь поверхностному глазу. Ранний XIX век, не чета нынешнему, был всецело заточен на краткую зрелость. Младенцы от двух до семи никого не интересовали иначе как на предмет лобызания на ночь и проводили годы на попечении прислуги. Отрочество сопровождалось пробуждением родительских чувств и увлажнением папенькиных глаз, как обещание взрослых удач, карьер и новых почестей роду. Тинейджеры Дельвиг, Пущин, Кюхельбекер никак не могли быть ровней нынешнему племени, до срока приобщаясь не только к винопитию и блуду, но и сугубо отеческому чтению, знанию, образу мысли и выбору поприща. Жили в ту пору коротко, торопились, девальвированного малолетства конфузились, а не бравировали им. Двое из шести не дожили до сорока; важно, что и не целились. Жизнь-комета требовала не шампанской пены, а полусухой крепости и выдержки. Отрадно, что авторы, не грузя целевую аудиторию вышеприведенной ворчбой, сумели соблазнить ее не одним лишь досрочным кутежом и дуэльным риском, но и преждевременною трезвостью мысли.

Скоро половине из высоких благородий бунтовать против непризнанного наследника Николая Павловича, которому в означенном 1814-м где-то поблизости - не поверите - тоже исполнилось 18 лет. И он тоже щекотал перышком за ухом, играл в серсо, коротал часы меж Вакхом и Амуром и дразнил Эрота юного - к чему и в будущем питал преизрядную склонность.

И даже, чем черт не шутит, сочинял на досуге какую-нибудь галиматью типа «Ха-ха-ха, хи-хи-хи, Дельвиг пишет стихи».



This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.01.2012