Мэри Хиггинс Кларк
Возьми мое сердце
1
Вовсе не северо-восточный ветер, а тягостное предчувствие обреченности заставило Натали в предрассветный час понедельника сбежать с Кейп-Кода обратно в Нью-Джерси. В уютном домике на Кейп-Коде, некогда бабушкином, а теперь ее собственном, она надеялась найти прибежище, но ледяная крупа, стучащая в окна, лишь усиливала мучивший ее страх. А потом, когда из-за аварии электросети дом погрузился во мрак, Натали пролежала ночь без сна, приписывая каждый шорох вторжению злоумышленника.
Дело в том, что она совершенно случайно столкнулась с человеком, пятнадцать лет назад задушившим Джейми, ее соседку по комнате в те времена, когда обе еще были нищими молоденькими актрисами. «И он понял, что я его узнала, — размышляла Натали, — это было видно по его глазам».
В пятницу вечером он с компанией друзей явился в театр «Омега» на закрытие спектакля «Трамвай \"Желание\"». Натали играла Бланш Дюбуа, на сегодняшний день самую сложную и интересную из своих ролей. В рецензиях ее расхваливали наперебой, но роль потребовала от Натали серьезной эмоциональной отдачи. Вот почему после спектакля, когда в дверь гримерной постучали, Натали не очень хотелось открывать. Однако она впустила гостей, и целая толпа ввалилась к ней с поздравлениями; тогда и вынырнуло из небытия знакомое лицо. Мужчина округлился с возрастом, который приближался к пятидесяти, но, несомненно, это был тот самый человек, чья фотография пропала из кошелька задушенной Джейми. Бедняжка скрывала свою личную жизнь и называла его лаконично — Джесс. Говорила, что это его интимное прозвище.
Натали была по-настоящему потрясена этой встречей и, когда их знакомили, невольно назвала мужчину Джессом. Все вокруг галдели, и никто ничего не заметил. Но он точно услышал...
«С кем теперь поделиться? — думала Натали. — Кто мне поверит? Моему, а не его cлову... Ведь осталось лишь смутное воспоминание о фотокарточке, которую Джейми прятала у себя в бумажнике». Натали и увидела-то ее только потому, что одалживала Джейми свою кредитку «Виза», а когда срочно понадобилось ее забрать, Джейми как раз мылась в душе и крикнула, чтобы Натали взяла кредитку в бумажнике. Вот тогда она и наткнулась на снимок, спрятанный в одном из отделений.
Джейми рассказала о Джессе только то, что он тоже пробовался на актерском поприще, однако без особого успеха и сейчас находится в процессе развода. Натали пыталась убедить подругу, что эта история стара как мир, но та и слушать не стала.
Они с Джейми снимали квартирку в Уэст-Сайде, до того самого ужасного дня, когда Джейми задушили во время утренней пробежки в Центральном парке. Ее бумажник валялся на земле, деньги и часы исчезли, как и фотография Джесса. Натали сообщила о снимке копам, но те не восприняли ее слова всерьез. В тот период в парке случилось сразу несколько ограблений, совершенных рано утром, и полицейские не сомневались, что Джейми просто оказалась очередной жертвой нападения хулиганов — единственной со смертельным исходом, как выяснилось...
На пути через Род-Айленд и Коннектикут дождь лил как из ведра, и лишь когда Натали свернула на Палисейдс-паркуэй, ливень постепенно стих. Она ехала все дальше; шоссе постепенно высыхало.
Почувствует ли она себя в безопасности хотя бы дома? Натали не была в этом уверена. Двадцать лет назад ее мать, оставшись вдовой, с облегчением продала свой дом и купила небольшую квартиру возле Линкольн-центра
[1], поскольку ее ранние годы прошли на Манхэттене. А в прошлом году, после расставания с Грегом, Натали стало известно, что скромный домик ее детства в северном Нью-Джерси снова выставлен на продажу.
— Натали, — говорила ей мать, — ты совершаешь непоправимую ошибку. Это безумие с твоей стороны — даже не пытаться наладить ваш брак. Бегство домой еще никому не помогло. Ты не в силах оживить прошлое.
— Я лицемерила, выходя замуж за Грега, — отвечала Натали. — Ему нужна женщина, способная заменить Кейти мать. А я не могу. В прошлом году я почти половину времени была в разъездах. Ничего хорошего из этого не выходит. Искренне надеюсь, что, когда мы будем жить отдельно, он, наконец, поймет: наш брак окончательно распался.
У Натали не получалось доказать матери простую вещь: ей не удалось стать для Грега такой женой, в какой он нуждался, какую хотел видеть.
— Но ты по-прежнему любишь его, — настаивала мать. — А он — тебя.
— Это вовсе не значит, что мы хорошая пара.
«И вот тут я права», — отметила про себя
Натали, ощущая комок в горле, подступающий всякий раз, как она давала себе слабину и думала о Греге. Ей бы очень хотелось обсудить с ним встречу с Джессом. Но что она скажет? «Грег, как мне быть, если я почти уверена, что знаю человека, убившего мою подругу Джейми, хотя у меня нет доказательств его виновности?»
Нет, к Грегу она обратиться не может: слишком велика вероятность, что он начнет умолять ее начать все заново, и она сдастся...
Натали даже пришлось соврать ему, что у нее на примете есть другой мужчина, однако звонки от Грега не прекратились.
В Клостере, повернув с парковой магистрали на Уолнат-стрит, Натали почувствовала, что ей ужасно хочется кофе. Она долго ехала без остановки, на часах уже было без четверти восемь — в обычные дни к этому времени она успевала выпить не меньше двух чашек.
Большинство прежних построек по Уолнат-стрит были снесены, на их месте выросли роскошные особняки. Натали шутила, что теперь ее участок с обеих сторон обнесен семифутовыми заборами, которые полностью отгораживают от нежелательного соседства. Когда-то дом справа занимала семья Кин, а слева — семья Фоли; сейчас же Натали толком не знала, с кем проживает бок о бок.
Вырулив на подъездную аллею и нажав на пульт, открывающий гаражные ворота, она вдруг с новой силой ощутила всеобъемлющее присутствие неизвестной враждебной силы. Ворота медленно поползли вверх, и Натали иронично покачала головой. Грег был прав: она и в жизни перевоплощается в своих героинь. Еще до потрясения, вызванного встречей с Джессом, она, как и Бланш Дюбуа, уже была на грани нервного истощения.
Натали завела машину в гараж и заглушила мотор, но по непонятной причине не спешила опускать за собой ворота. Вместо этого, оставив водительскую дверцу машины открытой, она распахнула дверь в кухню и переступила порог.
Там чьи-то руки в перчатках сграбастали ее и втащили внутрь, а затем с силой толкнули. Падение и удар затылком о дощатый пол вызвали в голове Натали расходящиеся волны боли, но она успела заметить на нападавшем полиэтиленовый плащ и такие же бахилы поверх обуви.
— Пожалуйста, — прошептала она, — не надо...
Натали загородилась руками, словно защищаясь от пистолетного дула, направленного ей прямо в грудь. Щелчок спущенного курка стал ответом на ее мольбу.
2
Без десяти восемь Сюзи Уолш, как всегда пунктуальная, свернула с шоссе 9-W и направила машину к дому семидесятипятилетней вдовы Кэтрин Бэнкс, у которой вот уже тридцать лет состояла в домработницах, являясь по будням ровно к восьми и освобождаясь после ланча, в час дня.
Будучи страстной театралкой, Сюзи с восторгом отнеслась к тому обстоятельству, что известная актриса Натали Райнс купила в прошлом году дом по соседству с миссис Бэнкс. Всего две недели назад Сюзи видела актрису в уже сошедшем со сцены спектакле «Трамвай \"Желание\"» и решила для себя, что лучше Натали никто не сыграл незащищенность героини Бланш Дюбуа, даже Вивьен Ли в киноверсии пьесы. Изящный облик, гибкая фигурка и волна белокурых волос — Натали воистину была живым воплощением Бланш.
Сюзи боготворила Райнс, однако ей пока не довелось лично встретиться с актрисой. Она надеялась, что однажды столкнется с ней где-нибудь в супермаркете, но ей все не везло. А пока, отправляясь утром на работу или возвращаясь после обеда домой, Сюзи непременно проезжала мимо дома Натали, хотя днем ей приходилось огибать для этого целый квартал, прежде чем вырулить на главную магистраль.
Но в тот понедельник притязания Сюзи на встречу с Натали Райнс почти претворились в жизнь. Проезжая мимо дома актрисы, она увидела, как та выходит из своей машины. Сюзи ахнула; эта секунда причастности к жизни кумира наполнила волшебством весь предстоящий день.
В час дня, прихватив список покупок на завтра, Сюзи весело распрощалась с миссис Бэнкс, села в машину и медленно покатила по подъездной аллее. Сюзи колебалась: существовал всего один шанс на миллион, что она увидит Натали Райнс второй раз за день, к тому же усталость брала свое. Однако привычка возобладала, и Сюзи выбрала обычный маршрут.
Поравнявшись с коттеджем соседей актрисы, она нарочно сбавила скорость, а у дома Натали резко затормозила. Гаражные ворота были открыты, водительская дверца машины распахнута — так же, как утром. Натали всегда опускала гаражную створку и вряд ли оставила бы без присмотра незапертую машину.
«Может, и не стоит лезть не в свое дело, — подумала Сюзи, — но я так не могу».
Она повернула к дому Райнс, заглушила мотор, вылезла из машины и нерешительно шагнула в гараж. Помещение было совсем небольшим, поэтому, чтобы добраться до входа в кухню, Сюзи пришлось прикрыть дверцу автомобиля Натали, в салоне которого на переднем пассажирском сиденье лежала дамская сумочка, а сзади на полу — чемодан. Теперь уже не было сомнений: случилось что-то непредвиденное.
Сюзи постучала в дверь, подождала немного, а затем, не в силах уйти просто так, нажала на ручку. Дверь оказалась незапертой. Обеспокоенная, как бы вся история не закончилась арестом за незаконное вторжение, Сюзи все же толкнула дверь, повинуясь непонятному импульсу, и переступила порог кухни.
И тут же закричала: Натали Райнс лежала, скорчившись, на кухонном полу; ее белый свитер с узором из жгутов весь спереди был пропитан кровью. Глаза актрисы были закрыты, она издавала тихие жалобные стоны.
Сюзи опустилась возле нее на колени, нащупала в кармане сотовый и набрала «911».
— Клостер, Уолнат-стрит, восемьдесят! — крикнула она в трубку. — Натали Райнс! Кажется, в нее стреляли... Быстрее! Она умирает!
Сюзи выронила телефон и стала гладить Натали по голове, утешая ее:
— Мисс Райнс, все будет хорошо... Сейчас пришлют «Скорую». Она приедет с минуты на минуту, вот увидите...
Звуки, слетающие с губ Натали, стихли, а еще через мгновение остановилось сердце. Последней мыслью актрисы была прощальная реплика Бланш Дюбуа в конце спектакля: «Я всю жизнь зависела от доброты первого встречного».
3
Ночью ей снился Марк. Сон был мутный и вязкий; в нем она слышала голос Марка и силилась отыскать его, бродя по запутанным коридорам какого-то мрачного дома.
Эмили Келли Уоллес проснулась, ощущая в голове привычную тяжесть, надолго обременявшую голову после каждого такого сна. Но в этот раз Эмили решила не поддаваться подавленному настроению.
Она взглянула на Бесс, девятифунтовую мальтийскую болонку, подаренную братом Джеком на Рождество. Собачка крепко спала на соседней подушке. От одного вида своей любимицы Эмили сразу стало легче. Она выбралась из постели, сняла с крючка теплый халат, всегда висевший под рукой в ее прохладной спальне, подняла с подушки Бесс, недовольную, что ее разбудили, и спустилась на первый этаж. Здесь, в этом доме в Глен-Роке, штат Нью-Джерси, она прожила большую часть своих тридцати двух лет.
Три года назад в Ираке от придорожной мины погиб Марк, и Эмили поняла, что больше не сможет оставаться в их квартире. Годом позже, когда она набиралась сил после операции, отец передал ей этот небольшой дом в колониальном стиле. Шон Келли давно овдовел, женился вторично и переселился во Флориду. «Эм, это дельное предложение, — заверил он дочь. — Без всякой закладной, налог умеренный, и со всеми соседями ты знакома. Прими его. Если потом ты решишься на новое жилье, продай дом, и у тебя будут деньги на первый взнос».
«А ведь и вправду получилось неплохо, — рассуждала Эмили, спеша в кухню с Бесс под мышкой. — Мне так здесь нравится».
Таймер кофеварки, установленный на семь утра, запищал, возвещая, что напиток готов. Завтрак Эмили состоял из свежеевыжатого апельсинового сока, подогретого кекса и двух чашек кофе. Налив себе вторую, Эмили поднялась по лестнице обратно на второй этаж — принимать душ и переодеваться.
Новая ярко-красная водолазка удачно оживила приобретенный в прошлом году темно-серый брючный костюм. «Для суда в самый раз, — подумала Эмили, — да еще и противоядие для такого хмурого мартовского утра и сна про Марка». Она поколебалась, оставить ли распущенными темные прямые волосы до плеч, однако, в конце концов, заколола их. Затем слегка подкрасила ресницы и подвела губы. Настала очередь серебряных сережек. Вдевая их в уши, Эмили вдруг поймала себя на мысли, что начала забывать о румянах. А во время болезни она без них из дому не выходила.
Сойдя вниз, она еще раз выпустила Бесс погулять на задний дворик, а потом, после нежного объятия, заперла собачку в конуре.
Через двадцать минут Эмили въехала на парковку Бергенского окружного суда. Часы показывали всего четверть девятого, а на стоянке уже было полно машин. В течение шести последних лет Эмили выполняла обязанности помощника прокурора и нигде не чувствовала себя так комфортно, как в здании суда, к которому и направилась. Эмили даже не подозревала, сколько восхищенных взглядов притягивает ее высокая стройная фигура, стремительно огибающая автомобили: ее мысли были целиком сосредоточены на решении, которое готовилось вынести большое жюри.
На протяжении нескольких дней большое жюри выслушивало свидетельские показания по делу об убийстве Натали Райнс, бродвейской актрисы, около двух лет назад скончавшейся в собственном доме от огнестрельного ранения. Ее раздельно проживающий супруг Грег Олдрич, хоть и был в числе подозреваемых с самого начала, подвергся аресту лишь три недели назад, когда неожиданно объявился его вероятный сообщник. Все ждали, что большое жюри
[2] вот-вот предъявит обвинительный акт.
«Давно пора, — подумала Эмили, входя в здание суда. — Я бы все отдала, только бы вести это дело». Она пересекла вестибюль с высоким потолком и, минуя лифт, поднялась по лестнице на третий этаж.
Прокуратура занимала все западное крыло здания, в котором разместились сорок помощников прокурора, семьдесят следователей и двадцать пять секретарей суда. Эмили набрала код на внутренней двери, открыла ее, приветственно помахала телефонистке на коммутаторе и по пути в свой кабинет поспешно сняла пальто.
Обстановку этого крошечного закутка без единого окна составляли два металлических шкафа с картотекой, два разномастных стула для опроса свидетелей, вращающееся кресло, стол полувековой давности и стойка-вешалка. Горшки с цветами на шкафах и на углу стола, по выражению Эмили, служили озеленению Америки.
Она повесила пальто на шаткую вешалку, уселась в кресло и взяла папку, содержимое которой штудировала накануне вечером. Это было дело Лопеса — семейная ссора, повлекшая за собой убийство. Двое малолетних детей, теперь сирот, их отец в окружной тюрьме... «И моя обязанность — упрятать его за решетку», — сказала себе Эмили, открывая папку. Начало процесса было назначено на следующую неделю.
В четверть двенадцатого зазвонил телефон.
— Эмили, не заскочишь на минутку? — спросил прокурор Тед Уэсли.
И, не дожидаясь ответа, отключился.
Пятидесятилетний Эдвард Скотт Уэсли, или просто Тед, прокурор округа Берген, был красивым мужчиной даже по самым строгим стандартам. При немалом росте он обладал безупречной осанкой, которая не только делала его выше, но и добавляла прокурорскому облику властности, призванной, как написал один из журналистов, «ободрять добропорядочных людей и обескураживать тех, у кого есть причины для неспокойного сна». Глаза цвета индиго и густая темная шевелюра с едва наметившейся проседью дополняли портрет образцового руководителя.
Постучавшись в приоткрытую дверь и войдя в кабинет, Эмили немало удивилась пристальному изучающему взгляду своего начальника. Наконец он бодро произнес:
— Здравствуй, Эмили, прекрасно выглядишь. Как здоровье?
Наверняка вопрос был задан с умыслом.
— Лучше не бывает.
Эмили постаралась выдержать несерьезный тон, будто слова Теда застали ее врасплох и она понятия не имеет, к чему такие прелюдии.
— Хорошее самочувствие в ближайшее время тебе понадобится. Большое жюри обвинило Грега Олдрича.
— Надо же!
Эмили ощутила прилив адреналина. Конечно, она была заранее уверена в подобном исходе, но понимала, что весь процесс будет строиться на косвенных уликах, а потому стопроцентной гарантии дать никто не может.
— Я просто из себя выходила, пока этот негодяй мелькал в бульварных газетенках и водил дружбу со всякими выскочками, хотя всем известно, что он оставил свою раненую жену истекать кровью. Натали Райнс была замечательной актрисой, и когда поднималась на сцену... Господи, она творила там чудеса.
— Не стоит раздражаться из-за светского успеха Олдрича, — миролюбиво заметил Уэсли. — Лучше упрятать его за решетку подобру-поздорову. За это дело возьмешься ты.
Именно это Эмили и ожидала услышать, однако она не сразу свыклась с новостью. Обычно прокурор, если он под стать Теду Уэсли, приберегает подобного рода процессы для себя. В таком случае его имя сохранится в заголовках, а Тед Уэсли был явно неравнодушен к признанию.
Прокурор улыбнулся, видя ее замешательство.
— Эмили, это строго между нами, но сейчас я зондирую почву насчет одного престижного назначения, которое состоится осенью вместе с приходом нового кабинета. Для меня оно весьма желательно, и Нэн с удовольствием перебралась бы в Вашингтон. Ты же знаешь, она там родилась. Словом, мне бы не хотелось, чтобы затянувшийся процесс нарушил мои планы. Так что Олдрич твой.
«Олдрич мой! Олдрич мой!» Радость проникла в Эмили, полностью ее захватила. Вот то дело, которого она упорно дожидалась, пока непредвиденные осложнения двухлетней давности не выбили ее из колеи.
Вернувшись к себе в кабинет, Эмили решила позвонить отцу, но тут же отбросила эту мысль: он постоянно напоминал ей, что не стоит перегружать себя работой. То же самое она услышит и от брата, компьютерного разработчика в Силиконовой долине
[3]. «К тому же Джек, наверное, как раз едет на работу, — подумала Эмили. — В Калифорнии сейчас только полдевятого утра...»
«Марк, Марк, ты бы сейчас гордился мной...»
Эмили прикрыла веки, пережидая внезапно нахлынувшую тоску по мужу, потом встряхнулась и взялась за досье Лопеса, заново перечитывая каждую строчку. Обоим супругам было по двадцать четыре года, жили раздельно, двое малолетних детей... Муж явился с просьбой о примирении, жена бросилась вон из квартиры, затем пыталась увернуться от него на истертой каменной лестнице их старой многоэтажки. Подозреваемый уверял, что жена сама упала, а няня, выскочившая на площадку вслед за ними, клялась, что это Лопес толкнул жену. «Но обзор оттуда недостаточный», — про себя рассуждала Эмили, изучая фотоснимки места происшествия.
Снова зазвонил телефон. На сей раз, это был Джо Лайонс, государственный защитник Лопеса.
— Эмили, давайте я заскочу к вам и мы обсудим дело. Ваше ведомство поставило все с ног на голову. Он не толкал жену — она оступилась. Это несчастный случай...
— Хм, няня так не считает, — напомнила Эмили. — Но пообщаться надо. В три вполне подойдет.
Повесив трубку, она вернулась к снимкам. На фото, сделанном при аресте, обвиняемый рыдал, и Эмили по-прежнему не могла отделаться от неприятных сомнений. Она призналась себе, что не до конца уверена в виновности Лопеса. Может, его жена и вправду поскользнулась. Может, это действительно несчастный случай...
«Я стала слишком бескомпромиссной, — вздохнула Эмили. — Поневоле засомневаешься: может, надо было податься в адвокатуру...»
4
Ранее тем же утром Закари Лэннинг из своего дома наблюдал сквозь открытые планки старомодных жалюзи, как Эмили торопливо завтракает у себя на кухне. Как-то подрядчик оставил ее дверь незапертой, и Заку удалось тайком установить микрофон в шкафчике над холодильником. Теперь он улавливал краткие фразы, обращенные к собачке, которая устроилась у Эмили на коленях.
«Как будто она разговаривает со мной», — удовлетворенно думал Зак, перетаскивая ящики на складе, расположенном на Сорок шестом шоссе, где он подвизался грузчиком. Из дома, который он после побега из Айовы снял по поддельным документам, было всего двадцать минут езды до работы. Смена начиналась в полдевятого утра и заканчивалась в полшестого — такой график его целиком и полностью устраивал. Он мог подсматривать за Эмили рано утром, а потом отправляться на работу. Вечером соседка возвращалась домой, готовила ужин, и он снова составлял ей компанию. Иногда к ней приходили гости, но все они злили Зака: Эмили принадлежала только ему.
В одном он был уверен: сейчас у нее нет постоянного мужчины. Зак знал, что Эмили вдова. Если им случалось сталкиваться на улице, она держалась с ним любезно, но отстраненно. Однажды Зак набрался смелости и сказал ей, что он на все руки мастер, и она может, не стесняясь, обращаться к нему при любых поломках в доме, однако ему сразу стало ясно: она никогда не прибегнет к его помощи. Как и все прочие, она сразу отвергла его взглядом. Она не пожелала понять, что он сторожит ее, охраняет... Она никак не могла уяснить, что отныне они неразлучны.
Но все поправимо. Закари Лэннинг, тщедушный человечек среднего роста, под пятьдесят, с темными глазками и редеющими бесцветными волосиками, был в высшей степени непримечательной личностью. Повстречав такого, тут же о нем забываешь. И конечно, никто даже представить себе не мог, что этот самый Зак числится в общенациональном розыске за хладнокровное убийство жены, приемных детей и тещи, совершенное в Айове полтора года назад.
5
— Грег, я буду повторять тебе это тысячу раз, чтобы ты не забывал!
Адвокат Ричард Мур намеренно не смотрел на своего клиента, сидящего рядом на заднем сиденье, пока водитель осторожно лавировал в толпе журналистов, запрудивших стоянку окружного суда Бергена. Представители прессы и здесь выкрикивали вопросы и направляли камеры на их машину.
— Это дело целиком основано на показаниях вруна и вора-рецидивиста в придачу, — продолжал Мур. — Чушь, да и только.
Разговор происходил на следующий день после того, как большое жюри подписало обвинительный акт. Мура об этом уведомили в прокуратуре, и по общему соглашению Грег Олдрич явился утром для выполнения необходимых формальностей. Грег и его адвокат только что покинули зал суда, где судья Кэлвин Стивенс предъявил Грегу обвинение в убийстве и назначил залог в миллион долларов, который тут же был внесен.
— Тогда почему жюри проголосовало за обвинение? — бесцветным голосом спросил Олдрич.
— Знаешь, у юристов есть поговорка: «Прокурор засудит хоть бутерброд с ветчиной — было бы желание». Добиться обвинительного акта проще простого, особенно если случай из ряда вон. А означает это только одно: прокурору достаточно улик для раскрутки дела. И для газетчиков оно — лакомый кусочек. Натали по сей день знаменитость, любое упоминание о ней сулит прибыль. Да еще этот закоренелый мошенник Джимми Истон, которого взяли тепленьким при грабеже, заявляет, будто ты заплатил ему за убийство жены! Как только закончится процесс, и тебя оправдают, все тут же потеряют к тебе интерес.
Русская жизнь
— Так же, как они потеряли интерес к О. Джею, когда его оправдали на процессе по убийству жены? — Олдрич усмехнулся. — Ричард, ты же понимаешь не хуже меня, что, даже если присяжные подтвердят мою невиновность — а у тебя масса оптимизма по поводу такого исхода, — этот процесс все равно не завершится до тех пор, пока злодей, убивший Натали, не постучится в кабинет к прокурору и не выложит ему всю подноготную. Меня выпустили под залог, но забрали паспорт, то есть я не могу выезжать за границу, что в моем бизнесе смерти подобно. Разумеется, это сущие пустяки по сравнению с тем, что у меня дочь- подросток четырнадцати лет и ее отец отныне будет главной темой и в газетах, и в телевизоре, и в Интернете. И никому не известно, сколько это продлится.
Ричард Мур воздержался от утешений, которые имелись у него в запасе: такой клиент, как Грег Олдрич, реалист-интеллектуал, в утешениях не нуждался. С одной стороны, Муру было ясно, что версия государственного обвинения содержит серьезные изъяны и опирается на показания свидетеля, которого ничего не стоит взять за жабры на перекрестном допросе. С другой стороны, в словах Олдрича была своя правда: из-за формального обвинения в убийстве пусть и покинувшей его, но все же супруги многие и дальше будут ассоциировать Олдрича с преступником, каким бы ни оказался вердикт суда. «Но все же лучше рисовать перед ним радужную перспективу, — размышлял Мур, — а не приговор и пожизненное заключение».
№18, январь 2008
В самом ли деле Грег убийца? Сам Олдрич на этот счет отмалчивался, и Мур был уверен, что ответ на этот вопрос положительный. Он не ожидал от своего подзащитного даже намека на исповедь, но обвинительный акт суточной давности уже всколыхнул в нем беспокойство: не всплывут ли невзначай на процессе нежелательные сведения, которые Олдрич по тем или иным причинам от него утаил?
Потребление
Мур посмотрел в окошко на унылую мартовскую погоду, странно гармонирующую с настроением в салоне их машины. За рулем сидел Бен Смит, частный детектив и шофер по совместительству, уже четверть века работавший вместе с Муром. Легкий наклон головы напарника говорил адвокату, что Смит ловит каждое слово его беседы с клиентом. Острый слух детектива был большим подспорьем в их деле, и Мур после таких автомобильных обсуждений часто интересовался его сторонним мнением.
Затем на целых сорок минут повисло молчание, пока Бен не остановился перед домом на Парк-авеню — улицы, расположенной на Манхэттене, где и жил Олдрич.
* НАСУЩНОЕ *
— На этом пока все, по крайней мере, на ближайшие дни, — сказал Грег, открывая дверцу. — Ричард, как любезно, что ты подвез меня туда и обратно. Хотя я ведь предлагал пересечься где-нибудь по дороге — тогда тебе не пришлось бы зря мотаться сюда через мост.
Драмы
— Вовсе не зря, до вечера я планирую заниматься делами у себя в нью-йоркском офисе, — сухо ответил Мур, подавая своему клиенту руку. — И помни, Грег, о моих словах.
— Зарублю себе на носу, — отозвался Олдрич, по-прежнему безучастный.
Швейцар уже бежал по тротуару к машине, чтобы придержать дверцу. Грег невнятно поблагодарил его, вскользь посмотрел ему в глаза и уловил в них плохо скрываемое любопытство. Не секрет, что всегда найдутся люди, охочие до сенсационных разоблачений с криминальным душком... «Надеюсь, приятель, ты удовлетворен», — с горечью подумал Олдрич.
Приговор
В лифте, ехавшем на шестнадцатый этаж, Грег спрашивал себя: почему это вдруг случилось? И зачем он тогда помчался вслед за Натали на Кейп-Код? Неужели он и вправду ездил в Нью-Джерси в тот понедельник? Грег помнил, что в то утро его обуревали страшное смятение, усталость и злость, поэтому по возвращении домой он сразу же отправился в Центральный парк на привычную пробежку и позже испытал шок, узнав, что бегал целых два с половиной часа. Или все же не бегал? Не меньший шок испытал Олдрич и теперь — при мысли, что и сам ни в чем не уверен...
Одному 17, другому 15. Это не переделанный слоган фильма «1814». Это вполне реальный приговор Северо-Кавказского военного суда. Офицеры внутренних войск Сергей Аракчеев и Евгений Худяков приговорены к 15 и 17 годам лишения свободы за убийство мирных жителей Чечни в 2003 году. Кроме того, Аракчеев и Худяков лишены воинских званий, а Аракчеев - медали Суворова (у Худякова наград нет). По версии обвинения, Аракчеев и Худяков, будучи пьяными, расстреляли троих сотрудников строительной фирмы и сожгли их тела.
6
К моменту вынесения этого приговора дело Аракчеева и Худякова уже перестало быть рядовым эпизодом судебной практики. Дважды - в 2004 и 2005 году - офицеры были оправданы судом присяжных, дважды Верховный суд передавал дело на новое рассмотрение. Обвинительный приговор был вынесен после того, как в 2006 году Конституционный суд постановил, что дела по тяжким преступлениям, совершенным в Чечне, должны рассматриваться только военными судами без участия присяжных, а также после возмущенных заявлений чеченских властей, в том числе лично Рамзана Кадырова, считающего, что присяжные «не учли волю чеченского народа».
Эмили с грустью сознавала, что гибель Марка, совпавшая по времени с ее внезапной болезнью, полностью опустошила ее. На эти несчастья наложились женитьба отца, его решение обосноваться под старость во Флориде и согласие Джека принять предложенное ему место в Калифорнии. Все эти эмоциональные удары окончательно выбили почву у Эмили из-под ног.
Ей пришлось приложить немало усилий, демонстрируя бодрость в ответ на обеспокоенность отца и брата из-за того, что они покидают ее в столь непростой жизненный период. Эмили понимала: отец передал ей во владение дом при искреннем одобрении Джека, поскольку этот шаг являлся для них своего рода отступным.
Первоначальные решения присяжных могли выглядеть сомнительными - заведомо античеченски настроенные южнорусские обыватели, собранные в коллегию присяжных, вряд ли могли быть беспристрастны в своем вердикте. Да и в роли невинных жертв офицеры внутренних войск, воевавшие в Чечне, выглядят достаточно странно. Но теперь это все не имеет значения - по сравнению с нынешним надругательством над принципами правосудия. Тут и явное давление на суд (к тому же исполненное не кем-нибудь, а массово нелюбимым президентом Чечни), и обратная сила закона, которой вообще-то быть не должно, и невероятно суровые приговоры, еще более ярко выглядящие на фоне других громких дел (например, владивостокского дела Гамидова - когда за беспричинное убийство суд приговорил преступника к трем годам условно). В деле Аракчеева и Худякова российское государство, кажется, поставило себе цель добросовестно обежать все разбросанные по земле грабли - и достигло этой цели, превратив обычное уголовное дело в нераспутываемый узел правовых, социальных и политических проблем.
«В общем-то, им не в чем себя упрекать, — размышляла Эмили. — Мамы уже двенадцать лет как нет. Папа с Джоан встречаются уже пять лет, и им обоим под семьдесят. Они оба обожают ходить под парусом и вполне заслужили право предаваться любимому увлечению хоть круглый год. Да и Джеку нельзя было упускать такую работу, ведь ему надо заботиться о Хелен и о двух малышах».
Убеждая себя таким образом, Эмили, однако, признавала, что разрыв регулярных отношений с отцом, братом и его семьей значительно осложнил ее привыкание к новой жизни после смерти Марка. Разумеется, обретение дома пошло ей на пользу: это «возвращение в родные пенаты» немало способствовало душевному исцелению. Соседи, оставшиеся здесь со времен детства Эмили, были ровесниками не ей, а ее отцу. Но многие дома перепродали молодым семьям с маленькими детьми. Единственное исключение среди новоселов составлял тихий человечек, снимавший жилье в непосредственной близости от Эмили. Однажды он застенчиво признался, что может починить абсолютно все и если вдруг возникнет такая необходимость — он к ее услугам.
«Наши»
Эмили хотела без обиняков ему отказать: ей не нужны были эти недвусмысленные навязывания под предлогом помощи, в которой она совершенно не нуждалась. Однако месяц за месяцем если она и встречала Зака Лэннинга, то лишь изредка, когда они утром выходили в одно и то же время на работу или вечером приезжали домой. И Эмили, успокоившись, ослабила бдительность.
Итак, ей поручили процесс над Олдричем, и несколько недель она долгие часы вдумчиво изучала материалы дела. Вскоре ей поневоле пришлось установить такой порядок: в пять часов стремглав нестись домой, быстренько выгуливать и кормить Бесс, затем мчаться в кабинет и сидеть там до девяти или десяти вечера.
Все- таки симметрия -главное свойство нашей жизни. В прошлом номере журнала мы писали об антикремлевской журналистке Наталье Морарь, которую не пускают в Россию, теперь своя Морарь появилась и у сторонников Кремля. Участницу молодежного движения «Наши» Марьяну Скворцову, которая в новогодние праздники решила отдохнуть в Финляндии, не пустили в эту страну по политическим мотивам. Стараниями Эстонии, вошедшей с 2008 года в Шенгенскую зону и получившей право вносить кандидатуры в общеевропейские списки нежелательных персон, принадлежность к «Нашим» в одночасье превратилась в отягчающее обстоятельство. Первой «невъездной» оказалась Скворцова - а мог оказаться любой из десятков тысяч активистов движения, всю прошлую весну устраивавшего антиэстонские акции у стен посольства этой страны в Москве.
Велик соблазн произнести что-нибудь злорадное в адрес тех молодых людей, которым три года внушали, что они - национальная элита, и которые вдруг оказались транснациональными изгоями («Пусть отдыхают в Туркмении!» - улюлюкают в блогах активисты либеральных и, что особенно смешно, правозащитных организаций). Но и злорадство - само по себе нехорошо, и сам по себе прецедент никаких положительных эмоций вызвать не может.
Эмили была даже рада тем высоким требованиям, которые предъявляла к ней работа: так у нее оставалось меньше времени на горестные воспоминания. Чем больше Эмили узнавала о Натали, тем больше видела между ними общего. Они обе вернулись в дом своего детства, только Натали привел туда разбитый брак, а Эмили — разбитое сердце. Эмили скачала себе на компьютер массу разнообразных сведений, касавшихся жизни и карьеры известной актрисы. Она думала, что Натали — натуральная блондинка, но из первоисточников выяснилось, что Райнс, когда ей было едва за двадцать, изменила цвет волос с темного на белокурый. Рассматривая ее снимки, сделанные в юности, Эмили поразилась той неожиданной схожести, которая обнаружилась в их чертах. Оказалось, предки Натали вышли из того же ирландского графства, что и дед и бабка Эмили; этот факт натолкнул ее на забавную мысль: если перенести их на четыре-пять поколений в прошлое, возможно, они бы считались там «целовальными кузинами» — ирландское выражение для родни, которую принято целовать при встрече.
Во- первых, ставить право пересечения границы в зависимость от политических воззрений -это как-то слишком тоталитарно. Политические акции протеста, пусть даже у заборов посольств, - это не преступление, и если эстонские власти считают иначе, это свидетельствует только об их низкой политической культуре. Во-вторых, лишение права въезда в Шенгенскую зону участников созданного Кремлем и лояльного Кремлю молодежного движения - это, в общем, достаточно яркое свидетельство нынешнего уровня международного влияния России: попробовали бы европейцы принять такие же меры по отношению, например, к молодым американцам из YMCA/YWCA (организационно ничем не отличающихся от «Наших»). В-третьих, еврорепрессии против «Наших» заставляют вспомнить о проблеме соблазненных малых сих - мальчики и девочки из регионов фактически лишаются права на передвижение, а их соблазнители и спонсоры как ездили, так и будут ездить в Европу: туда, где у них и недвижимость, и деньги, и собственные дети учатся.
Эмили всегда нравился процесс подготовки дела к суду, и она ничего не имела против долгих бдений в своем рабочем кабинете, но почти сразу сделала вывод, что гонки с работы домой и обратно ради Бесс отнимают непозволительно много времени. К тому же ей было совестно, что ее любимица не только сидит одна целый день, но еще и вечером лишена компании.
Ну и наконец - сама прецедентность случая. Если сегодня «старая Европа» не возразила против сомнительной инициативы Эстонии, нет никакой гарантии, что завтра шенгенские страны не включат в черные списки, например, тех, кто не считает членство республик Прибалтики в СССР оккупацией. Или тех, кто оспаривает Голодомор. Или тех, кто считает Гагарина первым космонавтом планеты, - да мало ли что можно придумать. Культивируя провинциальные комплексы «новых европейцев», «старая Европа» даже готова отказаться от весьма выгодных ей российских туристов - и это тоже стоит учитывать как показатель реального отношения к нашей стране в западном мире.
Заботы Эмили не укрылись от глаз еще одного человека. В те дни Зак Лэннинг как раз приводил свой садик в порядок перед весенними посадками. Как-то ближе к вечеру он дождался, пока Эмили запрет Бесс в доме после прогулки, и обратился к ней.
«Ликвидация»
— Мисс Уоллес, — начал он, пряча глаза, — я невольно замечаю, что вы, кажется, заглядываете домой только из-за собаки, а потом снова торопитесь обратно. Я читал о том большом процессе, которым вы сейчас занимаетесь. Представляю, как вы заняты... Собственно, я только хотел сказать, что обожаю собак, но у владельца дома на них аллергия, и мне нельзя здесь никого заводить. Мне было бы очень приятно, если бы после работы я мог бы присматривать за вашей собачкой; слышал, что вы зовете ее Бесс. Наши дома, очевидно, одинаковой планировки, значит, и у вас задняя веранда жилая и отапливается. Если вы согласитесь поставить туда конурку и дадите мне ключи только от этой веранды, я буду выпускать Бесс на прогулку, кормить ее, а потом еще и долго выгуливать. Мой задний дворик соседствует с вашим, и она сможет немного порезвиться там, пока я вожусь у себя в саду. К вечеру я приводил бы ее обратно и запирал бы за собой дверь — тогда вам не пришлось бы беспокоиться за нее. Мне кажется, мы бы с ней замечательно поладили.
— Большое вам спасибо за предложение, Зак. Я его непременно обдумаю, а сейчас я немного спешу. Обязательно позвоню вам завтра или на днях. Ваш номер есть в справочнике?
Вечно второй телеканал «Россия» в конце 2007 года неожиданно стал по-настоящему первым - 14-серийный фильм Сергея Урсуляка «Ликвидация» можно считать ключевым событием в отечественном масскульте последних лет. История о противостоянии властей и бандитов в послевоенной Одессе собрала рекордные зрительские рейтинги. DVD с сериалом уверенно занимает первые места в топах продаж соответствующих магазинов. Фамилия главного героя - Гоцман - уже сейчас не менее знаменита, чем фамилия Жеглов. Иными словами - есть все основания считать «Ликвидацию» тем самым общенациональным художественным продуктом наподобие «Семнадцати мгновений весны» или того же «Места встречи», при том что еще в девяностые утвердилась точка зрения, согласно которой общенациональный продукт невозможен в условиях, когда количество телеканалов исчисляется десятками, а интеллектуальная мода требует вообще не смотреть телевизора. «Ликвидация» продемонстрировала, что если сериал того стоит, то любая теория будет вынуждена отступить, и можно прекращать разговоры о невозможности общенационального продукта и об интеллектуалах, которые никогда не включат телевизор.
— У меня только мобильник, — ответил Зак — Давайте я вам напишу.
Эмили вырулила с подъездной аллеи на шоссе и быстро помчала обратно на работу, а Зак тем временем едва сдерживал радостное волнение. Как только ему в руки попадет ключ от ее веранды, не составит никакого труда изготовить восковой отпечаток замка от двери, ведущей в дом. Зак не сомневался, что на этот раз Эмили откликнется на проявление его заботы. «Она души не чает в этой бесполезной псине. А я, как только попаду в дом, сразу же поднимусь в спальню и перерою все ящики. Наконец-то потрогаю белье, которое она на себя надевает».
О секрете успеха «Ликвидации» критики и комментаторы за последние недели написали много правильных слов - и о захватывающем сюжете, и об актерской игре (среди исполнителей главных ролей в «Ликвидации» - обладатель Золотой пальмовой ветви Каннского фестиваля 2007 года за лучшую мужскую роль Константин Лавроненко), и о «несериальном» бюджете фильма (стоимость некоторых серий доходила до миллиона долларов). Многие обращают внимание и на всемирную тенденцию, в которую ложится и фильм Урсуляка: сейчас во всем мире модно смотреть сериалы, один «Лост» чего стоит.
Русская жизнь
Но есть еще одно важное обстоятельство. Среди наиболее успешных телепроектов последнего года-полутора большую часть составляют (и «Ликвидация» в том числе) фильмы о советской жизни двадцатых-сороковых годов - «Завещание Ленина» по Шаламову, «В круге первом» по Солженицыну, «Мастер и Маргарита» по Булгакову, «Штрафбат» и «Диверсант» по произведениям современных авторов. Наверное, это уже стоит считать тенденцией - отечественная телекиноиндустрия наиболее уверенно чувствует себя только при соприкосновении с тем русским языком, который уже переварен очень серьезной (да прямо скажем - великой) литературой. С тем языком, который можно считать состоявшимся явлением и которого давно нет.
7
№17, декабрь 2007
Наверное, когда-нибудь найдется в российском масскульте гений, который сумеет перевести и современную русскую речь на киноязык - пока же высшим достижением отечественного массового искусства остается «Ликвидация», которая, конечно, всем хороша, но сама по себе - просто милое ретро.
Мысль о том, что придется выступить свидетельницей на суде, навевала на Элис Миллз ужас. Потеря единственной дочери, Натали Райнс, вызвала в ней больше смятения, чем скорби. «Почему он так поступил с ней?» — этим вопросом она изводила себя днем и ночью. Элис видела один и тот же сон, где она безуспешно стремится к Натали, пытаясь предостеречь ее от грозящей неотвратимой опасности.
Со временем сон обернулся заурядным кошмаром. Элис куда-то бежала наугад в темноте, потом вдруг оступалась и падала. Резкий запах духов Натали ударял ей в нос, и Элис почему-то знала, что споткнулась о труп дочери. В этот момент она неизменно пробуждалась и, подскочив на постели, спрашивала: «Почему он так поступил с ней?»
Русский бог
Прошел год, жуткий сон стал реже ее посещать, но возобновился, когда Грегу было предъявлено обвинение, и в прессе началась настоящая истерия. Вот почему после телефонного звонка Эмили Уоллес, помощника прокурора, где Элис предлагалось подойти на следующее утро в прокуратуру для дачи показаний, она провела всю ночь в своем удобном кресле, в котором, бывало, клевала носом, сидя перед телевизором. Элис отчаянно надеялась, что если ей и впрямь удастся вздремнуть, то слегка, без неизбежного погружения в привычный кошмар.
Но и это не помогло — только теперь при пробуждении она выкрикнула имя дочери. Остаток ночи Элис провела в размышлениях и воспоминаниях. Ее брак восемь лет оставался бездетным, и ее это ужасно огорчало, поэтому рождение дочери стало настоящим даром небес. Натали появилась на свет за три недели до срока, к тридцатилетнему юбилею своей мамы.
Потом Элис переключилась на вечеринку двухмесячной давности, когда сестры вытащили ее в ресторан по случаю другого юбилея — семидесятилетнего. За столом поднимались тосты. Сестры боялись ненароком назвать имя Натали, но Элис настояла, чтобы выпили и за нее тоже. Они даже шутили по этому поводу. «Уж поверьте мне, Натали ни за что не стала бы отмечать свое сорокалетие, — уверяла Элис. — Помните, она твердила, что в шоу-бизнесе принято оставаться вечно молодой?»
* НАСУЩНОЕ *
«Моя доченька так и осталась вечно молодой», — со вздохом подумала Элис. В семь утра она, наконец, поднялась со своего удобного кресла и всунула ноги в шлепанцы. Коленный артрит всегда сильнее мучил по утрам. Морщась, она встала, проковыляла к окнам гостиной своей небольшой квартирки, находившейся на Западной Шестьдесят пятой улице, закрыла створки и раздвинула шторы. Вид Гудзона всегда действовал на Элис ободряюще. Натали унаследовала от нее привязанность к водной стихии, наверное, поэтому она так часто наведывалась на Кейп-Код хотя бы на несколько дней.
Элис плотнее закуталась в мягкий махровый халат. Она любила прохладу, но ночью температура упала, и теперь в гостиной было зябко. Элис поставила термостат на обогрев и пошла на крохотную кухоньку, где в кофеварке ждал кофе. Таймер сработал без пяти семь, чашка с готовым напитком уже стояла на подносе.
Драмы
Было бы правильным съесть хоть ломтик тоста, но у Элис совершенно отсутствовал аппетит. «Какие вопросы задаст прокурор? — гадала она, садясь с чашкой за столик в кухонной нише, откуда открывался наилучший вид на реку. — Что можно добавить к сказанному тогда, два с половиной года назад? Что Грег желал возобновить отношения, и что я убеждала дочь вернуться к нему? Что я очень любила Грега? И что теперь я его презираю? Что я никогда не смогу понять, почему он так поступил с ней?»
Для беседы с прокурором Элис выбрала черный брючный костюм и белую блузку. Этот комплект ей купила сестра для похорон Натали. За два года Элис немного похудела, и теперь костюм сидел на ней мешковато. «И что с того?» — задала она себе резонный вопрос. Она больше не подкрашивала волосы, седина совершенно выбелила их, зато волнистые от природы локоны избавляли Элис от утомительных посещений парикмахерской. Из-за потери веса морщины на ее лице стали заметнее, но у Элис не находилось сил на регулярные косметические процедуры, о которых раньше ей неустанно напоминала Натали.
Встреча была назначена на десять утра. В восемь Элис не спеша спустилась по лестнице, пешком прошла мимо Линкольн-центра до конца квартала, спустилась в метро и села на поезд до автобусного терминала[4].
Недолгая дорога пролетела в неожиданных размышлениях о доме в Клостере. Агент по недвижимости заверил Элис, что лучше не продавать дом, пока все газеты ежедневно пестрят упоминаниями о Натали. «Обождите немного, — сказал он. — Потом покрасьте все стены в белый, так создастся ощущение приятной свежести и чистоты. Вот тогда и можно будет выставить дом на торги». Элис понимала, что делец совершенно не хотел ни оскорбить ее, ни обидеть, но сама мысль о вытравлении памяти дочери из комнат показалась ей несносной, поэтому, когда агент исчерпал советы по приданию интерьеру товарного вида, Элис палец о палец не ударила, чтобы обновить помещения.
Флот
В автобусном терминале, как всегда, народу было видимо-невидимо; одни пассажиры устремлялись от платформ к зданию вокзала, другие торопились сесть в автобус или поймать такси. Элис, где бы она ни оказалась, всюду замечала приметы прошлого. Стоя в очереди за билетом в Хакенсак, штат Нью-Джерси, где находился окружной суд, Элис видела здесь саму себя словно наяву — как, забрав Натали из школы, она расталкивала толпу на вокзале, боясь опоздать на прослушивание для какого-нибудь рекламного ролика. Она начала возить дочь на пробы очень рано, с детсадовского возраста, и уже тогда люди останавливались, с умилением глядя на Натали. Девочки в то время обычно отращивали длинные волосы, а у Натали была стрижка «паж» с челкой. Она росла очень хорошенькой и выделялась среди остальных.
Но дело было не только в миловидности — Натали обладала способностью хватать с неба звезды.
Российский флот снова несет боевое дежурство вдали от родных берегов. Группировка кораблей Северного флота в составе авианесущего крейсера «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов», больших противолодочных кораблей «Адмирал Левченко» и «Адмирал Чабаненко» и судов обеспечения «Сергей Осипов» и «Николай Чикер» на глазах изумленного мира движется из Североморска куда-то в Средиземное море. Куда-то, зачем-то - говорить об этой экспедиции российских кораблей, пожалуй, можно только такими словами, все равно ничего более содержательного о походе сказать нельзя. Нет, еще, конечно, можно сказать, что это первый подобный поход после «застоя девяностых» (новый модный термин, если кто не в курсе), но это будет просто неправдой - ровно такое же плавание вокруг Европы предпринималось на самом пике того застоя - в 1996 году, накануне 300-летия российского флота. Тогда у берегов Мальты на «Кузнецове» отказали котлы, корабль лег в дрейф, и в штормовых условиях его вполне могло выбросить на берег, если бы не натуральный героизм моряков, чудом сумевших запустить один неисправный котел и на малом ходу дотащить крейсер до причальной стенки Североморска - на том юбилейный поход и закончился. «Николай Чикер», сопровождающий нынешнюю экспедицию, вероятно, призван минимизировать риск повторения ЧП 11-летней давности. «Чикер» - один из двух самых мощных в мире океанских буксиров, построенный в Финляндии, принадлежащий российскому ВМФ, но находящийся в лизинге у греческой компании «Цавлирис и сыновья», занимающейся спасением морских судов (кстати, в газетах писали, что греки официально платят за лизинг один доллар в год). Российские телеканалы ежедневно демонстрируют кадры с борта «Кузнецова». Фотографии российского авианесущего крейсера на фоне норвежских буровых в Северном море украшают первые полосы европейских газет. Зрелище и в самом деле будоражащее. Но если бы нам предоставили возможность увидеть, как реагируют на эти телерепортажи обитатели офицерских общежитий, военных городков, члены экипажей проданных и распиленных «на иголки» кораблей - это было бы еще более сильное зрелище. Вот просто прийти с телекамерой домой к какому-нибудь капитану первого ранга, посадить его перед телевизором и слушать, что он говорит при виде этих победительных трансляций. Подозреваю, много интересного можно будет услышать.
Так привычно было после стольких лет направиться к выходу под номером двести десять, откуда уходил автобус до Клостера, но Элис шагала тяжело, словно ноги налились свинцом. Она направилась к выходу номер двести тридцать два, чтобы ехать в Хакенсак.
Через час она уже поднималась по лестнице к парадному входу Бергенского окружного суда. На контроле, положив сумку под электронный монитор, она стеснительно поинтересовалась у охранника, где располагается лифт. Затем поднялась на третий этаж, в кабинет Эмили Уоллес.
Взрыв
8
Теракт в Ставропольском крае. В Невинномысске взорван «Икарус», выполнявший рейсы по маршруту Ставрополь - Пятигорск. 150 граммов тротила, двое погибших, полтора десятка раненых. В федеральном информационном поле теракт прошел по касательной, на следующий день все уже обсуждали кандидатуру нового президента, и до взрыва в Невинномысске никому никакого дела не было. Между тем Ставропольский край - это все-таки не Ингушетия, в которой ни дня не проходит без взрывов. Ставрополье - это тыл. Большая волна терактов, включая захват больницы в Буденновске, прошла по Ставрополью в середине девяностых и больше не возвращалась. Даже во время второй чеченской войны Ставрополье оставалось мирным регионом, курортом для солдат и офицеров. Безрезонансный теракт - явление для России непривычное. «Традиционный» теракт - это акция устрашения, а невинномысский взрыв никого не устрашил даже в самом Ставропольском крае. Что же это было? Признак новой кавказской (теперь в Ингушетии и других республиках, кроме Чечни) войны, в вялотекущем режиме продолжающейся уже не первый год? Вылазка недобитых чеченских боевиков? Криминальная разборка местной братвы? Черт его знает. Неопределенность всегда страшнее всего. Почему же сейчас никому не страшно?
В то время как Элис Миллз выходила из автобуса в квартале от здания суда, Эмили готовилась к беседе с ней, просматривая записи и обсуждая их с Билли Трайоном и Джейком Розеном. Эти два детектива, занимавшиеся убийствами, с самого начала вели дело Натали Райнс.
Они входили в прокурорскую группу, принявшую вызов из полицейского участка в Клостере, когда в доме актрисы был обнаружен ее труп.
Жуковский
Трайон и Розен уже заняли стулья у рабочего стола Эмили. Как всегда, видя их вместе, она поразилась, насколько разную реакцию вызывают у нее эти двое мужчин.
Тридцатидвухлетний коротко стриженый блондин Джейк Розен, высокий, подтянутый и сдержанный, слыл расторопным и прилежным сыщиком. Несколько лет назад Эмили уже сталкивалась с ним по работе, когда их обоих направили в отдел надзора за несовершеннолетними правонарушителями; помнится, они сразу нормально поладили. Джейк, в отличие от своих немногочисленных коллег, к которым относился и Билли Трайон, никогда не выказывал возмущения по поводу того, что его начальник — женщина.
Странная гибель директора управления по работе с крупными клиентами банка ВТБ Олега Жуковского, который то ли покончил с собой, то ли был убит. В пользу версии о самоубийстве говорит то, что Жуковский оставил предсмертную записку, в пользу версии о насильственной смерти - связанные руки и ноги. Попытки увязать обстоятельства смерти с версией о самоубийстве (а она уже стала основной) выглядят совсем анекдотично: когда «информированные источники» рассказывают репортерам, что Жуковский решил утопиться в бассейне, а чтобы не сработал инстинкт самосохранения, связал себе ноги и руки, а потом еще и зубами затянул на собственной шее удавку, трудно удержаться от нехорошей улыбки. Таких самоубийств не бывает, и если следствие убеждено в обратном, то это прежде всего повод усомниться в его независимости. Итак, скорее всего Жуковский был убит. Кем, за что и почему - фантазировать на эту тему не хочется совершенно, все равно правды никто не знает (а кто знает - никогда не скажет). Стоит лишь заметить, что ситуация, при которой топ-менеджер одного из крупнейших банков страны может быть обнаружен у себя на даче мертвым со связанными конечностями - это совсем не то, что стоит называть стабильностью. Аресты, убийства, сливы компроматов и даже, может быть, взрывы на Северном Кавказе - все это свидетельствует о реальном положении дел в стране гораздо убедительнее, чем выпуски теленовостей.
А вот Билли был слеплен из совершенно иного теста. Эмили и прочие сотрудницы в отделе прекрасно улавливали по отношению к себе его искусно завуалированную враждебность. Их всех немало возмущало, что Трайон, будучи двоюродным братом прокурора Теда Уэсли, позволял себе игнорировать любые жалобы, направленные на него, даже вполне oбоснованные.
Шохин
Конечно, Эмили не спорила, что детектив он дельный. Однако всем был известен тот факт, что в методах получения улик для обвинения Трайон порой выходил за рамки дозволенного. На протяжении последних лет подследственные не раз предъявляли ему претензии, с жаром отрицая свои якобы обличительные заявления, которые он цитировал под присягой на суде. Эмили отдавала себе отчет, что не найдется такого прокурорского работника, кому не вменили бы в вину подобные уловки, но у Трайона их количество явно зашкаливало.
Президент РСПП Александр Шохин заявил, что допускает возможность пересмотра приватизационных сделок, совершенных в начале девяностых. «Следует делать акцент не на допустимости пересмотра или его целесообразности, а на том, что большинство предпринимателей по этому вопросу согласились: если были нарушения действовавших на тот момент законов, то вполне допустимо в судах оспаривать эти сделки», - заявил Шохин, и это вполне можно считать сенсацией. Переформатированный еще Аркадием Вольским в начале путинского правления из союза «красных директоров» в «профсоюз олигархов», РСПП до сих пор как раз и был главной лоббистской структурой, одной из целей которой было не допустить пересмотра итогов приватизации. Что изменилось теперь? По большому счету, не изменилось ничего. Частная собственность как была неприкосновенна, так и осталась. Состояниям фигурантов «золотой сотни» как ничего не угрожало, так и не угрожает. Медиагерой декабря Олег Шварцман, рассказавший «Коммерсанту» о «бархатной реприватизации», с самого начала произвел на всех впечатление городского сумасшедшего и в дальнейшем только подтверждал правильность этого впечатления. Иными словами, все как было, так и осталось. К чему же тогда инициатива Шохина? Очевидно, все дело в нервах. Предчувствие каких-то нехороших перемен, охватившее российскую элиту в последнее время, а к концу осени ставшее почти всеобщим и паническим, оказалось сложным испытанием для многих. Неделю за неделей власть давала понять, что страна становится другой, причем сильно другой, до удушливости. Было ли это игрой, или отражением каких-то реальных процессов - черт его знает, но по итогам этой войны нервов оказалось, что в стране - сверху донизу - есть слишком много людей, готовых совершенно добровольно встать в марширующий строй, или на лагерную вышку, или даже просто так (как тот же Шохин) сдаться от греха подальше. Вот что с этими людьми делать, а?
Более того, он первым из детективов откликнулся на просьбу Истона, когда тот, погоревший на ограблении, пожелал поговорить с кем-либо из прокуратуры.
Эмили надеялась, что ее лицо не выдает неприязни к Трайону, ссутулившемуся на стуле напротив нее. Билли казался старше из-за обветренного лица, небрежной прически и вечно полуприкрытых век. Ходили слухи, что после развода он в свои пятьдесят два создал себе репутацию дамского угодника и будто находились женщины за стенами их ведомства, подпадавшие под чары Трайона. Однако антипатия Эмили к Трайону еще более возросла после того, как он за ее спиной начал направо и налево уверять коллег, что для ведения такого процесса ей недостает жесткости. Впрочем, внимательно изучив материалы дела, Эмили вынуждена была признать, что и Трайон, и Розен добросовестно проделали свою работу, досконально обследовав место преступления и допросив свидетелей.
Застройка
Эмили не стала тратить время на церемонии и открыла картонную папку, лежавшую поверх остальных документов.
Мосгордума одобрила в первом чтении проект Градостроительного кодекса Москвы. Основным достижением кодекса считается ограничение на знаменитую «точечную застройку», ставшую в последние два десятилетия символом перемен, происходящих с российской столицей. В этом-то и заключается главный курьез - если порыться в архивах информагентств и газет, можно обнаружить не один десяток сообщений о том, что точечная застройка в Москве давно уже побеждена и запрещена. Нет никакой точечной застройки, и единственное, что непонятно - если ее нет, зачем же ее ограничивать? В том-то и фокус. Если бы точечную застройку запретили по-настоящему, московским властям было бы не с чем бороться (и, между прочим, сама Москва разрослась бы уже далеко за пределы нынешней городской черты, но это уже другой разговор), а так - всегда есть повод сообщить москвичам об очередном успехе. Нынешнее проявление такого успеха заключается в том, что право на точечную застройку в порядке исключения теперь будут иметь только городские власти (а районные, например, уже не будут). Что-то похожее было с запретом на торговлю крепким спиртным в ночное время - если кто не в курсе, этот запрет существует уже больше года, более того - выполняется всеми магазинами вполне неукоснительно. А то, что водку или коньяк ночью можно купить где угодно - так это потому, что в закон, запрещающий торговать спиртным по ночам, практически сразу же была внесена поправка, согласно которой магазин в порядке исключения может нарушить этот запрет по согласованию с префектурой. Дальнейшее, полагаю, в пояснениях не нуждается. Устройство современной Москвы - прекрасный материал для большого плутовского романа. Думаю, его еще напишут.
— Скоро здесь будет мать Натали Райнс, — сухо оповестила она детективов. — Я только что прочитала ваш протокол и первоначальный допрос миссис Миллз, сделанный в тот вечер, когда обнаружили тело Натали, а также ее письменные показания, данные через несколько дней после убийства. — Эмили испытующе посмотрела на детективов. — Насколько я могу судить по этим документам, сначала мать жертвы даже мысли не допускала, что Грег Олдрич причастен к преступлению.
— Совершенно верно, — спокойно заметил Розен. — Миссис Миллз сообщила, что любит Грега как собственного сына, и что убеждала Натали к нему вернуться. По ее мнению, дочь слишком много сил тратила на работу, а ей, как матери, хотелось, чтобы она больше времени уделяла личной жизни.
Церетели
— Миссис Миллз впору было мечтать прикончить его, — съязвил Трайон, — а она беспокоилась и пеклась о нем и о его ребенке.
— Думаю, она действительно переживала зa Олдрича. — Розен повернулся к Эмили. — Те его друзья, которых мы допросили, в один голос подтвердили: Натали была трудоголиком. Самое смешное, что причины, доведшие Олдрича до убийства, могут вызвать сочувствие у присяжных. Даже теща — и та его жалела, и долгое время не верила, что он решился на преступление.
Еще одна московская история. Юрий Лужков поручил департаменту земельных ресурсов Москвы обратиться в управление Федеральной регистрационной службы по Москве для регистрации права постоянного пользования землями, ранее принадлежавшими «Фонду детского парка чудес», возглавляемому Зурабом Церетели. В самом начале девяностых, когда еще не было ни Петра на стрелке Москвы-реки, ни зверюшек на Манежной, 300 гектаров земли в районе Нижних Мневников были переданы московскими властями фонду Церетели для строительства Диснейленда по-московски. Зураб Константинович собирался построить в Мневниках копии Эйфелевой башни, собора Парижской Богоматери и прочих знаменитых строений, но в конце концов огромная территория оказалась сдана многочисленным арендаторам - от автомоек до ресторана «Ермак», в котором после выборов в Госдуму 2 декабря, как известно, обедали Владимир и Людмила Путины. Теперь все это (и даже президентский ресторан!) будут сносить, и на месте так и не созданного парка развлечений построят гольф-клуб мирового уровня. Построят уже без Зураба Церетели. Слухи об охлаждении отношений между мэром и его любимым скульптором ходили уже давно. Когда на 70-летие Юрия Лужкова, которое отмечали в Манеже, Церетели просто не пригласили, скрывать ссору двух титанов было уже бессмысленно. Странно, что материальные свидетельства этой ссоры мы можем наблюдать только сейчас, и только сейчас можно констатировать, что звезда казавшегося вечным Зураба Церетели закатилась - по крайней мере, над Москвой.
— Когда в последний раз кто-нибудь из вас разговаривал с миссис Миллз? — уточнила Эмили.
— Мы позвонили ей перед тем, как в прессе появилось сенсационное заявление Истона, — ответил Розен. — Нельзя было допустить, чтобы ей стало известно об этом из газет. Новость ее просто потрясла. А еще раньше она сама звонила нам несколько раз: выясняла, как продвигается следствие.
Червочкин
— Пожилой леди хотелось поболтать, — равнодушно вставил Трайон. — Ну мы и поболтали с ней...
— Как мило с вашей стороны, — оборвала его Эмили. — В показаниях миссис Миллз я нашла упоминание о бывшей соседке Натали по комнате Джейми Эванс. Ее задушили в Центральном парке за пятнадцать лет до гибели Натали. Вы поинтересовались у миссис Миллз, возможна ли связь между этими двумя преступлениями, по ее мнению?
10 декабря в московском госпитале имени Бурденко умер активист «Другой России» (читай - партии Лимонова) Юрий Червочкин. Три недели Червочкин пролежал в коме после того, как вечером 22 ноября в Серпухове у подъезда собственного дома его избили неизвестные хулиганы. За несколько часов до избиения Червочкин, по словам его соратников, звонил им и говорил, что за ним следят сотрудники УБОПа Московской области. Это обстоятельство, а также непременная вера в то, что активисты просто так не погибают, дает коллегам и единомышленникам убитого основания считать, что Юрий Червочкин стал жертвой политического убийства. «Охранители», в свою очередь, указывают своим оппонентам на то, что смерть соратника выгодна им с политической точки зрения, что своим лозунгом «Да, смерть!» лимоновцы накликали себе настоящую смерть, и вообще - человек, избравший путь активиста полузапрещенной организации, участник многих несанкционированных акций, должен знать, что рискует жизнью. Вмешиваться в этот нелепый спор не хочется совершенно, но на несколько важных обстоятельств обратить внимание все-таки стоит. Во-первых, если бы ведомство под названием УБОП, то есть управление по борьбе с организованной преступностью, занималось бы только своими прямыми обязанностями, то есть борьбой с мафией, в слухи о причастности убоповцев к гибели Червочкина не верили бы и сами соратники покойного. Между тем ни для кого не секрет, что чуть ли не основным направлением деятельности региональных УБОПов в последнее время действительно стало давление на оппозиционных активистов, и почему так происходит, никто внятного объяснения дать не может. Во-вторых, сама по себе ситуация, когда человека просто так могут избить до смерти в собственном дворе, чудовищна совсем не с политической, а просто с человеческой точки зрения. И самое главное. Спекуляции на убийствах и прочих трагедиях - это, конечно, цинизм и подлость. Но этот цинизм и эта подлость возможны только в той ситуации, когда общество не уверено в том, что государство готово на все, чтобы найти убийц и раскрыть преступление. И пока этой уверенности нет (а ее сейчас нет, и дело Червочкина - только одно из многих, причем далеко не самое яркое), все разговоры о спекуляциях - что называется, в пользу бедных. Пиарщики «Другой России», конечно, еще те негодяи, но все-таки не они создают почву для этого негодяйства.
— Она уверяла, что это исключено, — сказал Трайон. — Натали никогда не виделась с приятелем своей соседки, знала только, что он женат и вроде бы добивается развода. Натали уговаривала подругу порвать с ним, поскольку считала, что ухажер ее динамит. Натали лишь однажды видела его фотографию у Джейми в бумажнике, а когда после убийства снимок исчез, решила, что вот вероятная зацепка, однако полицейские даже не стали ее слушать. В парке тогда случилась целая серия ограблений, а бумажник Джейми Эванс валялся на земле, кредитки и деньги забрали, заодно прихватив бусы и сережки. Копы заключили, что девушка оказала сопротивление хулиганам и поплатилась за это жизнью. Как бы там ни было, им так и не удалось установить личность ее дружка, и в итоге сошлись на том, что это очередное разбойное нападение, но с трагическим исходом.
Депортация
Запищал интерком, и Эмили взяла трубку.
— Миссис Миллз уже ждет, — передал дежурный.
Корреспондентка журнала The New Times Наталья Морарь выслана из страны. Морарь, гражданку Молдавии (имеющую, между прочим, разрешение на работу в России), задержали сотрудники ФСБ в аэропорту Домодедово, когда она возвращалась из пресс-тура. Продержали в комнате для депортируемых до утра, потом посадили на кишиневский рейс. Либеральная общественность возмущается, но что толку - решение уже принято (кем, кстати?) и, более того, выполнено. Морарь совсем молодая, ей 22. В СМИ работает меньше года. При этом большая часть ее статей, начинавшихся словами «в распоряжении редакции оказался документ», была посвящена скандальным разоблачениям высших чинов ФСБ и «силового» блока администрации президента, и в этом смысле поведение спецслужб даже можно понять: Морарь их враг, а со своими врагами чекисты всегда обходились сурово. Неделей ранее в похожей ситуации оказался лидер карликового молодежного движения «Пора» Андрей Сидельников, который собирался улететь в Лондон, но был снят с рейса сотрудниками спецслужб, объяснившими ему, что он «невыездной». Да что далеко ходить - накануне выхода прошлого номера «Русской жизни» и меня задержали у стойки регистрации во Внукове. Отвели в отделение милиции, и, предъявив факс из ГУВД на транспорте (в факсе было написано, что я, по оперативным данным, собираюсь вылететь из Москвы и в связи с этим «выставлен на сторожевой контроль» как активный экстремист), допросили и даже сфотографировали. Если бы не случайная задержка рейса, я бы опоздал на самолет и не улетел бы в командировку во Владивосток. Еще год назад такого не было, а сейчас можно говорить о тенденции - передвижения неблагонадежных лиц не просто отслеживаются - теперь правоохранительные органы позволяют себе вмешиваться в эти передвижения, безо всяких судебных решений определяя, кто может куда-нибудь поехать, а кто и «пройдемте». Ситуация неприятная, но ее можно было бы считать частной проблемой Натальи Морарь, Андрея Сидельникова и Олега Кашина; Морарь работает в «сливном» журнале, Сидельников - близок к Березовскому, на Кашине вообще клейма негде ставить. Добропорядочным гражданам беспокоиться не о чем. По крайней мере, в этом уверены сами добропорядочные граждане. Они будут уверены в этом еще долго - до самого ночного звонка в дверь, когда вдруг окажется, что на помощь звать уже некого. Звучит, конечно, очень по-опереточному, но проблема действительно существует, и с ней нужно что-то делать.
— Хорошо, мы сейчас подойдем.
Олег Кашин
Джейк поднялся.
Лирика
— Давай я схожу за ней, Эмили?
Трайон даже не пошевелился, и Эмили требовательно взглянула на него.
— Нам нужен еще один стул, — заметила она. — Будь так любезен, принеси.
***
— Зачем тебе понадобились мы оба? — удивился Трайон. — Я как раз заканчиваю отчет по делу Гэннона. Кажется, мамаша ничем сногсшибательным нас не порадует.
— Ее зовут миссис Миллз, — вспылила Эмили. — И ты меня очень обяжешь, если проявишь хоть чуточку деликатности.
Неблагополучие - не в жалобах, а в победных реляциях. Вот странная гордость властей Комсомольска: трудоустроено почти 4000 школьников. Экологические бригады по санитарной очистке города, трудовые бригады по изготовлению мебели для детских садов - такие все ненарядные производства. Выходит, власти очень выгодно забивают школьниками невостребованные рабочие места, а школьники работают почти бесплатно, но для них, несытых, и это хлеб. Чем же тут гордиться, Господи?
— Брось, Эмили. Как-нибудь обойдусь без твоих поучений. — Трайон смерил ее взглядом. — И не забывай, что я расследовал дела в этой конторе, когда ты еще была третьеклассницей.
Трайон и Розен ушли, а вскоре Розен привел миссис Миллз. Эмили хватило беглого взгляда, чтобы уловить и печать скорби на лице пожилой женщины, и легкое подергивание ее головы, и то, что костюм ей явно великоват.
Или вот: 1272 жителя Псковской области доверили свои деньги негосударственным пенсионным фондам, ура. От общего-то числа работающих! Не менее потрясает и другое социальное достижение: в Чухломе (Костромская область) беременным выдают бесплатные талоны на проезд в поликлинику. То есть на пять-шесть рублей - столько стоит в районных городах муниципальный транспорт. И если они, чухломчанки, принимают эти талоны - то встает образ такой отчаянной бедности будущих матерей, что кричать хочется.
Эмили стоя представилась матери Натали Райнс и выразила свои соболезнования, а затем предложила стул. Заняв собственное кресло, Эмили сообщила, что ей поручено ведение процесса, и она приложит все усилия для осуждения Грега Олдрича и торжества правосудия.
***
— Прошу вас, зовите меня Эмили, — под конец попросила она.
— Благодарю вас, — тихо вымолвила Элис Миллз. — Сотрудники вашего ведомства так вежливы и предупредительны. Вот только мою дочь они не в силах вернуть.
Еще один пожар в доме призрения, на этот раз в психоневрологическом интернате в Кировской области. В отличие от предыдущего, в Николо-Вельском Тульской области, обошлось малой кровью: двое погибших, сто спасенных. Смотрю историю отношений с пожарными: дважды за год администрация интерната была оштрафована, а месяц назад взяла да исправилась: кнопка тревоги, огнетушители, все как положено - и вот результат. Так просто.
У Эмили промелькнуло воспоминание о прощании с Марком, о его последнем «до скорого».
В списке объектов, закрытия которых требует московский госпожнадзор, тоже есть психоневрологический интернат. Ну и вузы, конечно, куда без них. Старики и юношество - самые-самые группы риска при пожарах.
— Я что угодно сделала бы, лишь бы вернуть ее вам, — заверила Эмили, надеясь, что Миссис Миллз не уловила, как дрогнул ее голос.
***
Потом на протяжении часа Эмили в непринужденной неторопливой манере сверяла вместе с миссис Миллз показания, которые та давала два года назад. Очень скоро Эмили в смятении поняла, что мать Натали по-прежнему пребывает в сильных сомнениях относительно причастности Грега Олдрича к убийству дочери.
На сиденье метро забыта (или оставлена) растрепанная книга. Ее обходят, как бомжа или «подозрительный предмет».
— Когда мне сообщили об Истоне, я была потрясена и ошеломлена, но, по крайней мере, испытала облегчение оттого, что все выяснилось. Однако чем больше я узнаю из газет об этом субъекте, тем меньше ему доверяю.
Малыш лет семи, вынырнув из подмышки матери, хочет потрогать книгу.
- Брось, гадость, фу! - приказывает мать голосом опытной собаковладелицы.
«Если присяжные считают так же, мне кранты», — подумала Эмили и увела беседу в другое русло.
— Миссис Миллз, много лет назад соседка Натали по комнате Джейми Эванс была задушена в Центральном парке. Я так понимаю, Натали подозревала, что в преступлении замешан загадочный незнакомец, с которым встречалась Джейми?
Выходя, рассматриваю заголовок: «Фрегат „Паллада“».
***
— Ни Джейми, ни Натали больше нет, — пробормотала Элис Миллз, качая головой и тщетно пытаясь сморгнуть набежавшие слезы. — Обе погибли... Кто бы взялся предсказать такое чудовищное несчастье? — Она промокнула глаза платком и продолжила: — Натали ошиблась. Она видела этого мужчину только на фото в бумажнике у Джейми, и то один раз, за месяц до гибели подруги. Откуда ей было знать — может, Джейми сама выбросила снимок? Наверное, Натали тогда чувствовала примерно то же, что я сейчас. Они с Джейми были неразлучны, и ей хотелось наказать кого-нибудь за смерть подруги.
— Так же, как вы желаете наказать Грега Олдрича? — осведомилась Эмили.
В крупной корпорации мы шли в курилку - наверное, с километр, - сначала сложными коридорами, потом по лестнице вниз, потом снова коридорами через открытый балкон. Тайный бункер оказался кладовкой метров в 15, сквозь занавеси сизого дыма просвечивали тихие, ожесточенные лица клерков.
— Я желаю наказать убийцу, кто бы он ни был.
Эмили отвела глаза, не в силах смотреть на подлинное страдание на лице свидетельницы. Она и раньше замечала, что именно эмпатия, которую она испытывает к родственникам жертв, побуждает ее не жалеть сил, чтобы впоследствии достойно выступить в суде. Но горе этой женщины почему-то особенно тронуло ее — до глубины души. Эмили поняла, что бессмысленно подбирать слова утешения для несчастной матери.
- Не проще ли спуститься в лифте на улицу?
«Но я помогу ей, если получится убедить не только присяжных, но и ее саму, что именно Грег Олдрич повинен в смерти Натали и заслуживает суровейшего из всех возможных наказаний — пожизненного заключения без амнистии».
- Прямо под окна босса? Дураков нет…
Затем Эмили совершила неожиданный для самой себя поступок — когда Элис Миллз поднялась, собираясь уходить, Эмили вскочила со стула, обежала письменный стол и заключила ее в объятия.
Изощренно-то как…
***
9
Жительница Челябинской области Мохнаткина Г. «самовольно подключилась к электросетям и, минуя счетчик, потребляла электроэнергию». Напотребляла на 22 тысячи рублей, по приговору суда получила 15 суток. Третий день думаю: значит ли это, что у Мохнаткиной не было легального электричества? Свечи, керосинка, примус, дрова, XXI век - и женщина, тайно сосущая государственный ток.
Кабинет Майкла Гордона располагался на тридцать первом этаже Рокфеллеровского центра[5]. Каждое утро его рабочий стол был завален газетами, поступавшими сюда со всех уголков страны. К концу дня Майкл просматривал эту кипу в поисках нетривиальных преступлений, чтобы осветить их в своей ежевечерней передаче «В судебных кулуарах», выходящей на Восьмом канале.
Жизнь бывшего адвоката круто поменялась два года назад, когда его пригласили на эту самую передачу в группу экспертов-аналитиков, обсуждающих текущие судебные процессы на Манхэттене. Проницательные суждения, остроумие и привлекательная ирландская смуглость обеспечили Гордону частые визиты в студию в качестве гостя. Затем, когда прежний ведущий отошел от дел, тридцатишестилетний Майкл занял его место. Постепенно этот телепроект превратился в один из самых успешных по стране.
***