из Марьиной Рощи - 100-150 руб.

из Гольяново - 350 руб.

из Крылатского - 300-350 руб.

от м. «Профсоюзная» - 200 руб.

от м. «Петровско-Разумовская»- 250 руб.



За поездку в аэропорты частники просят, в зависимости от расстояния, от 400 до 900 руб. Поездка на вокзалы по стоимости, как правило, не отличается от обычной поездки по городу.

Карен Газарян

Шашлык из тебя будет

Битва кухни с национальностью

I.

Очередей в стране давно нет, и населению стало трагически негде поговорить. При капитализме в России наконец хорошо с колбасой и водкой, но с частным пространством и вообще privacy дела все еще обстоят чудовищно, поэтому каждая поездка в такси или на бомбиле превращается в монолог, кое-как замаскированный под диалог. Рыжий полноватый водитель «Волги» в майке с застиранной надписью This is my best photo взялся подвезти меня до Большой Дмитровки.

- Уже и по субботам пробки. Вообще, бля. Машин до х*я, у каждого по машине. Дороги еще турки эти бездарно строят, съезды все неправильные. Да вообще все неправильное. Город стал неправильный!

- Уже зеленый, поехали.

Едем. Посматривает на меня.

- А вы извините, вы вообще москвич?

- Вообще-то да. А какая разница?

- Да приезжих много, вот какая разница!

И он говорит, говорит о приезжих, и голос его начинает звучать устало, как должен звучать голос автомобилиста, недовольного пробками или выбоинами в свежезаасфальтированном полотне: что ж поделаешь, не мы такие - жизнь такая. На вид ему сорок пять: поздно начинать жизнь с нуля.

В этом возрасте даже футбольные фанаты уже не бегают на стадион вопить и бить морду другим фанатам, победы и поражения переживают дома, перед телевизором. Так и этот: уж годы не те с приезжими бороться. Мы едем дальше. В разговоре образуется пауза, на дороге пробка.

- Видите, сколько хачмобилей?! Накупили себе вонючего барахла по двести баксов. Работать не хотят, за длинным рублем едут. (Передразнивая.) Садысь, дарагой, падвизу! Трыста рублэй! Тыбе куда?

Потом он неожиданно сворачивает.

- Вы куда? - спрашиваю.

- Как куда? На Дмитровку Большую или куда?

- Вообще-то она в другой стороне.

- Как в другой? Щас на третье, потом до Дмитровки…

- Нет. Большая Дмитровка - это бывшая Пушкинская улица. В самом центре. А Дмитровское шоссе в другом месте.

- Бля.

Едем обратно, ищем, где бы развернуться. Я смотрю на часы и шумно вздыхаю, изображая недовольство. Бомбила посматривает на меня в том смысле, что против меня, нерусского, лично ничего не имеет, но и мне неплохо бы его понять, войти в его положение. Временами в его взгляде я ловлю досаду, похоже, он не рад, что завел этот разговор. От его неловкости мне самому становится неловко. Пытаясь сменить тему, я спрашиваю:

- А вы целый день вот так бомбите?

- Иногда и ночью. А что?

- А обедать домой ездите?

- Куда там? Времени нет. Шаурму поем - нормально.

- Шаурму-то приезжие делают. Вдруг отравленная?

- Ха! Нееее. А в принципе все может быть. Хрен их знает.

II.

Знает их, конечно, хрен. Но шаурма примиряет даже с ним: путь к сердцу и впрямь лежит через желудок. В самом деле, кавказская кухня - это вам не кавказская национальность. Народное сознание литературоцентрично, а не существующая в природе «кавказская национальность» - самая настоящая литература. Штука посильнее «Фауста» Гете. «Кавказская национальность» грабит, насилует, лукавит, обманывает, обсчитывает, обвешивает, обмишуливает. Совсем другое дело - кавказская кухня. Кавказская кухня жарит шашлык, рубит салат, мечет на стол, кормит, произносит тост, наливает, накладывает, обнимает за плечи. Дает, а не отбирает. Может быть, хотя бы она в силах победить непобедимую «кавказскую национальность»? Заслонить собой ее угнетаемых представителей, пригреть бедовых блюстителей расовой чистоты на теплой мангальной груди?…

Уже на следующий день у меня появилась возможность проверить чудодейственные свойства кухни. В любимом азербайджанском ресторане подошел к гардеробщице - кудрявой женщине лет шестидесяти.

- Здравствуйте.

- Вам что?

- Можно вопрос? Почему вы стоите в пустом гардеробе? Лето же.

- А где мне еще стоять?

- Ну да, в принципе вы правы. А вдруг дождь, например. Куда зонтик сдать?

- От дождя у них машины есть.

- У кого?

Делает жест в направлении зала.

- У них. Положено, вот и стою.

- А вам вообще нравится тут работать?

- Нормально. Денег мало.

- Почему?

- А вы у них спросите. Свою чучмечку небось не взяли. Меня взяли. Русские им тут прислуживать должны.

- Вам так и сказали, когда брали?

- Нет. Говорят: у нас интернациональный ресторан, интернациональный коллектив.

- Но вы же видите, тут официанты азербайджанцы, а не русские, а официант тоже прислуга. Кроме того, он целый день по залу бегает, а вы тут даже присесть можете, вот стул стоит.

- Стоит. Но они же своим прислуживают! Своим! Понимаете?

Я отыскал в зале столик, занятый посетителями славянской внешности. Подхожу, делая вид, что просто иду мимо.

- Дорогой, зажигалку можно? - кричит мне мужчина за этим столом.

Даю зажигалку.

- Вкусно у вас тут, - говорит женщина справа от него.

Мужчина прикуривает и возвращает зажигалку.

- А можно вопрос? - говорит он. - Как переводится имя вот этого вашего композитора, ну, как его, Бюль-Бюль-оглы, да! Оно как-то вообще переводится или это непереводимая игра слов, хахаха.

- Хоть это и не наш композитор, это переводится как «сын соловья».

- Как не ваш? Вы разве не ихний?

- Нет.

- А я думал, сюда только ихние ходят.

- Ну почему же, - говорю. - Вот вы часто тут бываете?

- Иногда.

- Нравится?

- Нормально.

- Это понятно. А народ нравится?

- Какой народ?

- Местный. Который тут. Лица кавказской национальности.

- Ну как можно за весь народ говорить? Мы не знаем народ.

- А в Москве вообще-то один народ. Как вы считаете?

- Ты извини, это, у нас тут разговор деловой.

III.

В ресторане очень громко играла музыка. Из динамиков лился пронзительный голос эстрадного певца. Девяносто девять шансов против одного, что он пел о том, как долго искал свою милую, да не нашел. На непонятном языке певец разговаривал с миром, пустым, враждебным и бескрайним. Ему было очень одиноко.

Лица славянской национальности бойко вели свой деловой разговор, размахивая блестящими от жира вилками. Гардеробщица самоуглубленным взглядом младенца смотрела куда-то мимо всех. Мне не хотелось вспоминать про своего бомбилу в застиранной майке. Вместо этого я вспомнил, как много лет назад был в командировке в Алматы. Усевшись вечером в гостинице перед телевизором, включил местный канал. Передавали праздничный концерт, трансляция едва началась. В зрительном зале, большом и некрасивом, сидели в первых рядах люди с лицами передовиков производства, избранных по квоте в Верховный совет. Их синие пиджаки украшали ордена. Подбородки были нетерпеливо и восторженно задраны вверх. На сцену вышел человек в национальной одежде. В руках он держал казахский народный музыкальный инструмент, походивший одновременно на арбалет и балалайку. Сев на стул, он ударил по струнам и запел-заговорил-закричал. В его выступлении не было ни гармонии, ни музыкальности, ни даже спасительной этнографической прелести. Вместо ленивого любопытства во мне, как температура, поднималось какое-то странное подвздошное раздражение. Я где-то слышал, что никакого акына Джамбула никогда не было, а был московский поэт Липкин, который по заданию партии и правительства все за акына и написал.

Недавно, прослышав про фильм «Борат», я купил опальную, раскритикованную казахским МИДом пленку и решил устроить себе ужин с просмотром: пожарил на гриле большой кусок мяса, нарезал свежих помидоров с огурцами, уселся в кресло. Почти полтора часа меня трясло от счастливого хохота. Когда Борат иссяк, я вспомнил о хлебе насущном. Но он отомстил за себя: на тарелке в окружении потерявших всякую свежесть овощей лежала сухая, холодная, совершенно несъедобная подметка.

* ВОИНСТВО *



Александр Храмчихин

Чисто море

Надо ли России вновь оборонять Севастополь



Дележ гигантских вооруженных сил Советского Союза после распада СССР прошел в целом на удивление мирно. Россия сумела забрать себе все ядерное оружие, что можно считать безусловным триумфом ее внешней политики (разумеется, это никто не оценил). Обычные силы были поделены по территориальному принципу: на чьей территории что находилось, тот то и забрал (возможно, это не вполне справедливо, но другого способа обойтись без войны не существовало). Исключением стали страны Балтии, которые отказались считать себя правопреемниками СССР и, следовательно, не претендовали на наследство. Поэтому Прибалтийский округ отошел России. Войны в Закавказье, Приднестровье и Таджикистане начались еще до распада Союза, дележ оружия не был их причиной (в перечисленных регионах он оказался их следствием). Войска, находившиеся за пределами СССР, перешли под юрисдикцию РФ. В итоге единственным нарушением этой «идиллии» стал Черноморский флот (ЧФ).

Сначала казалось, что и здесь все будет как везде. 11 декабря 1991 года президент Украины Леонид Кравчук объявил себя главнокомандующим всеми вооруженными силами расформированного СССР, дислоцированными на украинской территории. Украине послушно присягнули войска всех трех военных округов (Прикарпатского, Одесского и Киевского), а также моряки-пограничники Балаклавской и Одесской бригад. Новороссийская пограничная бригада, напротив, отошла России: реализовывался территориальный принцип. Но Черноморский флот, базировавшийся в украинском теперь Севастополе, несмотря на сильное давление Киева, присягать Украине отказался. Это сделали лишь единичные офицеры и матросы, сразу превратившиеся на флоте в изгоев. Москва, видимо, не ожидала от черноморцев подобного патриотизма, но, поставленная перед фактом, решила: раз так, флот не отдавать. Положение ЧФ стало весьма двусмысленным и юридически неопределенным.

Были отмечены опасные попытки захвата Украиной отдельных кораблей. Так, 13 марта 1992 года часть экипажа сверхсовременной подлодки Б-871 под руководством замполита принесла украинскую присягу. Однако матросы Марат Абдуллин и Александр Заяц заперлись в аккумуляторном отсеке и заявили, что взорвут лодку, если им не дадут связаться с командиром. В результате мероприятие по приватизации лучшей лодки флота провалилось, а матросов наградили медалью Ушакова. Другая попытка удалась: 21 июля 1992 года из бухты Донузлав в Одессу сбежал сторожевик СКР-112, за которым была организована погоня четырьмя кораблями ЧФ. До стрельбы дело не дошло. Командование флота отпустило беглеца, и он влился в состав военно-морских сил Украины (формально образованных 5 апреля). В отличие от новейшей Б-871 СКР-112 был настолько устаревшим, что боевой ценности не представлял. Для украинцев он стал символом, для черноморцев - посмешищем.

В июле 1992 года над кораблями Северного, Балтийского, Тихоокеанского флотов и Каспийской флотилии были подняты Андреевские флаги. Черноморский флот продолжал ходить под военно-морским флагом СССР. Точнее, не ходить, а в основном стоять у причалов. Вооруженные силы как России, так и Украины не страдали от избытка денег, а в ЧФ еще и никто не рвался их вкладывать именно из-за неопределенности его статуса. 3 августа 1992 года президенты России и Украины подписали соглашение о совместном использовании системы базирования и материально-технического обеспечения на период до 1995 года. Корабли оставались «общими».

ЧФ быстро превращался в предмет спекуляций. Украинские радикалы требовали, чтобы Украина забрала весь флот себе. Российская «патриотическая общественность» носилась с идеями единого флота, славянского братства, защиты общих рубежей, Севастополя как города русской славы и вечной базы ЧФ. На этих идеях, о химеричности которых никто не задумывался, делались и продолжают делаться политические карьеры.

Проблема, однако, в том, что, сколько ни называй Севастополь городом русской славы, геополитические реалии от этого не изменятся. Севастополь и весь Крым принадлежат Украине, а Украина- иностранное государство, причем отнюдь не дружественное России. Мы можем тешиться воспоминаниями об общем прошлом и сказками о славянском братстве, но и в этом общем прошлом русско-украинская взаимная ревность всегда наличествовала (даже если не принимать во внимание агрессивную русофобию Западной Украины). Нынешнее искусственное украинское государство с 1992 года строится на принципах полного отрицания какой-либо общности с Россией, поэтому говорить о политическом и тем более военном союзе с Украиной в обозримом будущем несерьезно. Соответственно, российская политика зависимости от Украины в военной сфере крайне близорука. Выбивая себе базу в Севастополе, Москва сделалась добровольной заложницей Киева.

Правда, Москве хватило реализма хотя бы для того, чтоб отказаться от идеи общего флота. 9 июня 1995 года было подписано соглашение о его разделе, и началась постепенная передача кораблей Украине. Однако на этом конфликт не завершился, в октябре 1996 года Госдума РФ приняла закон о прекращении раздела флота. Разумеется, Кремль этот закон проигнорировал: его исполнение не принесло бы флоту ничего кроме вреда. Точка была поставлена 28 мая 1997 года (соглашение о параметрах раздела ЧФ), 12 июня над кораблями взвились Андреевские флаги. В соответствии с соглашением флот базировался в Севастополе до 2017 года, плата российской стороны за аренду базы, частично погашаемая поставками газа, составляла 100 млн долларов в год.

Итак, корабли были поделены окончательно. А поскольку в течение предшествовавшего периода «общим» флотом реально владела Россия, поделила она их «по справедливости». Практически все боевые единицы ЧФ, имеющие хоть какую-то боевую ценность, достались России: вышеупомянутая Б-871, ракетный крейсер «Москва», все малые ракетные корабли и катера, вооруженные лучшими в мире противокорабельными ракетами «Москит», новейший тральщик «Железняков» и т. п.

Украинский флот к началу дележа состоял фактически из двух боеспособных единиц: сторожевика «Гетман Сагайдачный» и корвета «Луцк». Оба они, строившиеся для ВМФ СССР, в 1991 году были приватизированы украинцами на верфях в Керчи и Киеве. От ЧФ Украина получила лишь один ценный корабль - десантный «Константин Ольшанский». Кое-как ходят в море два тральщика, а все остальное, что Россия отдала «братской стране», - очевидный металлолом. Почему Украина согласилась на такой вариант дележа - интересный вопрос. В целом борьба за флот увенчалась безоговорочной победой России.

Все затихло до 2005 года, когда Украина заявила, что не собирается продлевать российскую аренду Севастополя после 2017 года, а хочет вступить в НАТО. В Москве, понятно, возмутились и опять вспомнили о «городе русской славы». При этом никому и в голову не пришло задаться вопросом «Зачем нам ЧФ?».

Еще в советское время наши моряки называли Балтийское и Черное моря бутылками, пробки от которых находятся в руках НАТО. Форсирование балтийской и черноморской проливных зон считалось сложнейшей задачей, которую невозможно решить, не применяя ядерное оружие. Сегодня задача форсирования Черноморским флотом Босфора (его ширина в самом узком месте - 700 м) и Дарданелл не может ставиться всерьез. Во-первых, нашему флоту это не по силам, во-вторых - зачем это надо? Соответственно, Черноморский флот, как и Балтийский, становятся чисто морскими, без всяких претензий на океанский статус. Единственная задача ЧФ в обозримой перспективе - прикрытие не очень длинного российского побережья на Северном Кавказе и экономической зоны России в Черном море.

Впрочем, от кого прикрывать побережье? ВМС Турции сегодня, конечно, сильнее ЧФ, но нельзя забывать, что они «обслуживают» не только Черное, но и Средиземное море, а их главный потенциальный противник - ВМС «союзника» по НАТО Греции. Турецкий флот не имеет авианосцев и кораблей-носителей крылатых ракет, его десантные возможности очень невелики, серьезной угрозы для Черноморского побережья Кавказа он не представляет. С другой стороны, Босфор и Дарданеллы в случае конфликта с Турцией будут заблокированы в любом случае (для России это означает лишь то, что мы не сможем экспортировать нефть через их территорию, и потому Москва столь активно пробивает проект обходного нефтепровода Бургас-Александруполис). Даже если удастся уничтожить весь турецкий флот, турки блокируют проход через проливы с суши.

Помимо гипотетической турецкой угрозы существует угроза еще более гипотетическая: появление в Черном море ВМС США с их авианосцами, крылатыми ракетами и десантными соединениями. В военном плане справиться с этим действительно будет непросто, но с политической точки зрения подобная война, пожалуй, возможна в одном-единственном случае - если Россия начнет разваливаться изнутри. Правда, тогда ЧФ нас уж точно не спасет, а американская интервенция может оказаться меньшим из зол по сравнению с другими потенциальными интервенциями.

Прочие угрозы нет смысла рассматривать даже с теоретических позиций.

Очевидно, в будущем ЧФ мог бы включать в себя 3-5 дизельных подлодок и 20-30 сторожевых кораблей и тральщиков, способных в мирное время охранять экономическую зону, а в военное - обретать ударные и противолодочные возможности для борьбы с флотом противника в пределах акватории Черного моря. Естественно, он должен базироваться в России. В 1997 году Россия не могла отказаться от Севастополя хотя бы потому, что Новороссийск был не способен принять столько кораблей и людей, сколько насчитывал ЧФ. Сегодня проблема решается сама собой. Корабли списываются по старости, люди уходят с флота, после чего Россия о них мгновенно забывает. Офицеры, имеющие жилье в Севастополе, после отставки вынуждены становиться гражданами Украины. России они оказываются не нужны. Соответственно, Новороссийск в качестве военно-морской базы в ближайшем будущем станет вполне адекватен тому, что останется от ЧФ.

При этом надо признать, что природно-климатические условия Новороссийска мало соответствуют стратегическим требованиям из-за сильных северных ветров в зимнее время (хотя уже сегодня там базируется значительная часть легких сил ЧФ). Возможно, надо строить новую базу. Это дорого, но не дороже, чем аренда Севастополя, по сути, финансирующая антироссийские амбиции Киева.

Каким окажется реальное развитие событий? Если не рассматривать экстремальные сценарии (Россия и/или Украина прекращают свое существование как единые государства), то в 2016 году разразится традиционная для нашей внешней политики истерика, которая выльется в эвакуацию остатков ЧФ «в чисто поле» (читай: море). Россию ведь сломала даже на порядок более слабая Грузия: Москва долго торговалась об условиях вывода своих войск, а затем приняла все условия Саакашвили. Нет сомнений, что так произойдет и с Украиной - независимо от того, вступит та в НАТО или нет.

Впрочем, похоже, и эвакуировать-то будет почти нечего.

Сегодня ЧФ насчитывает 1 подводную лодку пр. 877 Б-871 «АЛРОСА» (ее содержит эта якутская алмазодобывающая компания), 1 ракетный крейсер пр. 1164 «Москва» (его содержит столица нашей родины), 2 больших противолодочных корабля пр. 1134Б («Очаков» и «Керчь»), 2 сторожевых корабля пр. 1135 («Ладный» и «Пытливый») и 1 - пр. 61 («Сметливый», самый старый боевой корабль российского ВМФ), 2 малых ракетных корабля пр. 1239 и 3 - пр. 1234, 6 ракетных катеров пр. 1241Р, 12 малых противолодочных кораблей пр. 1124 и 1241П, 5 сторожевых катеров пр. 10410, 15 тральщиков, 6 больших и 4 средних десантных корабля. По-настоящему новыми являются лишь малые ракетные корабли на воздушной подушке пр. 1239 «Бора» и «Самум», введенные в строй в начале 90-х. Эти небольшие корабли по ударным возможностям сравнимы с крейсером, но очень сложны и дороги в эксплуатации и имеют чисто символическую ПВО. Серьезными боевыми единицами пока остаются «АЛРОСА» и «Москва». Тральщик «Железняков» (пр. 12660) современен и весьма качественен, но тральщик - не совсем боевой корабль. Остальные корабли и катера уже находятся в солидном возрасте (рекордсмен - «Сметливый», которому скоро исполнится 40). Исключение составляют катера пр. 10410, которые строились в 90-е, но они обладают небольшим боевым потенциалом и решают задачи пограничной охраны. Ни о каком обновлении корабельного состава ЧФ нет и речи: после 1997 года он не получил ничего, и перспективы отсутствуют.

Сегодня в России строятся две серии новых боевых кораблей, которые теоретически могли бы пополнить ЧФ. Это дизельные подводные лодки пр. 677 (головная «Санкт-Петербург», заложенная в 1997 году, сейчас проходит испытания, еще две строятся) и сторожевые корабли (корветы) пр. 20380 (головной «Стерегущий», заложенный в 2001-м, сейчас также проходит испытания, еще три находятся на верфях). Эти 7 единиц, из которых в строй не вошла пока ни одна, рассчитаны на весь ВМФ РФ. По имеющимся сведениям, они уже расписаны между Северным, Тихоокеанским и Балтийским флотами. Учитывая очень низкий темп строительства новых кораблей, даже если будут закладываться следующие корпуса, в самом лучшем случае ЧФ до 2017 года может получить 1 подлодку и 1-2 сторожевика.

К этому времени все крупные корабли Черноморского флота, очевидно, уже будут списаны. Шанс остаться в строю есть только у «Москвы», но и ей стукнет аж 34 года. 27 лет исполнится «АЛРОСе». В строю останутся 2-3 десятка наиболее новых (точнее, наименее старых) сторожевых, малых противолодочных и малых ракетных кораблей, ракетных и артиллерийских катеров, а также тральщиков, хотя и им всем будет уже под 30. Эти силы, как сказано выше, необходимы и достаточны для того, чтобы обеспечить оборону российского побережья. Севастополь как военно-морская база станет просто избыточен, там нечего будет держать. Изменить эту ситуацию сейчас уже в принципе невозможно. В итоге проблема аренды базы Россией перейдет в плоскость исключительно политическую, военная составляющая будет утрачена.

Терять город русской славы, разумеется, больно. Но ведь мать городов русских мы уже потеряли. Истерикой их не вернешь. Можно попробовать умом.

* СОСЕДСТВО *



Дмитрий Данилов

Химгигант с челлицом

Как я не побывал в Новомосковске



Изначально я знал о Новомосковске только одно: там есть огромный химический комбинат. Настолько огромный, что созерцание его видов наносит ощутимый удар по воображению созерцающего. Так говорили знающие люди.

Иногда возникали мысли туда съездить. Тем более, это практически рядом: в Тульской области. Приятно и интересно, когда твое воображение потрясает нечто монструозно-индустриальное. Будет что сфотографировать. Будет о чем написать. Будет о чем рассказать раскрывшим от изумления рты внукам. Или, за отсутствием внуков, каким-нибудь еще младшим родственникам.

Потом к этой скудной информации добавилась другая, тоже довольно скудная. Новомосковск основан в 1929 году на месте селения Бобрики, тогда же начали строить химкомбинат, который с самого начала стал градо- и смыслообразующим предприятием. С 1934 года - Сталиногорск, с 1961-го - Новомосковск. Расположен в районе, богатом бурым углем. В настоящее время добыча угля практически сошла на нет. Примерно 130 тысяч жителей.

И вдруг я случайно, где-то в интернете, узнал о Новомосковске нечто такое, что тронуло меня до глубины души. Оказывается, главный городской транспорт в Новомосковске - электричка. Не какой-нибудь там скоростной трамвай, а самая настоящая электричка. Через весь город пролегает железнодорожная линия с тринадцатью станциями, она соединяет город с комбинатом, и электричка идет из конца в конец целых 55 минут. Крошечные станции оборудованы высокими платформами. Электрифицирована только эта линия, а все остальные железные дороги, к которым она примыкает, лишены проводов, и электрички своим ходом не могут никуда оттуда уехать. Так называемая островная электрификация, очень трогательно и интересно, такого больше, кажется, нигде в России нет. Электрички ходят часто, и люди пользуются ими как трамваями или троллейбусами.

Ну как не поехать в город, где электрички ходят, как трамваи. Как не полюбоваться островной электрификацией. И химическим комбинатом. Надо, в общем, ехать.

Ну и поехали. Во множественном числе - потому что со мной за компанию поехал друг Софроний, за что ему большое спасибо.

Как ехать, электричкой или автобусом? Автобусом гораздо быстрее и комфортнее, но электричкой все же как-то более эстетически выдержанно, более уместно. Поехали на электричке. Вернее, сначала на ранней-ранней утренней электричке с Павелецкого вокзала до станции Ожерелье, а потом на дизель-поезде. Дизель-поезд - это такая как бы электричка, коротенькая, из четырех вагонов, красная, с очень трудолюбивым выражением лица. Она приводится в движение не электричеством, а дизельным двигателем.

В тихоходном полупустом дизель-поезде преобладает народ дачно-деревенского вида. Дедушка с лопатой и рюкзаком. Бабулька с кошелками. Семья, состоящая из отца, матери и двух мальчиков. Один мальчик отхлебывает из двухлитровой бутылки пепси-колу и поглощает пирожки, ест он торопливо и неаккуратно и так же торопливо и неаккуратно отхлебывает пепси-колу, давится пирожками и иногда слегка захлебывается пепси-колой, пепси-кола заливает нижнюю часть лица мальчика и стекает с подбородка, а часть содержимого рта мальчика попадает в бутылку и плавает там, в бутылке, неприятными белыми крошками, мама периодически вытирает мальчику лицо и говорит «грязнуля». Другой мальчик неподвижно смотрит в окно, а глава семейства, судя по всему, отец обоих мальчиков, озирается по сторонам и молчит, и на лице его написано тягостное нетерпение, видно, ему не терпится добраться до пункта назначения, до дачи или деревенского дома, и там предаться отдыху, сну, огородным работам, пьянству или учудить еще что-нибудь эдакое.

Парень и девушка, оба симпатичные, просто, но аккуратно одетые, у них хорошие открытые лица, они о чем-то говорят и часто смеются, к ним подходит контролерша, она, видно, их знает, подсаживается к ним, ну что, молодежь, билеты есть, не-а, у нас денег нет, и смеются, и контролерша тоже смеется и одновременно с наигранной строгостью говорит парню, что же ты без денег-то, что ты за мужик-то, и все трое смеются, и контролерша говорит девушке, смотри, за кого ты замуж-то собралась, что ж он у тебя безденежный такой, а девушка улыбается и серьезно так говорит, да нет, это у него только сейчас денег нет, а вообще-то у него деньги есть, вы не думайте, и все трое опять смеются, контролерша встает и с деланной строгостью говорит, ну ладно, смотрите, в следующий раз чтоб без денег не ездили, ссажу с поезда, и они опять смеются, ладно, теть Надь, не будем, ну давайте, смотрите у меня, до свиданья, теть Надь, кондукторша уходит, а они опять смеются и что-то весело говорят друг другу, потом смех постепенно сходит на нет, парень обнимает девушку, и они едут, обнявшись и глядя в окно.

Наконец, в начале первого дизель-поезд приползает на станцию Узловая-первая. Две низкие платформы, старенький желтый вокзал. Вокруг некое трудноопределимое пространство, трудно сказать, что вокруг: город, или поселок, или промзона, или лес, или поле, всего понемножку, такое часто можно наблюдать вдоль железных дорог, скопище множества разных предметов, штабеля каких-то стройматериалов, разбросанные и расставленные тут и там железяки, заборы, будочки, сарайчики, несколько стоящих и лежащих железных бочек, дымит низенькой трубой невзрачная крошечная котельная, экскаватор роет яму, левее - небольшой перелесок, за деревьями виднеется несколько, судя по всему, жилых домов, негустая пристанционная мешанина небольших построек и предметов, при виде которой сердце немного сжимается от тоски, жалости и какого-то непонятного восторга.

Решили сразу купить обратные билеты на какой-нибудь ночной поезд дальнего следования (Узловая - крупная станция, через которую проходит много поездов). К кассе очередь, довольно длинная. Стоим примерно полчаса. Касса закрывается на часовой перерыв. Что делать? Ждать здесь час не имеет смысла. Надо ехать в Новомосковск, а там посмотрим.

На привокзальной площади друг напротив друга стоят два кафе - «Гулливер» и «Лилипут». «Гулливер» посолиднее, «Лилипут» - более веселенькое. Рядом с кафе «Гулливер» обнаружилась стоянка маршруток до Новомосковска (он недалеко, в десяти километрах). В качестве конечной остановки в Новомосковске указан «Центральный рынок». Проезд по городу (Узловая - это город)- 8 руб., до Новомосковска - 10 руб. Садимся и сразу, по-московски, оплачиваем проезд. Позже выяснилось, что здесь принято расплачиваться при выходе.

Едем. По ухабистой дороге, густо заросшей по сторонам деревьями, выезжаем на какую-то улицу. Возможно, это главная улица города Узловая - или одна из главных. Улица уставлена пятиэтажками, на первых этажах которых располагаются магазинчики. Промелькнуло что-то вроде супермаркета: первый этаж очередной пятиэтажки полностью занят витриной, на которой размещены гигантские фотографии продуктов питания. Около одной из пятиэтажек бродит коза. Постепенно улица переходит в шоссе, мелькает каменная стела с надписью «Узловая», проезжаем мимо поста ГИБДД и милицейской автостоянки, бросился в глаза совершенно искореженный в аварии автомобиль, марку которого было трудно определить. Минут пять езды по шоссе - и начинается Новомосковск.

Маршрутка петляет по улицам Новомосковска. Довольно широкие, оживленные улицы, много красивых сталинских домов, очень много зелени. Тут и там маленькие и побольше магазины, какие-то заведения. Проехали большой разноцветный торговый центр. Проехали супермаркет Spar, в Москве такие тоже есть. Город производит впечатление ухоженного и в целом благополучного. Проехали огромный рынок, судя по вывеске - муниципальный. Может, где-то тут конечная, а может, и нет, может, муниципальный и центральный- это разные рынки, кто знает. Едем, едем. Люди входят и выходят, продвигаются вперед, как говорилось в одном известном советском детском стихотворении про пионера, который не уступал старушкам место в трамвае, и нет никаких намеков на конечную остановку, и вот уже улица превращается в шоссе, мелькает искореженная машина неизвестной марки, и мы въезжаем в город Узловая.

Около одной из пятиэтажек бродит коза.

Триумфально возвращаемся на станцию Узловая-первая. Касса после часового перерыва открылась. Опять очередь, еще больше, чем до закрытия. Решили стоять. Стоим. Приходит ужасающе простая мысль: рядом с кассой есть окошечко справочной, и там за 11 руб. можно узнать, какие есть билеты и есть ли они вообще. Выясняется, что на сегодня никаких билетов нет и не будет, и можно не стоять. Уныло плетемся на привокзальную площадь, к «Гулливеру» и «Лилипуту», к маршруткам.

Путешествие приобрело оттенок идиотичности.

Опять маршрутка, ухабы, улица, супермаркет на первом этаже пятиэтажки, козы уже не видно, наверное, ее увел домой житель пятиэтажки, увел козу в свою одно-, или двух-, или трехкомнатную квартиру, попаслась и будет, или, как некоторые говорят, «будя», пост ГИБДД, искореженный автомобиль, заранее просим нам сказать, когда будет вокзал, все, ребята, вокзал, приехали.

А времени-то уже довольно много. Как добраться до Москвы? Как все успеть?

Стало пасмурно. Кажется, скоро будет дождь.

Способов добраться до Москвы осталось всего два. Или на прямом автобусе Новомосковск-Москва, или на маршрутке до Тулы, а там электричкой или каким-нибудь поездом, коих через Тулу проходит множество.

Последний автобус на Москву и последняя маршрутка на Тулу отправляются около восьми вечера. Успеем? Непонятно. Ладно, в любом случае надо для начала проехаться на уникальной новомосковской электричке и полюбоваться на химкомбинат, а там посмотрим.

Небольшой приземистый одноэтажный вокзал. Минут через десять - электричка до станции Северная, это как раз промзона, химкомбинат, средоточие индустриальной монструозности.

Электричка двигалась медленно, сначала мимо бесконечных рядов гаражей, потом по мосту пересекли водохранилище (прекрасный вид: водный простор и на берегу вдали три высокие трубы Новомосковской ГРЭС)- и начался Комбинат.

Оторваться от этого зрелища невозможно. Описать - затруднительно. Хотя бы потому, что неизвестно, как они называются: цилиндрические, шарообразные и кубические сооружения разной степени циклопичности, бесконечно извивающиеся трубки, трубы и Трубы, пары, дымы и газы. И все это на протяжении нескольких километров. Можно здесь еще много разных эпитетов понаписать- захватывающе, грандиозно и так далее, но зачем, это лишнее, достаточно просто сказать, что перед нами Огромный Химический Комбинат, Занимающий Несколько Квадратных Километров.

Станция Северная, конечная. Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны. Поднялись на пешеходный мостик над путями. Длиннейшие железнодорожные составы из цистерн, наполненных, судя по всему, результатами химического производства. Кругом, до горизонта, - это самое химическое производство, результатами которого наполнены цистерны. Станция Северная, помимо путей с вагонами и платформы для электричек, состоит из двух одноэтажных станционных зданий (одно служебное, другое пассажирское, и оно закрыто на замок) и дощатого деревенского туалета. Нет ни автомобильных дорог, ни жилых домов - только Комбинат, железнодорожные пути и вагоны-цистерны, и с пешеходного мостика только два выхода, к проходной Комбината и к пустынной станции, и все, отсюда никуда не денешься, кроме Комбината и электрички, утром - с электрички на Комбинат, вечером - с Комбината на электричку, третьего не дано.

Пошел довольно сильный дождь.

Из одноэтажного служебного станционного здания вышел человек в железнодорожной форме и крикнул Нинка, а ему откуда-то, не видно было, откуда, ответили чего, а он иди сюда, а ему щас, и они еще некоторое время перекликались, невидимая Нинка так и не появилась, а человек в форме скрылся за углом одноэтажного служебного здания, и я исподтишка несколько раз сфотографировал уходившую за горизонт промзону и стоявшие на путях цистерны, вообще-то такие объекты снимать запрещается, но они настолько прекрасны, как же их не снять, надо обязательно снять, украдкой.

На пешеходный мостик поднялся паренек в кожаной куртке, стриженный практически наголо, при этом с небольшой челкой, совершенно деревенско-гопнического вида, на лице у паренька было задумчиво-страдающее выражение, которое у таких пареньков бывает, когда, например, девушка бросила, паренек облокотился на ограждение и долго стоял и смотрел вниз. Потом подошла обратная электричка, и паренек направился почему-то не на электричку, а к станционным одноэтажным зданиям и дощатому туалету станции Северная, а мы сели в электричку и поехали обратно, но уже не на вокзал, а на станцию Московская, которая находится не на основной магистрали, а на тупиковой ветке. Совсем рядом со станцией - Московская улица, одна из центральных улиц Новомосковска.

На станционном павильоне афиша. Футбол, чемпионат России, 2-й дивизион. «Дон» (Новомосковск) - «Зенит» (Пенза). 2 июля. Начало в 18.00. Как раз сегодня. Возникла дикая мысль: сходить на футбол. А что, интересно. Вторая лига. Местная специфика.

Решили так: поскольку дождь прекращаться не собирается, а надо ведь еще осмотреть сам город, то обследование города и фотосъемку лучше отложить на завтра, задержаться здесь еще на день, переночевав в гостинице.

Опросили местное население. В городе две гостиницы: «Октябрьская» (буквально в двух шагах от станции Московская, за углом) и «Россия» (около вокзала). Идем в «Октябрьскую». Холл с налетом осторожной пафосности, элегантная девушка на, как сейчас принято говорить, ресепшене. Никаких номеров нет, только люксы и полулюксы, да и их тоже нет, надо заранее бронировать. На стене за спиной у девушки висит распечатанное на принтере объявление: «Просим извинения за отсутствие холодной воды с 13 до 18 часов».

После такого облома на привокзальную (и, наверное, пользующуюся большим спросом) «Россию» надежд особых нет, но на всякий случай едем. Здесь все проще: обычная советская гостиница, за, как было принято раньше говорить, стойкой администратора дежурят две женщины в возрасте. Оказалось, что номера есть, обычный двухместный номер с санузлом стоит 700 руб. на двоих.

Вот ведь оно как. Вот ведь как оно наладилось. Не так все и плохо, даже хорошо. Оставили вещи в номере и поехали на футбол.

Стадион находится где-то на отшибе. Довольно уютненький, с двумя трибунами, каждая полностью под крышей, в староанглийском стиле, зеленое, практически без проплешин, поле. Билеты по 30 руб., программки - по 10. Программки, кажется, отпечатаны на ризографе. Народу немного даже для второй лиги, человек пятьсот. Трибуны с пластиковыми креслами довольно густо усеяны шелухой от семечек.

«Дон» (Новомосковск) занимает в зоне «Центр» второго дивизиона 13-е место (среди 16 команд), «Зенит» (Пенза) - 15-е.

Надо что- то сказать об игре. Как бы так сказать об игре, чтобы не задеть футболистов, тренеров и болельщиков. В общем, чтобы не обижать команды, которые, конечно, очень старались, скажем, что футболисты «Зенита» играли очень плохо. Футболисты «Дона» -еще хуже. Игрокам обеих команд редко удавалось сделать больше двух точных передач подряд. Тактика сводилась к бесконечным навесам вперед, в борьбу, на авось. Много бессмысленной толкотни и беготни. При этом преимущество было у гостей. Зато «Дон» забил шикарный гол - после розыгрыша штрафного, метров с тридцати, пушечным ударом в нижний угол. Это было где-то в середине первого тайма. «Зенит» минут через десять ответил корявым ударом, с которым не справился новомосковский вратарь: мяч по высокой нелепой дуге плавно опустился в ворота.

В перерыве тренер «Дона» заменил вратаря. Футболисты забегали с новой силой. Осмысленности в их беготне не прибавилось. Компания мужичков на трибуне, не особенно скрываясь от стоявшего прямо напротив милицейского лейтенанта, разливала водку по пластиковым стаканчикам. Минуте на семидесятой неожиданно подала голос фанатская группировка в составе трех или четырех человек, которая до этого не была заметна. Группировка пару раз прокричала Но-во-мос-ковск и сопроводила свой крик ритмичными хлопками. Ни до, ни после группировка звуков не издавала и никак себя не проявляла. Вообще, зрители в основном молчали, только приободренные водкой мужички иногда выкрикивали что-то матерное.

Матч закончился со счетом 1:1. Все молча встали и пошли по домам. Мы брели по улице в сторону центра вместе с жиденькой толпой. От следовавших параллельным курсом групп людей иногда доносились словосочетания «игра полузащиты», «с таким бюджетом» и «Беккенбауэр в семьдесят четвертом году».

Мелькнула мысль, что такую же по качеству и содержанию игру довольно часто можно наблюдать в исполнении команд премьер-лиги.

Прогулялись до центра. Чистые, зеленые улицы. Все как-то аккуратно, уместно. Дождь кончился, хорошо, свежо. Вечер. Люди не спеша прогуливаются. Какой приятный, однако, город. Вроде ничего особенного, просто продуманная, сформированная городская среда, в которой приятно находиться. Бывают такие города, в которых достаточно полчаса прогуляться по улице, и уже хочется сказать: хороший город. Новомосковск - такой. Да, хороший город. Хотя, конечно, надо завтра его как следует осмотреть.

Дошли до какой-то площади, взяли такси и поехали в гостиницу. Довольно поздней ночью, когда я спустился в холл и попросил у администраторши, дремавшей в кресле, консервную открывалку, она сказала, что сейчас принесет в номер. Минуты через три стук в дверь -пожалуйста, вот открывалка. На бурные благодарности и извинения за то, что так поздно побеспокоили, последовал практически невероятный ответ: «Ну что вы, это всего лишь моя работа».

А на следующий день с утра не переставая шел дождь. Исследовать город, а тем более фотографировать в таких условиях совершенно невозможно. Сидели в номере, ждали, когда распогодится, пили кофе в холле, стояли под козырьком у входа в гостиницу. Так прошло некоторое количество часов.

Потом - раз! - и дождь перестал. И солнце выглянуло. И появилась возможность гулять и фотографировать. Быстро собрались, сдали ключи, забежали на автобусную станцию, купили заранее билеты, с временным запасом, достаточным для полноценной прогулки. Пошли от вокзала по красивому бульвару в сторону Московской улицы. По сторонам симпатичные дома, в том числе совсем маленькие, но не «частный сектор», а нормальные городские дома, по-советски стильные. Есть и большие- долго фотографировал с разных ракурсов красивое высокое сталинское здание, пока Софроний не обратил внимание на то, что это здание службы судебных приставов. Зелень бульвара, памятник какому-то военачальнику, на скамейке сидит пожилой человек, читает книгу… Несколько неожиданно было видеть все это, впитывать в себя эту спокойную, человечную атмосферу в «химическом городе-монстре».

И снова пошел дождь. Сначала вроде небольшой. А потом - большой. Ливень. Добежали до входа в какой-то магазинчик под козырьком. Думали, сейчас немного переждем и продолжим наши изыскания. Как же.

Долго, долго стояли, небо постепенно просветлело, дождь закончился. Дошли до площади перед зданием филиала Московского химико-технологического университета и поняли, что пора на автобус.

Получилось, что город-то мы толком и не видели, как герой поэмы «Москва-Петушки», который все никак не мог увидеть Кремль; сравнение крайне заезженное, но в данном случае очень подходящее. Хотя, конечно, мы ездили на электричке и видели Комбинат. И еще стадион, и игру команды «Дон», и красивый гол в ее исполнении. А из всего остального - только пару улиц и площадей плюс «обзорная экскурсия» на маршрутке, когда мы по дурости уехали обратно в Узловую. Мы не видели ни истока Дона, ни местного парка с детской железной дорогой - главных достопримечательностей города. Примерно как побывать в Париже и не увидеть Нотр-Дам с Эйфелевой башней. Но все-таки что-то нам удалось заметить и почувствовать. И то, что мы заметили и почувствовали, нам очень понравилось.

Понятно, что у такого города не может не быть своих отрицательных сторон. Понятно, что здесь, скорее всего, небезопасно выходить на улицу в темное время суток. Понятно, что здесь должно быть хреновато с экологией. Понятно, что здешние жители в массе своей, мягко говоря, небогаты. Все это понятно.

И все- таки даже если компетентные люди расскажут мне об этом городе массу ужасных вещей, для меня он останется симпатичным, совсем не чужим и не чуждым городом, химическим гигантом с человеческим лицом.

Когда ехали в Москву, почему-то подумалось, что я теперь буду следить за выступлениями команды второго дивизиона «Дон» и радоваться ее, пусть и редким, победам.

Юрий Сапрыкин

Love\'s secret domain

Родина остаточной радиации



Наверное, все стало меняться в мае 86-го. Я помню, как отец, посмотрев программу «Время», налил стакан кваса, сдобрил его несколькими каплями йода и велел мне выпить. И потом наливал и капал еще много-много дней, напевая под нос: «Говорят, «Столичная» хороша от стронция». Была волшебная весна, с велосипедами, бадминтоном и только что появившейся жутко модной группой Modern Talking. Распивочную «Снежок» в соседнем доме спешно переделали в шахматное кафе «Дебют»: прикормленные алкаши, зайдя по привычке в отмытый, лишившийся привычного ассортимента зал, плевались и понуро брели прочь. Горком ВЛКСМ объявил призыв добровольцев на работы по ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС; трагедия на Украине болью отозвалась в сердцах молодежи города. Западный ветер принес облака, на рассвете они пролились тихим дождем, и снова стало солнечно.

В Брянской области - наряду с Тульской она сильнее всего в России пострадала от чернобыльской аварии - количество онкозаболеваний с 90-го по 2000-й увеличилось втрое. Статистики по Новомосковску (уровень радиации 15 микрорентген в час, почва заражена изотопами цезия-137 и стронция-90) я не нашел; меня, впрочем, она не особо интересует. Мои данные, необходимые и достаточные, - это два человека, сгоревших за одну и ту же позапрошлую зиму. Вот одноклассник, крепкий здоровый парень Максим, два года назад мы еще играли в бильярд на юбилее выпуска. Вот мамин брат, веселый работящий дядя Боря, два года назад он еще виновато жаловался на ноги - с сосудами что-то не то. Теперь их обоих нет. И попробуй докажи, что виноват в этом западный ветер, случившийся майской ночью 21 год назад.

Жизнь в Новомосковске вообще располагает к тому, чтобы не замечать очевидные вещи. То, что центр города сплошь состоит из первоклассной, уникальной сталинской и конструктивистской архитектуры, понимаешь, только отъехав от Новомосковска на несколько сотен километров - и по прошествии нескольких лет. В школах города об этом почему-то не рассказывают; единственное здание, почитаемое за достопримечательность, - так называемая вышка, бледная строгая башня с прямоугольным портиком на макушке, совершенно муссолиниевская по виду. А в остальном - детской железной дорогой, что опоясывает детский парк, гордятся больше. Ее пути огибают, среди прочего, исток великой русской реки Дон. Раньше он был отмечен невзрачным металлическим столбиком, теперь тут воздвигнут памятник: два тонконогих подростка, сидя в седле, смотрят вверх, на загадочный круг в руке одного из детей. Круг символизирует то ли солнце, то ли щит, то ли ничего не символизирует, не важно. Так вот: чем бы ни был украшен исток, из него ничего не проистекает. Какая-никакая вода появляется лишь через несколько сотен метров, в виде каскада стоячих прудов,- а потом исчезает снова. Несоответствие это никого особо не терзает, сам я, видя исток Дона из собственного окна первые семнадцать лет жизни, заметил эту нестыковку лишь по прошествии и в отдалении. Что говорить о радиации, которая по природе своей безвидна? О ней напоминают лишь дополнительные «чернобыльские» отпуска и прибавки к пенсии, положенные жителям, но это скорее приятный бонус. А воздух и вода, спасибо химкомбинату, тут всегда были не слава богу, а что люди болеют - так кто сейчас здоров?

Может быть, в этом нет ничего особенного, наверное, какой-то свой радиационный фон, разлитое в воздухе ощущение неблагополучия есть в каждом городе. Новомосковск же не просто тихое болото, в котором быстро разносятся дурные вести; это город, при скромных размерах крайне сложно устроенный, в нем есть районы, которые вырабатывают энергию распада не хуже взорвавшегося реактора. Здесь есть индустриальный Север и зеленый, ухоженный Юг - их соединяет линия электропоездов. Есть Залесный микрорайон-остров панельного брежневского благополучия и Западный поселок, где глухие заборы покосившихся частных домов упираются прямо в кладбище. Есть пронумерованные кварталы, очень разные по сути своей; и не знаю, как сейчас, но раньше от ответа на вопрос «С какого квартала?» сильно зависело, вернешься ли ты домой невредимым.

Мой одноклассник Пашка, живший на девятом квартале, по вечерам ловил и жарил на костре голубей и лет с двенадцати стрелял даже не сигареты (у него были свои), а клей «Момент»: дескать, колесо у мопеда отклеилось. Я не помню, доучился ли он до восьмого класса, но, выйдя из школы, сразу сел. И заранее знал, что сядет: Пашка чуть ли не с октябрятских лет выучил, какие вопросы задает бугор, когда новенький заходит в камеру, и что на них нужно отвечать. «Начальник был со мной на «ты», он говорил, что мы скоты» - такая была у него любимая песня.

Его сосед по кварталу Шарапов в 88-м принес на школьную дискотеку выкидной нож, докопался до взрослого, уже окончившего школу парня, приставил к его правому боку «перо» и нажал на кнопку. Шарапов сесть не успел: пока шло следствие, он тихо и незаметно повесился.

И ведь про эти мелкие и крупные злодейства тоже не было понятно, что это злодейства, что это противно человеческой природе, что так быть не должно, - они казались чем-то вроде ядовито-синей краски, которой красили стены в инфекционных больницах и отделениях милиции, такой не слишком приятный для глаза фон. Настоящий ужас возникал лишь временами, когда случалось что-то совсем из ряда вон: скажем, пропадал ребенок, а потом его находили в котельной разрезанным на части и сожженным в печке. Когда недавно редактор издательства Ad marginem Михаил Котомин доказывал мне, что фильм «Груз 200» ни секунды не про Советский Союз, что это такая античная трагедия, и никакого отношения к советскому проекту она не имеет, - что я мог ему ответить? Ну да, ну да.

Но было и другое. Дикая энергия противостояния. Для сотен и тысяч людей это был вопрос не то что чести, а выживания: не скурвиться. Я помню, как летом 80-го сидел рядом с отцом и сквозь треск глушилок слушал Би-би-си: там сказали, что умер Высоцкий, и включили песню про канатоходца, и я каким-то шестым своим детским чувством почуял, что вот этот хрип, и ярость, и «посмотрите, как он без страховки идет»- все это как-то рифмуется с моими родителями и жизнью вокруг, имеет к ней прямое отношение, хотя никакого хрипа и ярости в ней, казалось бы, нет. В ней были «Альтист Данилов», и литературные чтения на «Радио Свобода», и размноженный на «Эре» Гумилев, и походы в кино на Тарковского и Германа, и старинные романсы, что пелись за столом. И как бы наивно это сейчас ни выглядело, сейчас, по прошествии и в отдалении, понятно, что это был простой ежедневный подвиг. И художник Владимир Сапрыкин, мой двоюродный дядя по отцовской линии, который жил отшельником в комнате коммуналки, рисовал отдающие Чюрленисом полотна, писал стихи и трактаты, держал в книжном шкафу бесчисленные тома «Философского наследия» (и каждый был прочитан с карандашом в руках, и важные места были непременно подчеркнуты и снабжены комментариями),- откуда он взялся в этом городе? Как это было возможно?

Город меняется слишком быстро: то ли это действуют изотопы цезия, то ли я приезжаю слишком редко, и оттого кажется, что время летит быстрее. Так или иначе, я уже не очень понимаю, в чем там сейчас конфликт, где линия противостояния. Иногда кажется, что никакого конфликта вовсе нет. Сериалы на Первом канале вкупе с постоянными отключениями воды и общей бытовой неустроенностью сделали свое дело: свинцовые мерзости 80-х, равно как и тогдашняя тоска по мировой культуре, размылись и поблекли, все крайности, все точки экстремума оказались срезаны, жизнь стала проще, спокойнее и скучнее. Кинотеатры, куда я бегал по несколько раз в неделю - то на «Скорбное бесчувствие», то на «Тайны мадам Вонг», - переделаны в церковь, торговый центр и ночной клуб. Почему-то буйно пошла в рост всевозможная зелень: вокруг аккуратных когда-то дорожек разрослись настоящие джунгли, и трава раскрошила асфальт. Вместо магазина «Аккорд», куда надо было ежедневно заходить, делая нешуточный крюк после школы, чтобы успеть ухватить хоть какую-то стоящую пластинку (хотя бы Александра Градского), появился роскошный магазин «Элвис», владельцы которого вдвоем собрали гигантскую коллекцию «горбушечных» релизов такого немыслимого качества… в общем, мне редко удается выйти оттуда меньше чем с десятью пластинками.

Город меняется слишком быстро, и в нем бессмысленно - да, наверное, и невозможно - доводить что-то до конца. Нельзя даже раз и навсегда покрасить дивные сталинские здания: за год-два краска успевает отслоиться и облупиться, открывая напластования предыдущих, никогда не совпадающих по цвету слоев. И если вправду можно по-настоящему любить только то, что безвозвратно уходит, Новомосковск при каждой встрече бередит эту любовь -известиями о болезнях и утратах, снесенными домами и срубленными деревьями, неуловимо меняющимся пейзажем. Город, который я помню, не то чтобы стирается с лица земли, но постепенно растворяется, мигрирует; чем меньше его остается в реальности, тем подробнее и четче он выглядит во сне: я гуляю по его аллеям и скверам, блуждаю по коридорам школы, выхожу из электрички на станции Ключевка, спускаюсь к берегу и окунаюсь в воду, которая никогда не была и не может быть отравлена. Это город, каким я буду любить его вечно, мой дом, мое счастье, моя секретная калитка в пустоте.

* СЕМЕЙСТВО *



Варвара Тургенева

Варек-хорек, постный сухарек

Записки княгини из Тольятти




Варвара Леонтьевна Тургенева (1856-1934) принадлежала не совсем к тем Тургеневым, о которых вспоминаешь в первую минуту. И хотя всеносители славной фамилии сами себя называли родственниками, бумагами этого подтвердить не удается. Ну и пусть. По всем линиям здесь было много ярких личностей.
Самарские татары неизменно называли Тургеневых князьями и уговаривали их восстановить княжеский титул, отпавший при переходе в православие. Отец Варвары часто говаривал, что потребовал бы титул назад, будь у него сын, а не сплошные дочери.
Дочерей было три: Варвара, Александра и Мария. И все три были литературно одарены. Александра вошла в историю под псевдонимом Бостром и воспитала сына - будущего писателя Алексея Толстого. Мария выпустила ряд детских книжек (продолжая издаваться и при советской власти). О Варварином таланте судить читателю, с поправкой на то, что предлагаемые главы ее воспоминаний переведены с французского.
Предки Варвары принадлежали к так называемой третьей тургеневской ветви (симбирской) и владели в Ставропольском уезде селами Тургенево, Андреевка, Семиключевка и Коровино, которые сочно описаны в заволжском цикле рассказов Алексея Толстого. Кое-кто из этой ветви вошел в историю русской культуры: например, масоны и просветители Петр Петрович и Иван Петрович Тургеневы (последний был одно время ректором Московского университета), два брата - Александр Иванович и Николай Иванович (первый - известный археограф и друг Пушкина, второй - экономист, «декабрист без декабря», заочно осужденный Николаем I на смертную казнь).
Варвара Леонтьевна происходила от их двоюродного брата Бориса, которого передовые кузены в семейной переписке называли не иначе как гнусным крепостником. Сын этого человека, отец Варвары, однако, стал набожным бессребреником. Впрочем, об этом она пишет сама.
Скажем о том, что осталось за пределами мемуаров. В 1880 году Варвара Леонтьевна вышла замуж за дипломата Николая Комарова и отправилась с ним в многолетнее странствие. Православные церкви попадались в ту пору далеко не всюду, а религиозное чувство требовало какой-то обрядности, и Варвара перешла в католичество (ее записки показывают, что конфессиональной строгостью Тургеневы вообще не отличались).
Она родила троих детей - Александру (названную в честь любимой сестры), Екатерину (в честь матери) и Леонтия (в честь отца).
Прожив с мужем четверть века и вырастив детей, Варвара Леонтьевна рассталась с Комаровым, сохранив его фамилию, и вернулась в родные места - туда, где ее еще помнили по детскому прозвищу «Варек-хорек, постный сухарек». Прозвище это - чистая ритмическая форма, постной Варвара не была никогда. Наоборот, все знакомые отмечали ее буйный и строптивый нрав.
После октябрьской революции, разорившей семейные гнезда, Варвара Леонтьевна вместе с дочкой Катей через Сибирь и Харбин бежала в Европу. Они поселились в окрестностях Бордо. Вскоре дочь ушла в бенедиктинский монастырь Сен-Сколастик в Дурнэ и стала матерью Евстафией. Потом к ней присоединилась и Варвара Леонтьевна, приняв монашеское имя матери Павлы. Под именем Павлы она и принялась, с благословения настоятельницы монастыря, за свои записки - кроме того, вместе с Катей расписывала небольшие образа.
Варвара Леонидовна скончалась в 1934 году, ее «Воспоминания о русском детстве» изданы монастырской типографией через 32 года - в 1966-м. Тогда же в Тулузе вышла книга о ней, принадлежащая перу Жака Пиньяля и справедливо озаглавленная «Татарский пыл и бенедиктинский покой».

Иван ТОЛСТОЙ




Варвара, Варенька Тургенева родилась в ночь, вернее, на заре 1 марта високосного 1856 года - года падения Севастополя - в небольшом заштатном городке Ставрополь Самарской губернии (ныне - Тольятти. - Ив. Т.). Ее отец был офицером добровольной дворянской армии, организованной для защиты отечества (а до севастопольских событий служил во флоте, выйдя в отставку в чине лейтенанта. - Ив. Т.). Родители девочки жили во дворе того здания, где располагалась дружина, которой командовал Леонтий Тургенев; солдаты, обучавшиеся во дворе, приветствовали появление дочери командира военным маршем «Аврора», которым обычно встречали лишь генерала.

Годы спустя мама говорила: «Родись ты мальчиком, глядишь, стала бы генералом, семью прославила, а так - девочка - и говорить не о чем».

Правда, волю и независимость я проявляла с самого рождения, поспешив явиться на свет семи месяцев. Моя бедная мать чуть не умерла при родах. Узнав об этом, отец прибежал, отцепил саблю, швырнул ее на кушетку и кинулся к постели жены.

На новорожденную никто и не смотрел, поскольку никому не приходило в голову, что она может быть жива. Повивальная бабка положила меня на кушетку, где валялась отцовская сабля. Потом, не глядя, туда положили белье и в конце концов спохватились: «А ребенок-то где?» Наконец отыскали. Девочка была живая, но такая маленькая, что ее первой колыбелью стал ящик из-под сигар. Ногтей у младенца еще не было, и пальчики укутали ватой.

Едва только я заговорила, как стала хитрить. Мама рассказывала мне, какой плутовкой была я в детстве. Я терпеть не могла кипяченое молоко, а мне непременно подавали его по вечерам, когда я уже была в постели. Я подпускала няню поближе и, когда она наклонялась надо мной, резким ударом выбивала чашку из ее рук. Молоко проливалось, и я, довольная, укладывалась спать. Это повторялось каждый вечер. Чашка была из серебра и не билась.

Няня рассказала о моих выходках маме, и та пришла, чтобы посмотреть спектакль. Только няня склонилась ко мне - хоп, удар! - и чашка летит на пол, молоко проливается, а я, очень довольная, поворачиваюсь на бок, чтобы заснуть. Тогда мама предупредила меня, что если завтра я повторю это, она надает мне по рукам, и несколько раз шлепнула.

На следующий день няня прибежала к маме: барышня опять пролила молоко. Мама в бешенстве прибегает, чтобы наказать меня, но я показываю ей: это не руки виноваты, а ноги. Так что наказывать не за что. Тогда мне втолковали, что и наказать могут не только руки. Я вынуждена была глотать ненавистное питье.

Один эпизод никак не идет из моей памяти. Был летний вечер. Папа очень любил работать в саду и нас учил поливать цветочные клумбы у беседки. Вдруг появляется какая-то женщина, бросается на землю, целует ноги отца, что-то просит у него, плачет. Трудно описать, что я пережила, увидев эту женщину в ногах у отца. Я смотрела на него, но он казался ничуть не удивленным. Велел только просительнице встать.

Прежде я считала, что колени преклоняют только перед иконами, ведь на иконах изображен Всевышний. И вот женщина стоит на коленях перед моим отцом. Кто же он тогда? Кто-то очень могущественный?… Но он же не Бог. Впервые тогда я поняла, что люди на свете бывают разные: одни выше, другие ниже.

Это открытие поразило меня.

Розги

К тому времени, о котором я пишу, крепостное право было уже отменено, но обычаи, нравы и отношения между барином и крестьянами оставались почти прежними. При крепостном праве мужик ничего не имел: избой его владел барин.

Крепостной не мог жениться без барского согласия, а некоторые помещики были такими самодурами, что женили своих крепостных против их воли. Помещик отдавал мужиков в солдаты, служба длилась 15-20 лет. Уходя в солдаты, мужики рыдали, будто шли на смерть. Если новобранец был женат, семья шла по миру, жена не могла следовать за мужем. Барин мог не только наказать крепостного розгами, но и сослать в Сибирь, если считал нужным. Для этого требовалось только обратиться к властям, которые всегда шли навстречу помещикам.

Папа рассказывал нам, что часто ему приходилось разрешать споры среди крепостных. Бывали порой забавные случаи. Пришла как-то баба, упала отцу в ноги.

- Батюшка, Леонтий Борисович, помоги мне, муж мой меня не любит.

- А я-то, голубушка, как могу помочь?

- Поговори с ним, батюшка. Он тебя послушается.

- На что же ты жалуешься?

- Равнодушный он. Никогда не накричит, не накажет. Хоть бы ударил!

- Ну так слава Богу, что ж тебе не нравится!

- Нет, батюшка, если бы любил, то бил бы.

Баба так молила, что отец вызвал благодушного мужа и изложил ему жалобу его жены.

- А чего ее бить-то? - ответил муж. - Убирает чисто, послушная, как ягненок.

Опять приходит жена.

- Муж у тебя тихий, всем довольный, - говорит ей отец. - Живи, как жила, и будь счастлива.

- Нет. - Баба ни в какую. - Коль он меня не бьет, значит, не любит. Все мои соседки битые, а я нет.

Измученный, отец велел опять послать за мужем.

- Не отступается твоя жена. Раз так, накажи ее как следует. А уж потом живите с Богом и будьте счастливы. И вот что, - добавил отец, - высеки ее на совесть, вот увидишь, как рукой снимет.

Так все и было сделано, семья продолжала оставаться образцовой, но жена больше не просила ее наказывать. Одного такого доказательства мужниной любви хватило ей на всю жизнь.

Вокруг говорили об освобожденных крестьянах, о тех, кто смог накопить немного денег и купить себе волю. Не помню, мог ли барин отказать своему крепостному в свободе за выкуп. Чаще всего крестьяне просили своего помещика отпустить их в город на заработки. И помещики, как правило, шли на это легко.

Когда крепостные получили долгожданную свободу, они не только платили оброк казне, но и выкупали землю у своих помещиков.

Мои сестры, в отличие от меня, росли тихими и послушными. Поэтому и относились к нам по-разному. Сестер никогда не наказывали, за исключением Лели (Александры. - Ив. Т.), которая рано повзрослела. Но Лелю любили. Любили не только наши родители, но и гувернантки, и все наши близкие.

Впрочем, родители наши были добры и ласковы. Детей наказывали сурово лишь тогда, когда видели в этом прок. В мое время воспитание было спартанским, и розги никого удивить не могли. Это считалось в порядке вещей. Кто-то из бабушкиных знакомых сетовал: «Скамейка для порки уж мала стала, а он все такой же непослух».

Отец мой был воспитанником Морского корпуса и до женитьбы служил морским офицером. Когда их пороли в младших классах, считалось доблестью не проронить ни звука. Того, кто не выдерживал, называли бабой.

Позже, после замужества, когда я вернулась в Россию с детьми из-за границы, чтобы повидать старых родителей, мой кузен Борис Тургенев говорил мне: «Без розог детей не воспитаешь. Не высечешь - не вырастишь».

Самого же Бориса в детстве мучила бессердечная мать. Ей мало было одной порки. Время от времени она привязывала его за руки к стулу, а за ноги - к другому. Несчастный висел так в горизонтальном положении. А она секла его, пока не посинеет. И, что меня возмущало больше всего, она затыкала ему рот платком, чтобы не слышать криков.

И это была женщина из благородной семьи, очень известной на Москве: ее сестра, основательница одного из монастырей, почиталась почти как святая. А тетушка Наталья очаровывала в гостиных своими разговорами, расточала направо и налево улыбки, и никто вообразить себе не мог ее жестокости. Все кроме членов семьи называли ее очаровательной.

Однажды во время поездки к родителям я навестила свою кузину Марусю Шапрон и провела у нее несколько дней. Это было в Симбирске. У нее были три сына и маленькая дочь, в которой она души не чаяла. А три брата-чертенка получали подзатыльники. Я никогда не видела таких непослушных и непочтительных к родителям детей. Но к наказаниям они, видимо, привыкли и сносили их с легкостью.

У кузины моей был взрывной характер. Ее муж был такой же вспыльчивый, и в доме не утихали ссоры. Дети в точности их копировали, играя в «маму и папу». Один надевал юбку и изображал мать, другой был отцом, третий - ребенком. Они садились у детского столика и играли в обед. Мальчик в юбке произносил:

- Я вам, Генрих Иванович, запрещаю говорить со мной в таком тоне.

- А я, - отвечал другой, - запрещаю вам, Маруся, подобным образом отвечать мне.

И вот уже летят вилки и ложки. Начинается неописуемый кавардак, и тот, кто играет ребенка, получает в результате подзатыльник. Родители, посмотрев, как их изображают, посмеялись и решили, что от детей ничего не скроешь.

Мои родители

Я горда и счастлива тем, что мне достались такие родители. Ни за что на свете я не хотела бы родиться в другой семье и носить другое имя. Вся жизнь моих родителей была посвящена детям. Они были для нас образцом христианской добродетели: сострадания к бедным, набожности, покорности воле Божьей в превратностях судьбы.

Отец мой на свои средства построил в Коровино церковь. По его словам, храм вместе со специально написанными образами обошелся ему в 30 тысяч рублей.

Забота моих родителей о бедных была известна всем. Скольких несчастных они похоронили за свой счет! Скольким сиротам стали отцом и матерью! На их попечении, например, находились четыре барышни, лишившиеся всяких средств. Две старшие жили в нашем доме; одна из них потом удачно вышла замуж, другую отдали учиться в гимназию, что затем помогло ей хорошо устроиться. Две младшие состояли в сиротском доме, попечителем которого был мой отец.

Мать постоянно помогала нищим. Когда мы уезжали из Самары, они приходили к нашему крыльцу и говорили: «Матушка, покидаешь нас! Что ж теперь с нами будет?» Мама также состояла попечительницей женского острога. По большим праздникам и на свои именины она посылала узницам корзины с жареным мясом, вареньем и другими угощениями.

Часто мать навещала несчастных заключенных, беседовала с ними о Спасителе и старалась наставить на путь истинный. Она рассказывала мне, как однажды говорила с двумя женщинами, приговоренными к розгам. Они обвинялись в детоубийстве. Одна из них после наказания прожила несколько дней и страшно себя винила. В раскаянии своем она благодарила Господа за то, что он покарал ее. И маму мою благодарила за заботу. Умерла она с глубоким религиозным чувством. Мама говорила, что, насколько известно, несчастная женщина совершила свое преступление в беспамятстве.

Другая женщина после наказания розгами впала в раж и проклинала маму, когда та перевязывала ей раны. Спустя какое-то время несчастная пришла в себя и была отправлена в Сибирь. Моя мать признавалась, что ей тягостно было видеть бесплодность своих усилий, сознавать, что не случилось приблизить к Богу эту заблудшую душу.

Я не знаю другой женщины, которая относилась бы к своему мужу с большим почтением и уважением, чем моя мать.

И отец всю жизнь испытывал к маме очень нежные чувства. Когда он говорил о ней, о ее добродетелях, слезы выступали у него на глазах. Однажды он рассказал, как они поженились.

Будучи молодым человеком двадцати пяти лет, он приехал в отпуск к своей матери. Тогда он был капитан-лейтенантом Черноморского флота. У отца было блестящее будущее, он страстно любил море и избранную службу. Но во время этого отпуска дома от него потребовали большой жертвы.

Однажды утром моя бабушка сказала: «Леон, ты у меня старший, я теперь вдова, твои братья еще учатся в университете. Некому больше помочь мне содержать наши имения. Прошу тебя: поселись поближе ко мне и оставь военную службу. Кроме того, женись, но выбери себе спутницу среди девушек нашего рода».

Материнское желание было для папы равносильно приказу. И он не колебался, хотя очень сожалел, что оставляет морскую службу. Отец начал посещать дома дальних родственников, где были девушки, которые могли бы составить ему партию. Однажды во время визита к князю Хованскому (дядя моей матери по материнской линии, у которого она воспитывалась, оставшись в 5 лет сиротой) отворил дверь в сад, где резвились юные кузины, одна симпатичнее другой. Глядя на Катеньку, отец промолвил: «Она очаровательна! И будет чудной матерью семейства».

И в самом деле, мама была очаровательной - ей еще не исполнилось 16 лет, - с большими васильковыми глазами и длинными светлыми косами до пят.

Препятствием к женитьбе было их родство в третьем колене. В то время даже для брака между троюродными кузенами требовалось специальное разрешение. Отец считался одной из самых блестящих партий: выдающийся ум, хорошее образование, безупречные манеры. К тому же он был богат: владел тремя тысячами десятин черноземной земли. Перед молодой семьей открывалось счастливое будущее.

Мой бедный папа! Все потеряв, он умер в нищете. Его, столько сделавшего для отчизны, уже не помнят. Он умер скоропостижно в монастыре в Симбирске, куда попросился уже стариком. После смерти мамы он затворился. И даже другие старцы удивлялись строгости его добровольной аскезы.

Моих родителей неизменно отличали скромность и набожность. Отец считал, что истинная христианка должна следовать завету апостола Павла и не думать о нарядах. И мама круглый год не снимала перкалевого платья, лишь на праздники надевала шелковое, а всем своим многочисленным бриллиантам предпочитала скромную золотую брошь. Причем это было не украшение, а дань дочерней памяти: эту брошь носила ее мать в последние дни своей жизни.

Папа и дочерям своим не позволял до 16 лет носить ни браслеты, ни кольца. Он не позволял шить нам шелковые платья до тех пор, пока мы не выйдем в свет, говорил, что женское тщеславие и без того в нас разовьется, так что незачем пестовать его раньше времени. «…»

Генерал Багговут

Мне очень льстит, что у Багговутов - это род по отцовской линии мамы - благородное генеалогическое древо, имеющее тысячелетнюю историю. Происхождения они шведского и восходят к старинному дворянскому роду, связанному с родом Ваза - шведской королевской династией. Их настоящая фамилия Багго хоф Вудт (Baggo hof Woudth), но император Павел считал, что солдатам такого имени не выговорить, и постановил им быть Багговутами.

Я очень гордилась маминым отцом. Он был известен своей отвагой и благородством.

Он был таким же военным героем, как и его знаменитый дядя (Карл Багговут. - Ив. Т.), который геройски пал в наполеоновскую войну.

Видя, как отступают солдаты под неотразимым натиском французов, дядя схватил знамя, сдернул его с древка, завернулся в него и упал под градом пуль. Наполеон приказал похоронить его с воинскими почестями и сам присутствовал при его погребении.

О моем дедушке Александре Багговуте можно было бы написать целую книгу, так много подвигов он совершил! Я же коснусь лишь нескольких эпизодов его жизни. Его первые военные успехи восходят к войне с персами (конец 1820-х. - Ив. Т.). Дедушке было около двадцати трех лет. Он был кавалерийским офицером. Его заметили, им восхищались, как его физической красотой, так и воинской доблестью. Дедушка в молодости был настолько хорош собой, что когда император Николай Павлович бывал доволен своими войсками, то говорил: «Парад был великолепен, как Багговут!»

Во время персидской кампании он был ранен в голову. Пуля застряла в черепной кости. Много раз потом я с благоговением держала эту пульку в руках! Дедушка носил ее как украшение на часовой цепочке.

Пулю вытащили не сразу: в армии не хватало лекарей. Сначала дедушке надо было оправиться от горячечной лихорадки, вызванной ранением. Пуля засела глубоко и могла вызвать кровоизлияние в мозг или помешательство.

Надо было решиться на операцию. Полковой врач сказал: «Завтра будем вас резать». И слово «резать» как нельзя лучше подходило к случаю. У костоправа для этой сложной операции не было ничего кроме большого походного ножа и обычного карманного.

Дедушка подумал: «Я, верно, не выживу. Умирать так умирать. Надо проститься с товарищами».

Врач усадил дедушку и предупредил: «Операция будет долгой». И правда, все продолжалось больше часа. Хирург, не имевший никакого опыта, старательно чистил черепную коробку моего бедного дедушки, да так непринужденно, словно это какой-нибудь железный котелок. Пациент не издал ни стона, ни крика, только батистовый носовой платок, который дедушка сжал зубами, обратился за время процедуры в лохмотья. Когда пулю наконец вынули, дедушка упал без чувств. Началась горячка, и в течение нескольких дней Багговут был на краю гибели.

Рана мучила его потом всю жизнь. Он мог надевать только мягкие фуражки и все время носил повязку.

Дед пользовался всеобщей любовью и уважением. Даже к неприятелю он относился по-рыцарски. Даже в Польше, куда он был направлен для подавления беспорядков, он оставил добрую по себе память.

Когда при Александре II ему предложили стать комендантом Петропавловской крепости, он отказался: «Быть тюремщиком не смогу». Когда же император стал сам просить его, он горячо ответил: «Ваше величество, я плохо буду справляться с обязанностями. На следующий день после моего назначения все двери крепости отворятся, а заключенные выйдут на волю!» Императору такой ответ не пришелся по душе, тем более что назначение комендантом было знаком высшего доверия. Многие добивались этого поста из-за различных привилегий, полагавшихся коменданту. Кроме очень высокого жалования и прекрасной квартиры тут же при крепости каждый год весной, когда лед сходил с Невы, комендант Петропавловской крепости первым плыл на легкой лодке к Дворцовой набережной, всходил по ступеням в парадной форме и подавал государю перламутровый бокал с невской водой. Император делал вид, что пробует воду, и возвращал коменданту бокал полным золотых монет на 3 тысячи рублей.

Ничто из этого не прельстило дедушку: «Разве я смогу спокойно жить и спать, давать балы, когда буду знать, что под моей квартирой стонут узники в цепях!»

Своим крестьянам дедушка дал вольную, оставив себе только наемных слуг.

Когда пришел его смертный час, дедушка очень переживал, что умирает в постели, «как бабка», а не на поле битвы.



Перевод с французского и примечания в тексте Ивана Толстого

* МЕЩАНСТВО *