В те дни, когда удалось вывезти нескольких заключенных, а между тем Чрезвычайной Следственной Комиссии и Совету гарнизон уже не доверял, усумнился он и во мне, подозревая, что я скрытый сторонник старого режима. Был случай, когда, не скрывая своего озлобления против меня, солдаты втолкнули меня в одну из пустых камер с явным намерением меня там прикончить. Только горячий спор с ними и убедительная речь моя, что я совсем не монархист, спасли меня. Недовольна мною была и охрана, она упрекала меня за то, что Трубецкой бастион пустеет. Ропот объяснялся просто - служба в бастионе была солдатам по душе: несложна, нетрудна по сравнению со службой строевой. Если арестованных увезут, им опять придется идти в строй. Когда осталось всего четыре человека (Сухомлинов, приговоренный судом к пожизненному заключению в крепости, Щегловитов, Белецкий и Секретев - все трое наиболее физически крепкие), я предложил Н. К. Муравьеву - во избежание опасений охраны, что бастион совсем опустеет - посадить сюда, хоть на короткий срок, уголовных, а тем временем я вывезу и оставшихся. Муравьев не согласился. С просьбою о спешном вывозе оставшихся заключенных он обратился ко мне уже слишком поздно, сейчас же вслед за октябрьским переворотом, когда сделать это уже было невозможно (только в последнюю минуту освободили Секретева, а Сухомлинов при большевиках автоматически был освобожден по новому закону о стариках).

Итак, ко дню большевистского переворота почти все старорежимники из крепости были вывезены. Их отправляли в арестный дом на Фурштатской улице. Только Н. А. Маклакова устроили в какой-то частной лечебнице на Каменноостровском проспекте.

Условия заключения в арестном доме были иные, нежели в Трубецком бастионе. Свидания с родственниками могли длиться часа четыре; с воли доставлялось все что угодно, ужаса тисков охраны не было, присутствие караула почти не чувствовалось. По распоряжению Чрезвычайной Следственной Комиссии заключенных стали постепенно отпускать на все четыре стороны, а остальные, пользуясь сумятицей октябрьских дней, просто сами утекли явочным порядком.

В лечебнице, где находился Н. А. Маклаков, было еще свободнее: он мог разъезжать по всему городу, навещая кого хотел. Это длилось не только до Октября, но первое время и после. Однако мог ли он долго в этом положении оставаться? Н. А. Маклаков пришел со мною посоветоваться. Я посоветовал ему как можно скорее скрыться, медлить было опасно. Но он дал «честное слово» доктору, заведующему лечебницей, что своего поручителя он не подведет, для Маклакова встал вопрос совести и чести, и он свое «честное слово» сдержал, и погиб: его расстреляли вместе с Щегловитовым, Хвостовым, Белецким и Протопоповым (который был освобожден по болезни и беспечно проживал у себя дома).

Должен отметить, никто из заключенных монархистов вначале не обнаруживал тяготения бежать за границу. Единственное стремление их, пожалуй, было пробраться на юг - в Крым или на Кавказ. Некоторые и этого стремления не имели. Так, например, А. А. Вырубова не покинула Петрограда. В конце августа Временное Правительство постановило выслать ее за границу, об этом появилось сообщение в газетах с указанием дня и часа ее отъезда. В Финляндии на станции Рихимякки громадная толпа солдат ссадила ее с поезда и ее отвезли через Гельсингфорс на императорскую яхту «Полярная Звезда», которая направилась в Свеаборг. Снова надо было вызволять А. А. Вырубову из беды. Целый месяц ушел на хлопоты, и в конце сентября Н. И. Танеева (мать Вырубовой) добилась освобождения дочери через Троцкого. А. А. Вырубову из Свеаборга вернули, доставили в Смольный и вновь отпустили. Однако угроза неминуемого нового ареста тяготела над нею по-прежнему, и мне пришлось, вскоре после октябрьского переворота, пойти в Смольный к Ленину и просить его дать распоряжение соответствующим властям, чтобы Вырубову больше не арестовывали. После этого А. А. Вырубова целый год спокойно прожила в Петрограде, а затем Чека вновь ее арестовала, выпустила и опять арестовала в 1919 году. Когда ее пересылали с Гороховой в какую-то другую тюрьму, ей удалось дорогой положительно чудом убежать от сопровождавшего ее солдата. С тех пор она уже скрывалась в разных частях Петрограда, и в конце концов ей удалось переправиться за границу.

II. «Октябрь»

Октябрьский переворот… В первую же ночь, когда Временное Правительство было арестовано и водворено в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, - раздался в моей квартире телефонный звонок:

- Вы врач Трубецкого бастиона? Приезжайте немедленно.

- Как я приеду? У меня нет никакой возможности добраться до крепости.

- Мы сейчас за вами приедем.

И приехали… Новый начальник крепости - какого-то военного чина Благонравов и другой - солдат Павлов, который тут же мне объявил: «Я первый выпалил из пушки Петропавловской крепости, но куда стрелял - не знаю»…

Меня посадили в автомобиль, в котором на пути ко мне были пробиты пулями стекла и кузов, - и мы поехали. Слышалась стрельба. «Неизвестно кто стреляет»… - с тревогой сказал один из моих спутников.

Перед Троицким мостом мы натолкнулись на заставу: солдаты Павловского полка нас задержали для выяснения личностей и повезли в свои казармы тут же на Марсовом поле. Когда выяснилось, кто везет, куда и для чего, нас отпустили.

Трубецкой бастион снова наполнен, но теперь сидят уже не монархисты, а члены Временного Правительства… В ту ночь я посетил М. И. Терещенко, у которого оказался острый бронхит с повышенной температурой, и П. М. Рутенберга, во время стрельбы слегка контуженного в голову осколком камня, когда арестованных вели по Троицкому мосту из Зимнего Дворца в крепость. Укрываясь от пуль, они полегли наземь, благодаря чему никто другой и не пострадал.

Тем же порядком меня доставили домой, а на следующий день я вновь посетил Трубецкой бастион и обошел всех моих новых пациентов.

С тех пор я посещал их, но нерегулярно: либо я сам справлялся о них по телефону, либо меня в крепость вызывали. Врачом Трубецкого бастиона я больше не состоял, потому что Чрезвычайная Следственная Комиссия была упразднена вместе со всеми организациями Временного Правительства. Поступить же на службу тюремным врачом, когда я никогда им не был и никогда им не значился, я не хотел. Теперь у меня оставалась лишь одна возможность сочетать свою врачебную деятельность с посещением заключенных, - сделаться членом Политического Красного Креста.

Политический Красный Крест был при царизме полулегальной организацией, заботливо опекавшей всех «политических», где бы они ни находились и какое наказание ни отбывали. После Февраля, когда все «политические» вышли на свободу, деятельность его сошла на нет. Теперь же, когда среди преследуемых оказались либералы, демократы и даже старые испытанные революционеры, как В. Л. Бурцев или П. М. Рутенберг, - Политический Красный Крест возобновил свою деятельность.

Мои новые пациенты в крепости были настроены спокойнее, нежели монархисты, и это было понятно: солдаты охраны ненавистью к ним не пылали, пищевой режим новая власть допускала сносный, встречи с родственниками были чаще и свободней, а прогулки длительней. Вследствие этого и времяпрепровождение в бастионе было иное: например, Пальчинский (Петроградский генерал-губернатор) коротал вынужденные досуги - плел корзины, А. И. Вышнеградский (директор Международного банка), посаженный в Трубецкой бастион в декабре, писал там свою 4-ю симфонию в до минор для большого оркестра; В. Л. Бурцев упросил меня выхлопотать ему камеру рядом с камерой С. П. Белецкого и теперь с увлечением перестукивался с ним, дабы выведать все ему интересное.

И вот вновь мне приходилось обдумывать, как бы освободить заключенных из Трубецкого бастиона.

Большинство удалось по болезни перевезти в больницу тюрьмы «Кресты». Кое-кого отпустили просто на свободу или в частные лечебницы, обычно в лечебницу доктора Герзони, в этом случае при лечебнице оставался солдат охраны. Отмечу, что В. Л. Бурцев, увлеченный беседами с С. П. Белецким, не пожелал воспользоваться свободой, которую новая власть ему предоставила, и, когда Белецкого перевели в больницу «Крестов», он просил перевести его туда же. Там они содержались в одной палате и даже лежали на смежных койках.

Выводить заключенных из крепости приходилось очень осторожно. Неосмотрительность стоила жизни А. И. Шингареву и Ф. Ф. Кокошкину. Это были дни вслед за покушением на Ленина. Настроение солдат петроградского гарнизона сразу накалилось до кровомщения. Теперь заключенных перевозила новая инстанция - красная милиция Литейного района; во главе ее стоял решительный и жестокий милиционер Михайлов.

Никаких препятствий районная власть поначалу не чинила, но когда, вслед за покушением, я пришел говорить об очередном перевозе кого-то из заключенных в «Кресты», Михайлов встретил меня с такой явной враждебностью, что мне стало ясно: никоим образом и никого перевозить сейчас нельзя. Между тем на следующий же день после разговора с Михайловым утром пришел ко мне Д. В. Философов с сестрой А. И. Шингарева и настойчиво просил сегодня же перевезти А. И. Шингарева и Ф. Ф. Кокошкина в больницу. Я сообщил о настроении милиционеров Литейного района, но Философов и Шингарева упрямо стояли на своем. Тогда я отказался наотрез: нельзя брать на себя ответственность, предвидя, что ничего хорошего не будет, а жизнь этих заключенных мы подводим под удар. Мои посетители заявили, что, если я отказываюсь, они обратятся к моему соседу на Сергиевской улице Н. Д. Соколову (составитель приказа № 1). Каково было мое удивление час-полтора спустя, когда я вышел на улицу и увидал H. Д. Соколова, садившегося на извозчика… «Я узнал, что вы не беретесь вывозить Шингарева и Кокошкина, - а я их вывезу!» - крикнул он мне. С неодолимой тревогой смотрел я на удалявшиеся сани… В тот же день к вечеру пришел Д. Ф. Философов и рассказал, что все обошлось благополучно: обоих заключенных уже перевезли и даже не в больницу «Крестов», а в городскую Мариинскую больницу. Вести я удивился, неужели мои опасения оказались преувеличенными? Больница находилась в Литейном районе, т. е. они теперь попали в ведение тех самых милиционеров, настроение которых было столь угрожающим, и очутились под их охраною, потому что их оставили караулом при больнице. Увы, наутро ко мне снова пришел Д. В. Философов, но уже в слезах… Весь город уже облетела ужасная весть: Шингарева и Кокошкина убили… Ошибкой была не только неосмотрительная спешность, но и убеждение, что в городской больнице заключенным будет лучше, нежели в больнице «Крестов». А между тем, наоборот, пребывание в «Крестах» было тогда надежнее: охрана Литейного района довозила заключенных из крепости лишь до ворот «Крестов» и сдавала их тюремному караулу.

Ужас дикой расправы с А. И. Шингаревым и Ф. Ф. Кокошкиным заставил тогда спешно перевезти некоторых заключенных из частных лечебниц в «Кресты».

В итоге всех переводов и перевозов в «Крестах» одновременно очутилась среди других группа министров Временного Правительства (А. В. Карташев, А. И. Коновалов, С. А. Смирнов, М. И. Терещенко и С. Н. Третьяков).

Здесь была уже полусвобода: свидания с близкими почти без ограничений, передачи с воли любых продуктов и одежды, возможность взаимообщения заключенных благодаря открытым дверям камер и больничных палат.

Кроме узников из Петропавловской крепости, «Кресты» быстро стали наполняться самыми разнообразными заключенными: высшие чины бывших гвардейских частей, представители старых общественных организаций, банковские деятели, видные чиновники разных ведомств и министерств, некоторые из них были так называемые «саботажники», т. е. лица всевозможных профессий и государственных и общественных должностей, которые своим упрямым протестом против Октября мешали новой власти хоть кое-как наладить общественную жизнь в стране и в столице.

Одним из «саботажников» был мой добрый друг пианист и дирижер А. И. Зилоти. При Временном Правительстве он был назначен директором Мариинского театра. После Октября театр забастовал - директор, артисты, хор и оркестр. Луначарский, комиссар народного просвещения, в ведении которого находились театры, своими пламенными речами-увещеваниями ничего не добился. Театр оказывал упорное сопротивление. Луначарскому удалось выяснить, что вся сила сопротивления исходит от Зилоти, и, не долго думая, он посадил А. И. в «Кресты».

Узнав об аресте, я бросился в Зимний дворец к Луначарскому. Он принял меня в большой полупустой комнате (никакого секретариата, по-видимому, у него еще не было). Взволнованный, расстроенный, какой-то растерянный, он шагал из угла в угол комнаты, стал жаловаться на невероятные трудности, которые встречает новая власть, на саботаж. Об освобождении Зилоти не хотел и слышать: он держит всю оперу под своим влиянием, он виновник, что театр бастует. «И вы увидите, - решительно заявил Луначарский, - без него опера откроется». После долгих переговоров и настойчивых увещаний и упрашиваний Луначарский в конце концов пошел на компромисс: из «Крестов» он Зилоти выпустит, но при условии, что я перевезу его к себе на квартиру, а у меня он должен сидеть, не выходя на улицу и не пользуясь телефоном. Ответственность за исполнение этих условий возлагается на меня. С какою радостью помчался я в «Кресты» с документом об освобождении в руках!

А. И. Зилоти я застал в маленькой тесной камере с грязными обшарпанными стенами и тусклым от грязи оконцем. Трудно было вообразить большего несоответствия своеобразно-изящного облика А. И., его тонкой музыкальной души с окружавшей его обстановкой! Со свойственной ему непринужденной веселостью встретил он весть о свободе и, прежде чем я успел опомниться, со смехом повлек меня куда-то в конец галереи, в уборную. «Полюбуйтесь, нет, вы полюбуйтесь на эту архитектуру! Это же черт знает что!… - восклицал он. - Следующий свой концерт я дам в пользу переустройства этого учреждения в «Крестах»… А затем, когда мы вернулись в камеру, указал на надпись на грязной стене. Там значилось: «Здесь сидел вор Яшка Куликов». А вот я сейчас и продолжу, сказал А. И. и четко выписал карандашом «и ученик Листа Александр Зилоти».

Узнав о предстоящей поднадзорности на моей квартире, А. И. только расхохотался, и мы оба весело покинули «Кресты».

Через 2- 3 дня добежала до нас весть, показавшаяся в первую минуту невероятной: Шаляпин, Федор Иванович, Федор, давний приятель А. И., с которым он был на «ты»… уже поет в опере и увлек за собою всех саботажников Мариинского театра! Зилоти был ошеломлен…

При таком внезапном и крутом повороте Шаляпина «налево» ничего не было удивительного, когда позже на мое резко высказанное ему суждение об его поведении по отношению к Зилоти он ответил: «Что поделать? Мне нужна мука»… С тех пор мое знакомство с Шаляпиным оборвалось.

Прекращение забастовки Мариинского театра лишь подтвердило, что вся сила сопротивления новой власти исходила от Зилоти. Это могло угрожать ему вторичным арестом. Надо было создавшееся положение как-то выяснить, не мог и А. И. Зилоти, оторванный от своей музыкальной деятельности, сидеть без дела у меня на квартире, не зная, когда же это кончится. Я опять поехал к Луначарскому. К приятному удивлению, без долгих уговоров добился полного освобождения моего узника. По-видимому, Луначарскому, обремененному комиссарскими делами, было не до преследования оперного «саботажника», казавшегося ему уже не вредным.

После освобождения А. И. Зилоти я стал хлопотать об освобождении других моих пациентов. Своеобразны были условия, при которых мне удавалось этого добиваться!

Комиссаром юстиции был тогда левый с.-р. И. З. Штейнберг. Мягкий, отзывчивый человек, он как представитель новой власти был связан постановлением большевистского большинства и, согласно этому постановлению, требовал, чтобы каждый заключенный за свое освобождение на поруки уплачивал известную сумму. Размеры взноса колебались в зависимости от представления комиссара о степени «буржуйности» данного лица. Приходилось торговаться. Родственники очередного заключенного находились обычно в приемной и тут же выплачивали сумму, которую удавалось для них выторговать. Дешевле всех И. З. Штейнберг оценил Н. М. Кишкина - 3000 рублей, но и этих денег не оказалось, и выкупать его пришлось Политическому Красному Кресту. Высшая сумма - 100 000 рублей была наложена на А. И. Вышнеградского. Вероятно, суммы были бы больше, если бы национализация банков уже не была проведена, т. е. «буржуи» еще располагали бы своими текущими счетами и сейфами.

Получив от Штейнберга документ об освобождении, обычно я сам выводил очередного заключенного из «Крестов». Была зима… В некотором расстоянии от тюрьмы мы направлялись к спуску на лед Невы и, по протоптанной дорожке перейдя на другую сторону, расставались на тротуаре, причем я каждому говорил одно и то же: «Немедленно уезжайте из Петрограда».

Из моих пациентов в «Крестах» один В. Л. Бурцев наотрез отказался выйти из тюрьмы на мои поруки. Его мужество старого революционера, которого тюрьма не страшит нисколько, и его преданность революционной деятельности, которой он отдал всю жизнь, по-видимому, устыдили новых властителей, и мне удалось добиться того, что его отпустили на все четыре стороны без порук.

Совместная работа с левыми с.-р. кончалась. Они покинули большевиков и должны были оставить свои государственно-административные должности, предварительно сдав дела большевистским преемникам.

Комиссар юстиции И. З. Штейнберг вызвал меня и заявил: «За вами числится около двадцати поручительств. Вот я их разрываю, иначе вы попадете в ужасное положение, но прежде чем с вами проститься, прошу вас об одном личном одолжении, освободите из больницы «Крестов» моего товарища по партии Н. Д. Авксентьева. Вот бумага на его освобождение. Я не знаю, как это делается, но сделать это надо сегодня же».

Вечером я сообщил Штейнбергу, что Авксентьев на свободе.

К тому времени у меня уже установились хорошие отношения с начальством тюрьмы и никаких сложных или придирчивых формальностей при освобождении не требовалось. Я просто вручал бумагу и выводил заключенного из тюрьмы. Был даже случай, когда по просьбе М. Горького я навестил в «Крестах» генерала Багратиона-Мухранского и помог ему выйти без всякой бумаги.

Вообще освобождения арестованных приходилось иногда добиваться весьма своеобразным образом.

Была арестована целая семья Рузских (пять человек: мать, сын и три дочери). Главе семьи Н. П. Рузскому удалось перебраться в Финляндию. О благополучном переходе границы он дал знать семье через человека, которому доверял, но который оказался шпионом. Семья приняла его, как «своего», радушно и гостеприимно. В те дни положение этой арестованной семьи было не только опасно, но грозно. К счастью, обстоятельства для Рузских сложились неожиданно благоприятно.

Заболел аппендицитом председатель Петроградского Совета рабочих депутатов Зиновьев. Окружение больного решило созвать консилиум. Из хирургов пригласили Грекова и Стуккея, из терапевтов - меня. М. Горький, которому я рассказал о беде, постигшей Рузских, посоветовал мне использовать предстоящую встречу с Зиновьевым и походатайствовать за несчастную семью. «Я буду на консилиуме тоже, - сказал он, - и сам подниму этот вопрос». Действительно, после консультации Горький обратился к Зиновьеву: «Ну, а теперь платите ваш гонорар Манухину - освободите ему кого-нибудь». Зиновьев спросил: «Кого хотите?» Я сказал: «Семью Рузских». - «Хорошо». И Зиновьев вскоре же семью Рузских освободил…

Тут я хочу сказать несколько слов о М. Горьком.

С ним у меня завязалось знакомство еще осенью 1913 года в Италии, когда я вылечил его в Неаполе моим методом от туберкулеза. Нашему знакомству содействовал И. И. Мечников. Я работал в лаборатории Пастеровского Института в Париже, когда до Мечникова дошла весть, что М. Горький очень тяжко болен туберкулезом. После успешных лабораторных результатов лечения туберкулеза, которые к тому времени я получил, можно было ожидать их и у людей, и Мечников, узнав, что поеду в Италию, посоветовал мне применить мой метод лечения к Горькому.

С этой осени 1913 г. у меня с Горьким (А. М. Пешковым) установились живые, дружеские отношения, а во время революции, до перехода Горького к большевикам, они еще упрочились, благодаря его сочувствию моей тюремно-врачебной работе. М. Горький сам тогда в меру своих сил и влияния старался помогать несчастным жертвам революции.

В самый лютый, самый кровавый период первых лет большевистского террора арестовали и засадили в бывшую Пересыльную тюрьму на Шпалерной улице великих князей Павла Александровича, Дмитрия Константиновича, Николая Михайловича, Георгия Михайловича и князя Гавриила Константиновича. Я неоднократно обращался к Горькому с просьбой похлопотать об их освобождении, потому что только Горький, он один, мог тогда это сделать через Ленина.

Отношение Горького к октябрьской власти поначалу было резко отрицательное, оно стало меняться приблизительно к весне вследствие приходивших вестей о событиях на юге и опасений, что большевики, оставшись вне влияния социал-демократов, погубят революцию. «Довольно отсиживаться в своем углу! Надо войти в ряды большевиков и постараться на них влиять, иначе они черт знает что еще натворят», - волновался он. Перемена позиции Горького сказалась сразу - большевики учли популярность его в пролетарских «массах» и всячески теперь старались пойти ему навстречу. Ленин, с которым Горький был давно знаком, был теперь особенно склонен на его просьбы отзываться. К сожалению, когда следовало начать хлопоты об освобождении великих князей, Горький, занятый в это время хлопотами через Москву о каких-то других, по его словам, ему близких людях, с великими князьями медлил. Наконец решительно сказал мне: «Положение для князей сейчас очень серьезно. Вы просите заняться ими, - я согласен. Как это сделать? Вам надо дать свидетельство о болезни кого-нибудь из них, чтобы с него начать хлопоты у Ленина». Горькому хотелось начать с Николая Михайловича, историка, труды которого он ценил и с которым еще до революции встречался. Но я возразил, что в Шпалерной тюрьме я никого из администрации не знаю, и уйдет некоторое время до врачебного освидетельствования арестованных. Если же начать с Гавриила Константиновича, то это просто: он был моим пациентом до самого Октября, приезжал на сеансы лечения моим методом, у меня имеется его история болезни и на основании ее я могу выдать соответствующее свидетельство, которое Горький сейчас же может в Москве использовать.

В ожидании решения в Москве судьбы Гавриила Константиновича, я добился в Чека нужного документа для посещения великих князей в тюрьме на Шпалерной.

Первое мое свидание было с одним Гавриилом Константиновичем, следующее - со всеми великими князьями. Встречи были без охраны.

Великие князья вошли все вместе. Они держались с приятным спокойным достоинством, ни нервности, ни тревожной озабоченности своей судьбою. Я рассказал им, зачем приехал, и спросил, в каком порядке хотят они, чтобы велись хлопоты об их освобождении. Они указали мне следующий порядок: Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Николай Михайлович, Георгий Михайлович. Что касается Гавриила Константиновича, то он должен бы быть последним, но, если уже приняты меры, чтобы добиться его освобождения, пусть он будет первым.

Я осмотрел Павла Александровича, а в следующее посещение Дмитрия Константиновича. Недуги в их возрасте были у каждого из них. Я написал обоим по свидетельству и отвез эти свидетельства Горькому. Однако впредь до окончания дела с Гавриилом Константиновичем использовать их он не мог.

Благодаря настоятельной просьбе Горького Ленин согласился на освобождение Гавриила Константиновича, и князя перевезли в частную лечебницу д-ра Герзони. Вскоре же Горький сказал: «Освободить-то его освободили, а что же дальше? Если оставить его у Герзони,- его там убьют. Нет другого выхода, надо взять его ко мне. У меня в квартире его не посмеют тронуть». И Горький взял Г. К. и его жену к себе…

Чтобы оценить великодушие Горького, вообразим обратное соотношение сторон: не Гавриилу Константиновичу, а М. Горькому грозила бы гибель, - пригласили ли бы его и жену проживать в Мраморный дворец только из соображений, что там «его не посмеют тронуть?»

Во время пребывания у Горького отношение к Г. К. и его жене было заботливое и гостеприимное. Доброта Горького была действительно редкая. Свидетельством этому может служить и следующий эпизод.

Как- то раз, когда я пришел к нему во время пребывания у него Гавриила Константиновича, Горький сказал мне: «Положение Н. С. Брасовой (жены великого князя Михаила Александровича) очень серьезно. Она находится в лечебнице Герзони, ее хотят арестовать, может быть, даже сегодня же. К ней ходить опасно…»

Через два дня при свидании он мне заявил: «Как я вам и сказал, за Брасовой пришли в ту же ночь, но ее у Герзони не оказалось», - и прибавил с улыбкой: «Кто-то ее предупредил»…

Несмотря на попечительное отношение к Гавриилу Константиновичу и его жене, - опекаемые были Горькому в тягость. Люди разных мировоззрений и, вероятно, и разного мироощущения, совершенно других интересов, стремлений и горизонтов. Горькому было с ними трудно и скучновато, но изменить он ничего не мог. В конце концов он не выдержал и со свойственной ему откровенностью как-то раз мне признался: «Ну и надоели же они мне, а положение безвыходное. Впрочем, выход есть - отправить их за границу, но сделать это может только Ленин».

И Горький был прав. В то время ни один русский человек не мог выехать легально. А в данном случае надо было выпустить за границу одного из Романовых. Можно ли было этого ожидать? Но Ленин и на эту настоятельную просьбу Горького отозвался, разрешив Гавриилу Константиновичу выехать за границу.

В своих воспоминаниях, напечатанных в 1934 году в «Иллюстрированной России», первая жена Гавриила Константиновича - Антонина Рафаиловна (рожденная Нестеровская) рассказывает, как она «спасла» своего мужа, что для этого ей пришлось неоднократно посещать председателя Петроградской Чека Бокия и его жену, неутомимо и неотступно добиваясь освобождения мужа, и как, наконец, она его добилась. По-видимому, она не отдавала себе отчета ни тогда, ни когда писала свои воспоминания, что получение бумаг, которые Чека должна была выдать согласно распоряжению из Москвы, было лишь бумажной процедурой и освобождение было постановлено в Кремле исключительно благодаря участию Горького, дав возможность Г. К. и его жене в ноябре 1918 г. покинуть пределы России.

В мемуарах А. Р. имеются не только такого рода неточности, но встречаются даже просто «вольности пера». Например, она говорит, что я был «домашним врачом» Гавриила Константиновича и якобы поэтому хлопотал за него. Домашним врачом ни Г. К., ни его жены я никогда не состоял, достаточно сказать, что один только раз я был «на дому» у Г. К. и А. Р., когда заехал, чтобы свезти А. Р. к Горькому, познакомиться с ним, что было необходимо для хлопот об освобождении ее мужа. Такая же «вольность пера» - описанная ею сцена моего якобы столкновения с комиссаром Шпалерной тюрьмы, тогда как я даже никогда этого комиссара не видел, имея дело с начальником тюрьмы, с которым осложнений не было, и проч. В свое время я заявил в «Иллюстрированной России» и в «Последних Новостях» об этих отклонениях от действительности в мемуарах А. Р.; поэтому я был крайне удивлен, когда воспоминания своей покойной жены Гавриил Константинович счел для себя возможным включить в свою книгу «Мраморный Дворец», не упомянув о факте нашего разногласия, о чем я считаю нужным повторно заявить.

Судьба остальных великих князей - трагедия. Горький поехал в Москву со специальной целью уговорить Ленина освободить не только Павла Александровича, но всех четырех. Ленин и в этот раз его просьбу исполнить согласился.

Но произошло непредвиденное, невероятное…

Московская Чека телефонировала Петроградской Чека, что Ленин только что дал согласие на освобождение князей, и Петроградская Чека, прежде чем пришло официальное постановление, в ту же ночь расстреляла их всех…

Вот как Горький рассказал об этом:

«Я примчался на вокзал с бумагой, подписанной Лениным. Очень торопился, чтобы успеть на петербургский вечерний поезд. Случайно на платформе мне попалась в руки вечерняя газета. Я развернул ее… - расстрел Романовых!… Я обомлел… Вскочил в вагон… Дальше ничего не помню. Очнулся глубокой ночью в Клину, один в пустом вагоне на запасном пути…»

Горький вернулся домой совсем больной и сейчас же вызвал меня. Застал его в постели с высокой температурой. Мы оба были потрясены… Горький казался душевно совсем измученным, подавленным. Он понимал, что все старания его освободить великих князей только ускорили их гибель. «Вы свидетель, что я хотел, но мне не удалось спасти этих несчастных людей», - сказал он.

Этими строками я об этом и свидетельствую.

Трагедия эта вскрыла страшную действительность: Чека в Петрограде и в Москве к этому времени стали всесильными органами власти, распоряжавшимися жизнью и смертью граждан. По их убеждению, освобождение Гавриила Константиновича было недопустимой ошибкой и повторять ее не следовало, поэтому и решили спешно покончить с великими князьями, прежде чем была получена официальная бумага Ленина об их освобождении.

Для Политического Красного Креста, стоявшего на позиции аполитичности и преследовавшего только гуманные цели, настал конец, работать при этих условиях сделалось невозможно. Ничего удивительного не было, что и сама большевистская власть постановила старую организацию Политического Красного Креста раскассировать.

Так закончилась моя деятельность помощи заключенным во время революции.

Дмитрий Галковский

Болванщик

Мелкие пакости Александра Шляпникова



История рабочего движения в России мистифицирована до неимоверной степени. Дело в том, что в силу ряда объективных и субъективных обстоятельств рабочая партия в России с самого начала была шпионско-диверсионной организацией, нацеленной на срыв мобилизационных планов. В условиях классического империализма в военном противостоянии побеждал тот, кто первым отмобилизует колоссальную армию, в которую входило все мужское население страны. На мобилизацию требовалось несколько недель, в эти несколько недель и решался исход войны. По мысли генеральных штабов европейских империй социал-демократические партии (то есть политизированные рабочие профсоюзы) смогут по приказам из вражеских центров заблокировать мобилизацию путем саботажа призыва и всеобщей забастовки на транспорте. При этом каждая из империй стремилась поддерживать пацифистскую демагогию социал-демократии на общеевропейском уровне и одновременно иметь защитные системы против экономического саботажа на уровне своего национального государства.

Разумеется, «социальная атомная бомба» начала прошлого века дополнялась «мирным атомом». Социал-демократическое движение сделало очень многое для действительного улучшения положения рабочего класса в Германии, Австро-Венгрии, Италии, Франции, Бельгии, других европейских странах. Но только не в России.

Дело в том, что капитализм в России стал развиваться позже и уже поэтому - в относительно мягкой и цивилизованной форме. Русские не наступали на грабли дикого капитализма, так как имели возможность анализировать опыт старых индустриальных государств. У русских рабочих не было социальных проблем, так как все нужды рабочего сословия удовлетворялись российским правительством еще на дальних подступах. В конце XIX века у русских трудящихся был один из самых коротких рабочих дней в мире (третье место после Австрии и Швейцарии), а по количеству выходных Россия занимала первое место.

Перед войной квалифицированный рабочий в Петербурге мог заработать за год более 1700 рублей. Это оклад подполковника царской армии.

Разумеется, речь идет о потолке рабочей элиты, но подобная перспектива была реальностью для любого прилежного рабочего. Не пей, повышай квалификацию, тщательно выполняй работу и у тебя будет хорошая квартира, одежда, сбережения на черный день, твои дети смогут учиться в хорошей школе. Даже работа чернорабочего в России (подай-принеси) - это 1 р. 20 к. в день или 350 р. в год. Столько получал учитель сельской начальной школы, провинциальный журналист-поденщик, фельдшер. То есть любой человек, работающий на русском заводе, автоматически не был «пролетарием» - голытьбой, которой «нечего терять, кроме своих цепей». Неудивительно, что работу свою рабочие ценили, и никакого особого забастовочного движения в среде самих рабочих не было. Забастовки организовывали политические агитаторы при помощи подкупленных уголовников и стачечное движение в России носило не экономический (то есть практический) характер, а преследовало абстрактные идеологические цели.

Русский рабочий был доволен своей жизнью, насвистывал песенки и как огня боялся любых форм социальных конфликтов. Ему работа обеспечивала просто-таки немыслимый уровень материального благоденствия, сопоставимый разве что с американским раем. Ведь множество русских рабочих, работая на фабриках, не выписывались из крестьянского сословия и сохраняли большой земельный участок, а прожиточный минимум в России был гораздо ниже. К этому стоит добавить практически полное отсутствие безработицы.

Поэтому так называемая «русская социал-демократическая рабочая партия» состояла из кого угодно, но только не из рабочих. Среди делегатов учредительного (формально второго) съезда РСДРП представители «пролетариата» составляли десять процентов. Несмотря на все усилия и даже грубые окрики западных кураторов русским социал-демократам так и не удалось найти рабочих для своей «рабочей партии». Вплоть до 1917 года рабочий-партиец был диковинкой.

Вот об одной из таких диковинок я и расскажу. Речь пойдет об Александре Гавриловиче Шляпникове, авторе трехтомных мемуаров «Канун семнадцатого года». Я мог бы выбрать пример гораздо более красочный, но Шляпников обычно подается как немудрящий рабочий, простофиля. Как пишет Солженицын в «Красном Колесе»: «Очуневший Сашка в молодости был диким пареньком, не умевшим рубаху носить… Такой вид, будто он знает больше, чем делает. На самом деле - что знал, что умел, то и делал, честно все». Спору нет, Александру Шляпникову до «Малиновского» далеко (кто скрывался под легендой сего «трудящегося», неизвестно до сих пор). Но считать его наивным простофилей может только Солженицын. Рабочее дело было в России гнилое и шли туда люди ОСОБЫЕ. Шляпников - это наглый идиот, специально всю жизнь куражившийся над окружающими и прежде всего над своим братом - русским рабочим.

Часто говорят, что четыре пятых российских революционеров составляли «инородцы». Известными кругами это подается как заговор подземного правительства, по каким-то неведомым причинам ненавидящего Россию. Все это конспирологические страшилки. На самом деле «засилье инородцев» в русском освободительном движении объясняется просто. Программа русских революционеров, если убрать боковые ходы (их мало и они примитивны, легко укладывается в два пункта:

1. Взять и свалить все свое имущество - одежду, мебель, украшения, деньги, книги, музыкальные инструменты, семейные альбомы, архивы, картины и прочие ценности - в одну кучу.

2. Отдать все англичанам.

Какой же дурак подпишется на такую «программу»? Дураков и не было. На такое могли пойти только «не граждане», те, для кого Россия была чужой страной, которую не жалко. Глядишь, из общей кучи русских вещей англичане что-то помощникам и выкинут - за работу.

Но был еще один тип полу- и псевдорусских, подписавшихся на раздачу вещей. Это сектанты. Россия была для них проклятой страной проклятых людей, чертей с рогами, которых надо всем 150-миллионным составом загнать в топку. От одного слова «русский» у них тряслись руки, русским плевали вслед, брезговали сесть с ними за один стол, есть из одной посуды. Именно таким сектантом был Шляпников. Отец его утонул, когда сыну было три года, а воспитывался Саша в большой старообрядческой семье Белениных - родственников матери. Эти научили его ненавидеть Россию, колоть булавкой в портрет царя… Став профессиональным революционером и прожив долгие годы за рубежом, Шляпников перед революцией навестил в Москве старообрядческую родню. Почтенные раскольники отнеслись к международному аферисту с благоговением, как к святому человеку, о чем он с умилением рассказал в мемуарах:

«Отношение ко мне, гонимому царским правительством, в старообрядческой родне было очень хорошее. Чувствовалось у стариков, что лучшие моменты борьбы с попами, становыми и т. п. начальством «за веру», роднили их молодость с моей».

В узколобом сектантстве раскольников не было бы ничего страшного. Дело, однако, в том, что сектантов взял в оборот финансовый и экономический гегемон тогдашнего мира - Великобритания. Английские верхи решили, что следует делать бизнес на внутреннем рынке России через секту-касту старообрядцев. Полуазиатская средневековая секта под золотым потоком превратилась в могущественную общину миллионеров. Россия покрылась старообрядческими виллами и замками в английском стиле, старообрядцы получали образование в Великобритании, играли в футбол и лаун-теннис, восхищались Шекспиром и… продолжали ненавидеть Россию. Старообрядцев-простолюдинов еще можно считать русскими людьми, они просто не понимали, во что ввязались и кто использует их невежество. Но образованная верхушка старообрядчества действовала вполне сознательно. Это настоящие Квислинги. Не случайно советская власть исподволь создавала рекламу всем этим Рябушинским, Гучковым, Морозовым, Коноваловым и т. п. «русским людям», «промышленникам», «культурным деятелям», «меценатам». На самом деле, компрадорская буржуазия всегда отвратительна и нравы в ее среде царят самые мерзкие. А уж что касается коллаборационистов в великой независимой стране, когда речь идет о предательстве не по внешним обстоятельствам, а по внутреннему уродству…

Так что не наивным вьюношей примкнул молодой Шляпников к зоциаль-демократам. Хотелось ему, злыдне, покуражиться, попереворачивать урны, поиздеваться над прохожими. И покуражился.

Приведу только один небольшой отрезок политической биографии сего «русского рабочего». С 1914-го по 1916 год.

В апреле 1914 года после семилетнего пребывания на Западе Шляпников был направлен в Россию. Конечно, он не понимал, что речь идет о провокации Антанты, которой для выманивания противника была нужна «маленькая революционная ситуация» в России. Просто ему дали деньги и дали отмашку: идиотничай. Идиот идиотничать начал.

Первым делом, прибыв в Петербург, Шляпников записался рабочим на оборонный завод под именем французского гражданина Жакоба Ноэ. Как и положено настоящему большевику, Шляпников хорошо говорил по-французски и по-английски, но весьма плохо по-немецки. По-немецки шпрехали недотепы меньшевики. Поэтому и в Германии шпион Антанты Шляпников работал под именем француза Густава Бурня. Выдавая себя за французского слесаря, мосье Жакоб беседовал с коллегами-рабочими на ломаном русском и постоянно пользовался русско-французским разговорником. Первым делом Шляпников написал донос администрации на своего сменщика. Мол, сменщик пьет, работает плохо, мешает производственному процессу. Сменщика, работавшего на заводе много лет, уволили. А сколько проработал сам Шляпников? Один месяц. Работа была сдельная, и, учитывая простои, заведующий заплатил месье на 4% меньше максимально возможной суммы. Провокатор тут же поднял скандал и потребовал расчет. Дал пример русским рабочим: в случае чего хулигань, дерись, бросай работу, обрекай семью на голодное существование. У самого Шляпникова, приехавшего из европ с изрядной суммой денег, финансовых проблем не было. Не было проблем и с трудоустройством - один звонок из резидентуры и наш герой устраивается на другой завод. Тоже оборонный. И с той же целью - не работать, а пакостить. Первым делом он добивается 10% прибавки к зарплате при помощи голосовых связок. Просто орет на мастера, мастер уступает. Вот и прецедент для русских рабочих. Ори, ссорься с начальством. Тут же низкооплачиваемые (то есть недостаточно квалифицированные и не имеющие большого стажа) рабочие подговариваются требовать уравнения с зарплатой рабочих-старожилов. Старые рабочие, золотой фонд фирмы, недовольны, зато большинство встречает инициативу на ура - дело хорошее. Плюс постоянные разговоры в курилках, у станка, на улице:

- Был я у вас на осмотре у заводского доктора. Ну и сволочь! Ряшку отъел на наших харчах, тычет трубкой в грудь, а трубка наверняка немытая, так и заразу подцепишь. Если у рабочего здоровье плохое, от работы отстраняет. И еще издевается: «Вам нужна перемена климата и усиленное питание». А сам лишает трудящегося заработка. У нас во Франции рабочие такой сволочи переложили бы гаечным ключом по лбу. Очки бы на пять метров отлетели.

Одновременно Шляпников расписывал у станка прелести жизни французских рабочих, чудеса западной техники и т. д. На заводе начались митинги. Как? Очень просто. Шляпников подкупал пятерку уголовников, те растопыривались в дверях проходной, создавалась давка. Тут же выскакивал агитатор, орал злобную чепуху, разжигая социальные аппетиты и разбрасывая хулиганские листовки («Вали актив!», «Бей ментов!»).

Но мы рассказали о работе Шляпникова. Как же месье отдыхал? Да по-разному. Можно было ехать в трамвае, выбрать какую-нибудь жертву (например, читающую «неправильную» газету), подойти и со всего маху залепить очкарику пощечину. И тут же прикрыться иностранным паспортом. Еще развлечение. Началась война. По улице идет демонстрация патриотов, что-то празднует. Салют в России тогда не был принят, люди ходили радостные по улице и пели гимн. Для раскольника гимн звучал так: «Боже, Антихриста храни». (В свое время Шляпников попал в тюрьму за отказ от воинской повинности - надо было присягать царю-дьяволу, он отказался.) Прохожие, услышав гимн, снимают шапки, радостно машут руками. Шляпников демонстративно отворачивается, утыкается в газету. Какая-то дама делает ему замечание. Он не реагирует. Дама настаивает: «Господин, извольте снять шапку». Собирается небольшая толпа. Шляпников как бы случайно отрывается от газеты, озираясь, спрашивает по-французски в чем дело. Дура расплывается в улыбке: «О, месье француз! Да здравствует союзная Франция!» Подлец крючит рожу: «Пошла к дьяволу!»

Но Шляпников не был заурядным экшен-хулиганом. Изюминка этого человека была в другом. В каком-то особом, в известном смысле даже утонченном издевательстве над людьми. Отвергая «сплетни о деньгах германского генерального штаба» финансирование своей партии он объяснял следующим образом (суммирую десятки страниц мемуаров):

- Ну, как, источников было много. Опять же экономили на всем, жили бедно. Но источники были. Например, давали рабочим социал-демократическую литературу за деньги читать. Брошюру Ленина «Война и социализм», отпечатанную на пишущей машинке, давали читать за цену от 50 копеек до рубля. Некоторые, чтобы прочитать вне очереди, платили больше. Так же обстояло дело с журналом «Коммунист». Кроме того, тираж «Коммуниста» завезли из-за границы. Трудящиеся раскупали сотнями по цене три рубля за номер. Дорого, конечно, за такую цену пять толстых книг можно купить, но уж больно тяга большая у трудящих. Опять же статьи интересные, завлекательные, лучше всяких картинок. Да и картинки шли. Наладили печатание фотокарточек рабочих депутатов Государственной Думы. Карточки красивые, все в шляпах, очках. Бороды опять же. Уходили со свистом по 25 копеек. Плюс подарочное издание - портреты в рамках по рупь с полтиной. Продали только в Питере пять тысяч штук.

Теперь дальше. Горький Алексей Максимыч передал секретный материал об угнетении российских евреев. Мол, напечатайте на Западе за большие деньги, вот и партии помощь. Я, значит, взял рукопись, поехал в Швецию. Рукопись сразу предложили купить агенты германского генерального штаба. Я все поползновения отмел, предложил в чистые руки - шведским евреям. Но они хотели купить рукопись с авторскими правами, а я просил денег, чтобы издать самому и заработать еще денег. Они не согласились. Тогда я сел на пароход и поехал в Америку к тамошним евреям. Но когда я приехал в Нью-Йорк, там было жарко и все евреи уехали за город - отдыхать. Ехать в Америку пришлось по документам Английского общества механиков. Я когда работал в Англии трудящимся, вступил в местную масонскую ложу для рабочих. Очень все завлекательно было, старина, обряды. Опять же работа английская не в пример русской. У нас я горбился за 120 рублей в месяц, а в Англии работал со всеми удобствами за 70*. Тоже помощь партии. И себе получки хватало, и в Петербург отсылал на революционную работу. Для товарищей в бедноте и 10 рублей деньги. В Америке я все же через два месяца евреев нашел, но бедных, которые на лето остались в Нью-Йорке. Они мне за материалы о мучениях заплатили 500 долларов. 250 ушло на дорогу, а 250 я отправил в Россию на революцию. Потом в Лондоне мне еще на революцию 50 фунтов папаша Харрисон дал. Ну, Литвинов, Финкельштейн. Это у Парвуса, то есть Гельфанда, деньги германского генерального штаба. Они грязные. А у Финкельштейна деньги свои, большевистские. Трудовая копейка. Впрочем, эмигрантским товарищам я сам помогал деньгами, работая на английском заводе.

Согласитесь, если человек хочет, чтобы ему поверили, он врет не так. Это не ложь, а глумление. Официальная социал-демократическая легенда о рабочей партии здесь доведена до рафинированного английского абсурда: в России трудящиеся нещадно эксплуатируются, русский пролетарий становится к станку в Западной Европе и зарабатывает деньги на русскую революцию. Это юмор выпускника Итона.

В какой степени Шляпников действовал сознательно? Думаю, его трагедия - это трагедия карточного болвана, решившего копировать поведение невиртуальных игроков. В этой ситуации Шляпников болванил самого себя. Несмотря на градус, как делаются дела, он не понимал и, например, в конце 1915 года помешал сложной игре Леонида Старка по вовлечению рабочих в оппозиционные военно-промышленные комитеты. Старк был большевиком, не рабочим, а настоящим - из шведского рода российских адмиралов. Все попытки с его стороны объяснить юродствующему пролетарию тонкости политической игры окончились крахом, и скандалиста услали куда подальше до октября 1916-го. Чтобы не мешал.

Наиболее точную квалификацию Шляпникову дал информированный и умный Гиммер, так охарактеризовавший его поведение в дни февраля:

«Этот примитивный и неосновательный человек не умел из-за деревьев своей партийной техники разглядеть лес революционной политики и приводил в отчаяние своих партийных лидеров, знающих, где раки зимуют, но отделенных от Петербурга тысячами верст на восток и на запад».

Партийная техника большевиков -это идиотничание, а партийные лидеры - это Ленин в Швейцарии и Каменев в Сибири. Как Каменев, не уверен, а Ленин знал точно, где со времен Маркса и Энгельса зимуют революционные раки.

Ну, а мораль… да какая уж тут мораль. Все и так ясно. Скажу об одном. Был у Шляпникова воспитанник, маленький шкет по кличке Колька-книжник. Смышленый такой, читал много. И папку приемного любил. Духарной был папка. Колька подрос, оперился. И стал… «Николаем Ивановичем Ежовым». Беру ФИО в кавычки, потому как «Николай Ежов» - это персонаж популярной тогда повести Максима Горького. После революции у профессионального подставного рабочего Шляпникова начались трудности. Делать он ничего кроме шкод не умел, стал делать шкоды Ленину и Сталину. Те его до определенной степени терпели - как-никак член ЦеКа, опять же градус. Но в небожители Шляпников не вышел. В 1937 году «Николай Иваныч» крутил карандашик в кабинете, а «батя» стоял перед ним в штанах со срезанными пуговицами.

- Ну что, батя, упрыгался? Прикалывался, значит. Ну, так и я приколюсь. Я ведь тоже этот… трудящийся. Из русских рабочих. Ты когда в германо-англо-шведско-французскую разведку был завербован? ОТВЕЧААТЬ!



* Цены я не без злорадства подвожу под один знаменатель сам. Автор «гиштории» путает следы в разных валютах

Алексей Митрофанов

Городок в футляре

Таганрожцы не стремятся ни на кого походить, они самодостаточны и этим счастливы



Таганрог - город южный, теплый и приветливый. Весь какой-то мелкобуржуазный и торговый. С чувством собственного достоинства. Духа провинции здесь не сыщешь, можно не стараться. И дело даже не в том, что фонды городской библиотеки начал формировать здешний уроженец Антон Павлович Чехов, а здание театра выстроил его друг Федор Осипович Шехтель. Просто один из главных признаков провинциальности - неумелое и оттого довольно трогательное подражание столицам - здесь напрочь отсутствует.

Так обстоят дела сегодня. Так обстояли они всегда. Михаил Павлович Чехов, брат писателя Антона Павловича, вспоминал, как в первый раз попал из родного Таганрога в первопрестольную, в Москву: «Таганрог - новый город, с прямыми улицами и с аккуратными постройками, весь обсаженный деревьями, так что все его улицы и переулки представляют собой сплошные бульвары. Того же я, но только в более грандиозных размерах, ожидал от Москвы… Каково же было мое удивление и разочарование, когда поезд подвез нас к паршивенькому тогда Курскому вокзальчику, который перед Таганрогским вокзалом мог бы сойти за сарайчик, когда я увидел отвратительные мостовые, низенькие, обшарпанные постройки, кривые, нелепые улицы, массу некрасивых церквей и таких рваных извозчиков, каких засмеяли бы в Таганроге… Привыкшему к таганрогскому простору мне негде было даже побегать… Я тосковал по родине ужасно».

Ни Кремль, ни Большой театр, ни Манеж не были в состоянии утешить нового москвича.

Увы, сегодня Таганрог уже не тот. Постройки чередуются - то аккуратные, то так себе, а то и вовсе страх от них берет. Деревьев явно поубавилось. Соответственно прибавилось гари и пыли. Разве что улицы такие же прямые- как нетрудно догадаться, их никто не искривлял. А по улицам ездят автомобили, уступающие пешеходам путь. Словно в какой-нибудь Германии или Франции. Правда, поговаривают, что объясняется это не европейским воспитанием автомобилистов, а выдающейся злобностью гаишников. Но все-таки хочется верить, что главная причина - человеколюбие.

Основатель Таганрога - Петр Великий. Именно он в 1696 году выбрал азовский мыс Таганий Рог для устройства там российской крепости. В 1712 году крепость была разрушена, спустя пару десятилетий восстановлена, а в 1774 году матушка Екатерина присвоила крепости Таганрог звание города. С этого момента он стал утрачивать военную специфику и приобретать статус гражданский, по преимуществу торговый.

Там, где были неприступные валы, стены и рвы, разбит мирный бульвар. Называется он Историческим, а в прошлом назывался Воронцовским. На бульваре возвышается памятник Петру Первому работы самого скульптора Антокольского, гуляют дети и сидят на лавочках старушки. А вот столетие тому назад бульвар особенной ухоженностью не отличался. «Таганрогский вестник» сообщал в 1912 году: «Воронцовский бульвар кроме арены для подвига хулиганов служит местом для выпаса домашних животных и птиц. Много растительности, помимо ломки ее хулиганами, повреждено свиньями и коровами. Лучший бульвар по своему местоположению благодаря заброшенности грозит совершенно погибнуть и остаться без деревьев».

В окрестностях бульвара помещалась одна из своеобразных достопримечательностей - землянки, вырытые в полуразрушенных крепостных валах. Одна из современниц, краевед Ариадна Болконская, писала в дневнике: «После посещения Николаевской церкви ходила по хаткам, или валам, как их называют. Хатки внутри прехорошенькие, опрятные, только ужасно спертый воздух».

В наши дни землянок, конечно же, нет, однако по соседству с памятником Петру имеется шоу под стать «хаткам». Это городская поликлиника, в которой кабинеты расположены на первом этаже. В жаркие дни здесь открывают окна настежь, и перед прохожим представляются преколоритнейшие сцены.

Впрочем, сами жители города Таганрога к этому относятся спокойно. Подумаешь, голая тетка на кушетке. Мы и не такое видели.

Когда- то в Таганроге было невиданное множество различных магазинчиков, по большей части расположенных на главной улице -Петровской.

Настоящие мужчины, скажем, ходили в магазин «Прогресс». Его реклама извещала: «Всегда в большом выборе ружья, револьверы, знаменитые фильтры «Дельфин» и бутылки «Термос».

В городе существовал и ларек с оздоровительной продукцией. На вывеске было написано «Кумыс. Кефир. Мороженое. Фруктовые воды. Чанышев». Чанышев - разумеется, фамилия владельца ларька.

Словом, в том, что касается торговли, Таганрог с легкостью дал бы фору Петербургу и Москве. Не то что в наши дни, когда в городских магазинах кефир еще можно купить, а кумыс уже вряд ли.

Зато в таганрожских кафе ужасно дешевые суши и роллы. Просто потому, что настоящий таганрожец прекрасно понимает цену этому сомнительному лакомству. Вот мясо - это да. Калорийное, нажористое, вкусное, дымящееся, сочное. Тут есть за что платить. Рыба тоже вещь. А это что такое? Рисовая каша в изоленте!

Конечно, владельцы магазинов старались экономить кто на чем горазд.

В первую очередь, на освещении. Некоторые торговцы устанавливали у себя особые машинки, в которые бросалась монетка 15 копеек. И на протяжении определенного времени в лампы поступал газ. А потом прекращал поступать - до новой монетки. Раз в месяц приходил уполномоченный от газовой конторы и снимал кассу.

Неудивительно, что иной раз хозяин магазина «забывал» кинуть монетку, и его учреждение погружалось в полумрак. Помимо явной экономии это несло еще одну нешуточную выгоду - при скверном освещении не так бросались в глаза недоделки и пороки, свойственные иным товарам.

Разумеется, и покупатель при всяком удобном случае норовил не заплатить. В 1891 году в суде города Таганрога слушали потрясающее дело. Дантист Киршон удалил булочнику Тессену четырнадцать зубов, а тот отказался платить гонорар - три десятка рублей.

Но это, по большому счету, просто дурь. Выиграть такой процесс совсем несложно. Современный таганрожец, грамотный и искушенный, прекрасно это понимает. И по счетам старается платить.

Превзошел всех на ниве экономии Павел Егорович Чехов, отец писателя. Павел Егорович содержал скромную лавочку. Дела шли ни шатко ни валко, однако концы с концами сводились. Пока не случилась трагедия.

Однажды Павел Егорович пришел домой и с ходу сообщил своей супруге:

- Экая, подумаешь, беда: в баке с деревянным маслом (низший сорт оливкового. - А. М.) нынче ночью крыса утонула. А в баке масла более двадцати пудов. Забыли на ночь закрыть крышку - она, подлая, и попала.

Жена ответила:

- Ты уж, пожалуйста, не отпускай этого масла нам для стола. Я его и в рот не возьму, ты знаешь, как я брезглива.

Павел Егорович принялся размышлять, что делать с этим маслом. Выливать вроде жалко. Продавать - нечестно. Наконец выход был найден: нужно устроить над маслом молебен. Посланец Чехова-отца ходил по домам постоянных покупателей и говорил:

- Кланялись вам Павел Егорович и просили пожаловать в воскресенье в лавку. Будет освящение деревянного масла.

- Что за освещение? - не понимал обыватель. - Какого масла?

- В масло дохлая крыса попала, - разъяснял посланец.

- И вы что, его продавать будете? - искренне удивлялся обыватель.

Состоявшийся обряд довольно живо описал Александр Павлович Чехов: «О. Федор покосился на обстановку и в особенности на миску с маслом, облачился и начал служить молебен. Павел Егорович вместе с детьми пел и дирижировал важно и прочувственно… В конце молебна протоиерей прочел очистительную молитву, отломил кусочек хлеба, обмакнул в миску и съел с видимым отвращением. Освященное и очищенное масло торжественно вылили в бак и даже взболтали, а затем гостеприимный хозяин пригласил всех к закуске… По окончании торжества все разошлись и разъехались, и с этого момента, к величайшему недоумению Павла Егоровича, торговля сразу упала, а на деревянное масло спрос прекратился совсем».

В конце концов несчастному, залезшему в долги предпринимателю пришлось бежать в Москву от кредиторов.

Сегодня в лавке Чехова открыт музей. Правда, попасть туда совсем непросто - нужно заранее заказывать экскурсию. А если одиночный посетитель постучится в дверь, ему, скорее всего, не откроют. В музее сидит одинокая старушка, вещи там довольно ценные, и ей, конечно, боязно пускать в музей незнакомцев.

Впрочем, город Таганрог не только торговал и экономил. Он еще и развлекался. Преимущественно, в городском саду. О том, как он выглядел в середине позапрошлого столетия, вспоминал один из жителей города: «Таганрогский прекрасный, редкостный, можно сказать, городской сад, в котором гимназисты устраивали свои конспирации, собрания, совещались по поводу предстоящих экзаменов. Прекрасный городской сад вообще занимал в нашей жизни немалое место… Вход в сад стоил пятачок. Деньга небольшая, но, увы, в кармане у нас в ту пору не всегда звенел лишний пятак, а потому мы предпочитали лазать в ‘‘дырку’’».

Другой мемуарист писал об этой достопримечательности столетие назад: «Летом здесь играет прекрасный, хотя и небольшой оркестр музыки под управлением даровитого капельмейстера г. Молла, молодого обрусевшего итальянца, уроженца города… Главная его заслуга в том, что он знакомит публику с выдающимися произведениями европейской и русской музыки. За крайне дешевую плату - 7 коп. - даже бедный житель города может провести вечер в саду…»

Словом, скучать не приходилось. И сегодня не приходится. В городе достаточно кафе, казино и клубов. Уютных, без излишнего гламура. Кстати, там спокойно можно заводить знакомства, практически не опасаясь, что за этим кроется какая-либо махинация преступного характера. Люди совершенно искренне подсаживаются за столики друг к другу и совместно проводят досуг.

Другим культурным центром была лестница, так называемая «каменка», спускающаяся от центра города к берегу Таганрогского залива. Путешественник Павел Свиньин писал о ней: «Лестница идет прямо в Греческую улицу, и на верху ее сделана площадка, вроде открытой террасы, с лавками… Невольным образом отдыхаешь здесь лишние полчаса, ибо вид на рейде, особливо к вечеру, когда возвращаются лодки каботажные и замелькают огоньки в каютах, ни с чем не сравним».

Впрочем, развлечения таганрожцев были самые разнообразные. К примеру, пекарь Номикос, будучи потрясающим стрелком, заманивал к себе во двор неискушенных жителей окрестных деревень, которые проходили по его улице.

- Хочешь заработать двадцать копеек? - спрашивал пекарь. - Бросай шапку вверх. Если не попаду, получишь двадцать копеек, а если попаду, получишь кукиш с маслом.

Он попадал всегда. Крестьянин подбирал с земли свою разодранную в клочья шапку и, недовольный, уходил.

Иной раз всяческого рода развлечения действовали в прямом смысле слова убийственно. В 1912 году жители города были поражены самоубийством скромного юноши Николая Депальдо. Он написал удивительное предсмертное письмо:

«Прощайте, мои возлюбленные девицы, а особенно Катя, с которой я провел вечер и ночь на 20 августа; Оля, Юля, Оля, Фаня, Фатиночка, Шура номер один, Шура номер два, Ира, Надя, Варя, Маруся, Мариеточка, Аня и бесчисленное множество.

Прощайте, многоуважаемая Мариеточка, из-за которой я истомился. Умираю, господа, по собственному желанию, так как все и все, кроме девиц, которые при первом знакомстве объяснились в любви, до невозможности опротивело».

Господин Депальдо выпил полстакана соляной кислоты. Спасти его, увы, не удалось.

В национальном отношении Таганрог был абсолютным Вавилоном. Более прочих обращали на себя внимание греки. Они пользовались славой безупречных знатоков местного рынка. Греки этому общественному мнению подыгрывали, даже писали сами о себе шутливые стихи:



Приехали Алфераки
И привезли печеные раки.
Приехало Аверьино
И привезло с собой вино.
Приехали Скуфали,
И появились кефали.
Образовался Амира
И закричал «Ура».
А как наехало Попандопуло,
Так все полопало.



Кроме греков в Таганроге жили русские, евреи, украинцы, татары, представители разных кавказских народов.

Поэтому в городе почти не было проблем, связанных с национальным вопросом. А если и случались, то скорее из области комического. Газета «Таганрогский вестник» сообщала в 1911 году: «Чистильщики сапог на Новом Базаре позволяют себе устраивать безобразия. Располагаясь на тротуарах против магазинов в количестве, далеко превышающем спрос, они разнообразят часы своего досуга выходками азиатско-хулиганского характера по отношению к проходящей публике и, в особенности, к учащимся девушкам. По адресу их пускаются циничные шутки, сопровождаемые непристойными телодвижениями. Следовало бы обратить на это внимание и, помимо того, принять меры к обузданию восточных человеков с их эротическими наклонностями». Исконная многонациональность Таганрога служит городу добрую службу и в наши дни.

Самым заботливым градоначальником Таганрога был, однако, не украинец и не грек, а господин Кампенгаузен, выходец из семьи лифляндских немцев. Именно при нем улицы получили имена, тротуары начали мостить, - да много чего сделали.

Вместе с тем именно он был подвергнут аресту, да не за что-нибудь, а за хулиганство. П. Вяземский описывал это событие так: «Проказники сговорились проезжать часто через Петербургские заставы и записываться там самыми причудливыми и смешными именами и фамилиями. Этот именной маскарад обратил внимание начальства. Приказано было задержать первого, кто подает повод к подозрению в подобной шутке. Дня два после такого распоряжения проезжает через заставу Балтазар Балтазарович Кампенгаузен и речисто, во всеуслышание, провозглашает имя свое. «Некстати вздумали вы шутить, - говорит ему караульный, - знаем вашу братию; извольте-ка здесь посидеть, а мы отправим вас к г-ну коменданту». Так и было сделано».

И хотя произошла эта история в Санкт-Петербурге, вся она - абсолютно таганрогская по духу своему.

* ДУМЫ *



Дмитрий Ольшанский

Малолетка беспечный

Баловать ребенка - значит подарить ему мир




- Родители больше не заинтересованы в том, чтобы давать детям «истинное образование». Они хотят, чтобы мальчики, когда подрастут, получили какую-нибудь работу в нашем современном мире. Вряд ли вы можете осуждать их за это.
- Отнюдь, - сказал Скотт-Кинг. - Могу и буду. Мне кажется, было бы воистину грешно хоть как-нибудь приспосабливать детей для этого нового мира.
- Близорукая точка зрения, Скотт-Кинг.
- Вот здесь, господин директор, при всем моем уважении к вам, я с вами решительно не согласен. По-моему, это самая дальновидная точка зрения из всех, что предоставлены нашему выбору.
Ивлин Во

Он был такой нежный, с материнским овалом лица, с греческим профилем красавца отца, с кисточкой шелковистых волос на затылке, над той мягкой ямочкой, которую нянька называла «врушкой».
«Уже написан Вертер»




В детстве, взамен приготовления уроков, у меня была необыкновенная работа. Вечерами, избавившись от надоедливых ровесников, от бессмысленной школы с ее глупым «трудом» и адовой «физкультурой», я приезжал в театр на Чистых прудах и выходил на сцену, оказываясь в пьесе Фейхтвангера «Вдова Капет». Я играл дофина Луи Шарля, несостоявшегося Людовика Семнадцатого. Восьмилетний принц, наследник империи, волею робеспьеров разлученный с Марией Антуанеттой и всей прочей контрой, был отдан на воспитание к сапожнику Симону. «В людях» дитя должно было научиться пить сидр, сносить побои, уважать демократию, без устали работать и вообще узнавать жизнь. С последним, впрочем, не сложилось - в июне 1795-го, не дожив до одиннадцати лет, дофин скончался в тюрьме Тампль, под конец превратившись в призрачного, бессловесного, не реагирующего на слова и прикосновения безнадежного калеку. Его похоронили в общей могиле на кладбище Святой Маргариты.

Роялисты, меж тем, не смирились со смертью цесаревича-наследника. Вслед ему появились десятки самозванцев, а с ними и ворох устойчивых, правдоподобных историй о том, что принц вовсе не умер, его всего лишь подменили. Что сироту не угробил сапожник и не уморила в каземате революция и что он непременно объявится и докажет свои права на отцовский престол. Неотмщенный мальчик остался жив, и доказательств тому много, шептали историки все следующие двести лет. Хотелось бы верить.

В спектакле, впрочем, побеждало трудовое воспитание. Под занавес все герои, включая и казненную королеву, величаво пели «Марсельезу». Простоволосая Мария Антуанетта держала меня за руку, по другую сторону был гражданин Симон. Я посматривал на него с опаской, сердце тревожно билось: мне почему-то казалось, что после спектакля действие пьесы каким-то ужасным образом продолжится, и я снова попаду под его мозолистое покровительство. Но, к счастью, когда тушили огни и позднесоветские дамы поднимались с кресел вместе со своими хозрасчетными кавалерами, страшный 1793 год кончался, и дома меня ждал все тот же райский уют, о котором никто не сказал точнее Катаева. «Конечно, Дима был центром внимания».

Мог ли я тогда предположить, что педагогические идеи сапожника настигнут меня много позже? А между тем, от его последователей ныне поистине нет прохода.

Обыватель, благоразумный господин общих мест, отлично знает, как надо воспитывать детей, - и охотно изложит вам свою нехитрую, неуловимо отдающую сапогом добродетель. Ребенку вредно быть этаким цветком, оторванным от жизни, парить неведомо где, вдали от группы продленного дня, пионерлагеря, детского сада, горшков по свистку и ястребиного глаза начальника над младенцами. Книги хороши в меру и без превышения возраста, слишком много читаешь - вырастешь не туда. Дом не спасет от всех бед, полезно гулять во дворе, полезно играть со сверстниками в «догони меня, кирпич» и «камушком тюк», метать острый ножик и падать в канаву. Обжегся спичкой - наука, подбили глаз - не зевай, наказали - молчи и терпи, что сказано завучем в школе - то в жизни и пригодится. Общаться с взрослыми детям скучно и бесполезно, у них свои игры, уведите их от стола, не то еще научатся пить вино и вести пустые разговоры (то ли дело фрезерный станок и рубанок!). Ребенка нужно приготовить к тому, что судьба всегда тяжела, жизнь - не подарок, а скорее казарма, испытания на прочность в стенах которой хорошо бы устроить пораньше. Портянка, карцер, портянка, от забора и до обеда! - понукают родители-прапорщики, надеясь на то, что только битый обо все углы, ободранный о все заборы спартанец выстоит и победит в жестокой реальности.

Ну, и конечно, коллективы превыше всего. «Мы» - это закон, а потому мнение большинства непререкаемо. Все же стоят на лыжах, вот и ты встанешь, не притворяйся, тоже мне, крепления у него, ну-ка пошел, пошел, не падай, а ну поднимайся, догоняй, еще успеешь за всеми.

Признаюсь: я так и не успел. Я прогулял всю физкультуру, что полагалась мне в жизни, выбегал, зажав уши, из кабинета, где жужжали станки, и самым трагическим образом не смог одолеть даже начальной военной подготовки. Не полюбил коллектив, не повидал детский сад, не погулял во дворе с кирпичом и булыжником в тайном кармане, не отслужил в армии и даже на лыжи не встал, спортивному и командному духу даже в десять лет предпочитая тома энциклопедии Гранат с ее затхло-волшебными Капетингами и Меровингами. Что важнее - древнее французское королевство или школьная игра в вышибалу? Королевство, конечно же. Иными словами, я так и не узнал жизнь, как ее понимают все суровые воспитатели этого мира.

И я имею наглость думать, что хваленые методы их - мещанская чушь и ничего больше. Приучать дитя к жизни - значит испортить и жизнь, и дитя. Кому нужен маленький прапорщик? - только казарме, там он будет учить драить сортиры таких же несчастных. Воспитание принца - куда более тонкий, веселый вопрос.

Я дам на него точный ответ, представлю верные правила.

Прежде всего, сколько возможно, ребенок должен быть дома. Первые незаметные уроки индивидуализма, драгоценная школа одиночества, умение размышлять и радоваться частному, за пределами влияния многих, - всегда плоды домашнего дошкольного детства. Только годы, проведенные по-обломовски, в окружении близких, охраняют детей от сокрушительного слома, что готовит им вандал коллектив. Попробуй-ка пойди против безобразного, ничтожного мнения «всех», - не посмеешь, если дома, в семье, не обучили азбуке недоверия, не показали, как можно быть самому по себе.

Далее, детям отчаянно нужны взрослые. Предоставленный компании сверстников, ребенок дичает стремительно и непоправимо: телевизор, компьютер, беготня, уголовщина, разная вздорная мерзость, цветущая в детских оравах, на которые не нашелся свой пророк Елисей. И только в обществе старших, при вовлечении маленьких в большой разговор, возникает то необходимое влечение к росту, что впоследствии выведет малолетку прочь из мира детской жестокости и упрямства подростков.

Конечно же, ребенку до крайности вредит всякий запретный плод. Нет ничего гаже «морали», палочное усвоение которой неизбежно приводит к пошлейшему «раскрепощению», когда уже никто не следит и не бьет. Сюрреалисты-авангардисты-кокаинисты-радикальные анархисты: всех их слишком шпыняли и колотили в их безрадостном детстве, в католическом колледже и буржуазной семье. Результат оказался банален - повзрослев, они, наконец, «дорвались» до возможности выпить, вколоть и почитать графоманских стихов. А потому только атмосфера изрядной свободы способна взрастить консерватора, человека трезвых привычек.

Детей исключительно важно хвалить, баловать, демонстративно и беззастенчиво сильно любить. В противном случае вырастут монстры, всю жизнь избывающие недостаток родительской нежности в комплексах «преодоления трудностей», черной замкнутости, бессмысленно-хемингуэевского брутализма и нарочитой муштры окружающих. Показывать свои чувства к ребенку - значит учить его открываться, учить беззащитности, один христианский навык которой дороже, чем тысяча хитрых приемов в стиле «таись и скрывай». Человек защищенный, закрытый - уродлив, его мало и плохо любили, его нужно жалеть.

Наконец, самое главное: книги. Детство без книг - все равно что корабль без верфи и порта. Важно, конечно, не «образование», не эрудиция и не набор интеллигентских имен на обложке. Удивленный, взволнованный мальчик с книжкой, переживающий за Генриха Четвертого, заколотого Равальяком, или наивно любующийся свирепостью речи Сен-Жюста, - никогда уже не станет жертвой доверия к миру насущному. Он уже не уверится в том, что кривые морды и затопленные грязью улицы за окном - это все, что дано, все, из чего состоит Божий мир. Книги - пропуск вовне, спасение от материализма, и даже в Гулаге проще было не тем, кто оказывался крепче физически (те гибли первыми), но только тем, кто способен был отстраниться, обособиться, сделать мысленный, литературный шаг в сторону от той реальности, в битву с которой зовут нас сапожники с прапорщиками. Пусть зовут - недоверчиво книжные дети, мы зажмуримся и никуда не пойдем. Обойдутся портянка с казармой.

Мне в ответ возразят: это все романтический вздор, а вот как насчет справок из ЖЭКа и БТИ, взяток тетке в окошке, интриг на работе, хамства в трамвае, тоталитарных режимов, женского безразличия, гавканья тех мужчин, которым не повезло в том же возрасте, в котором вас так любили, не говоря уж о липком, утомительном духе семьи, ужасе зрелости, возрасте, быте, болезнях, смертях, недостатке внимания и Страшном Суде. Как же справляться со всем этим реестром скорбей, если вовремя не приучили, если не обьяснили, что надо сжать зубы и кувыркаться?

Весь вопрос в том, что удается скорей и ловчей наверстать, а что по достижении взрослости заведомо пропадет невозвратно, если не вырастить сразу. Навык свыкаться с рутиной или блаженство отказа? Ответ очевиден.

Дурацкое дело нехитрое: умение пихаться локтями, находить сотни бездарных работ, выпивать после них, знакомиться, приставать к пустым девушкам, жульничать, кусаться, шляться, мотать, болтать, копать от забора и до обеда, а также делать еще тысячу пакостей - никуда не девается. Ознакомиться с этой скверной наукой поздно не бывает. Ребенок, даже и самый балованный, самый счастливый, еще научится врать, убегать и тягать. Я и сам - научился со временем, вровень с любым образцовым для прапорщиков крокодилом.

А вот одинокая самоуверенность, способность отстраняться от маеты и верная любовь к словесности - закладываются исключительно в детстве и с огромным трудом наверстываются после, если обделили тогда. Счастье, приносимое малолетке райским и барским воспитанием, не повторится. Так или иначе, социум нас поглотит. Иными словами, чаще вспоминайте в кои-то веки справедливого Набокова с известным его «балуйте своих детей, господа, вы не знаете, что их ожидает». Не зовите на их головы гнусную «реальную жизнь», жизнь сама их еще непременно достанет и, не приведи Господи, ожесточит.

Зато бесцельное и бесценное ощущение одинокого домашнего праздника, детского, с ногами в кресле, корпения над пыльным томом энциклопедии Гранат (Капетинги, Меровинги - рай!), - остается однажды и навсегда спасительным воспоминанием, явлением абсолютного счастья в нашей известно чем кончающейся, как говорил классик, жизни.

Но сапожники с прапорщиками никак не уймутся. - Хорошо, - скажут они, - но как насчет искусства всегда побеждать обстоятельства и окружающих? Меланхоличный, самовлюбленный, книжный инфант, как его ни хвалите, по определению неудачлив, жизнь усядется к нему задом, лицом к бойцовому таракану, которого готовили мы, тренируя дитя дихлофосом, чтоб стервец привыкал. Много ли выиграет во взрослом мире тот, кому не мил дихлофос?

Ложь, снова ложь.

Мало того, что ребенок, лишенный обломовщины, ласки и любования, навсегда оказался без ощущения праздника, - он еще и подлинный, злой неудачник. Приученный к жизни, приспособленный к миру человек катастрофически не в состоянии ничего изменить. Идеальный солдат, он воюет с работой, трамваем, соседом, женой и судьбой, только все бесполезно. На реальность нужно уметь наплевать, ее нужно забросить, забыть, презирать, - и тогда она ляжет сама под ногами того, кто не стал подчиняться.

Только те, кто остался в казарме с портянкой, - припомнят нам это, и отомстят. Революция хуже всего тем, что метит в счастливых детей: ее пресловутые «сто тысяч свободных вакансий» - это вовсе не чиновники прежних режимов. Это те, кому отказано в том, чтобы вырасти, кого убили, нагрянув в усадьбу, в детскую, даже в отдельную комнату ветхого дачного дома. Катаевский мальчик из «Вертера» был едва не расстрелян, фейхтвангеровскому дофину Луи Шарлю повезло еще меньше. Но он, кажется, выжил, его подменили в тюрьме, - об этом в последние две сотни лет сочинили столько правдоподобных историй.

К сожалению, все они выдуманы.

Несколько ушлых французских ученых несколько лет назад провели ДНК-экспертизу. Они сличили чудом сохраненное сердце принца Людовика, того самого сироты, что умер в Тампле, - с локоном Марии Антуанетты. Все подтвердилось, ребенок не спасся. Воспитание гражданина сапожника привело мальчика в темноту общей могилы на кладбище Святой Маргариты.

Я возвращался домой из театра и садился готовить уроки. На следующий день меня ожидали еще физкультура и труд. Так и будет всю жизнь? Я захлопнул тетрадки. Прогуляю, уйду, не хочу.

Павел Пряников

Кузница кадавров

200 лет назад англичане придумали способ воспитать эффективного «мускулистого христианина»




- Ну, как - пороли?
- Даже больно не было, - с гордостью ответил я.
Джордж Оруэлл (выпускник Итона).


«О радости детства…»

В 1884 году в Лондоне на улице Тоттенхем-Кортроуд был открыт «торговый дом» некоего мистера Хэммонда. Вскоре туда зачастили мужчины из аристократических и состоятельных семей. Персонал заведения составляли молодые «разносчики телеграмм» и пожилые приказчики. Раз в неделю в «торговый дом» прибывала подвода с розгами. Именно этот товар, несколько неуместный на улице бутиков, и надоумил лондонскую полицию проверить заведение. Оказалось, что под вывеской торгового действовал публичный дом для гомосексуалистов. Высшим кругам Англии удалось замять дело, наружу вылезли только две фамилии - принца Эдди, позднее герцога Кларенского, и священника Века, назначенного «стрелочником» и получившего четырехмесячный тюремный срок.

Все лондонское общество муссировало имена этих двух клиентов заведения, забавам же, практиковавшимся там, никто не придавал значения - ну, подумаешь, гомосексуализм и порка розгами: в школах же ВСЕ это проходили.

Недоумение вызывал, пожалуй, только тот факт, что люди практиковали такое ради удовольствия. И это притом что вся английская система обучения через розги и, как бы это помягче сказать, «неуставные отношения» готовили молодого человека к свершению подвигов во имя Родины.

Кто к нам с мячом придет…

Историки до сих пор спорят, кто придумал футбол: древние греки, индейцы майя или англичане. Но доподлинно известно, что свисток придумали британцы. Причем полиция стала использовать его лет на сорок позже, в середине XIX века, взяв пример с английских публичных школ, где преподаватели по свистку отдавали команды ученикам. И лишь в 1878 году он впервые просвистел в Ноттингеме, на матче местного футбольного клуба.

Публичная школа - еще одно важнейшее, помимо свистка, изобретение англичан. Пожалуй, даже самое важное: ведь все остальные их новшества и победы явились результатом «правильного воспитания» души и тела британцев. Сами англичане традиционно считают, что их публичные школы возникли в средние века (англичане, что ни говори, большие мастера во всем - это ж надо частную закрытую школу, по-русски интернат, обозвать публичной!). Но мы-то помним о желании каждого европейца удревнить свою историю, возвести ее если не к Моисею, то хотя бы к солдатскому императору Древнего Рима.

Так и с английскими школами: прилежные исследователи выводят их из 1797 года. Именно тогда в Англии был опубликован доклад некоего Эндрю Белля, завхоза колониальной школы в индийском Мадрасе. Завхоз, что твой Левша, обратился к британскому парламенту с призывом распространить невиданное педагогическое чудо на всю Англию.

Метод дрессировки детей Белль придумал не от хорошей жизни. В то время Мадрас был наводнен отпрысками индийских женщин от английских солдат. Общины индийцев не считали их за своих, а англичан тем более (тогда-то и стала активно муссироваться тема индоевропейскости индийцев - надо же было британским солдатам и офицерам как-то объяснить женам появление в городе популяции детей со светлыми кожей и глазами). Какой-то сердобольный пастор, имя которого, в отличие от имени Белля, не вошло в историю, придумал для метисов первый интернат. Педагогические представления пастора базировались на бытовавшей тогда не только в Англии, но и в континентальной Европе уверенности: в основе правильного воспитания лежит слово Божье и только потом уж латынь и прочая геометрия. И если маленьких европейцев штудирование Евангелий хоть как-то направляло в нужное русло, то в Мадрасе метод дал осечку. То ли дравидская кровь, то ли местные кухня и климат тому виной, но полуангличане, дорастая в этом интернате лет до 12-13, принимались терроризировать местных жителей, заниматься воровством и прочей мелкой уголовщиной. Не помогали ни розги, ни слово Божье.

Тогда- то в дело и вступил Белль. Находчивый завхоз перво-наперво ввел вертикальную иерархию в классах. Примерно такую, какая существует в современной российской армии с ее «дедами» и «черпаками». Второе усовершенствование новоявленного педагога -спорт. До появления биохимии было еще полтора века, но простак Белль нутром чуял, что подрастающему поколению нужен легальный выброс адреналина (как оказалось позднее, нужен он не только подросткам, но и взрослым мужикам; отсюда впоследствии появились спортивные фанаты, ушедшие с баррикад на стадионы). Теперь дело в Мадрасе пошло на лад: мальчишки вместо мордобоя и краж на улицах принялись гонять мячик днем, а по ночам ставить друг друга «на правилово». Призом в такой педагогической системе стала возможность для ЛЮБОГО подростка возглавить иерархию не благодаря происхождению или папиным деньгам, а только в силу личных заслуг, а для местной администрации - воспитать не только ПРАВИЛЬНОГО, но и поразительно «эффективного» человека.

Уже в ХХ веке профессор Цукерман так описывал психологическую составляющую данного метода: «Что касается подростков, особенно младших подростков (10-12-летних детей), то для них опыт работы в позиции учителя младших школьников может стать своего рода возрастной инициацией, резко повышающей их учебную самостоятельность и ответственность. На-ши эксперименты по организации разновозрастного сотрудничества младших подростков показали, что в мотивационном отношении их работа в позиции учителя выгодно отличается от их же работы в позиции ученика. Работа в позиции учителя в принципе доступна всем ученикам 4-5 классов вне зависимости от их учебной успеваемости, общего развития и индивидуальных особенностей».

Легко вообразить себе незатейливо кровавые сцены, следовавшие за «возрастной инициацией». Ведь когда мотивация (накажи лодыря!) налицо, «общее развитие» глубоко второстепенно.

О спорт, ты мир!

В английском парламенте живо смекнули, чем все это может обернуться для Англии, нашли талантливого популяризатора педагогической системы в лице некоего Джозефа Ланкастера и принялись с энтузиазмом воплощать ее в жизнь. Ланкастер, любивший посидеть по утрам в саду с томиком Гомера, а после обеда из пяти-шести блюд с обязательным французским десертом пригубить бутылочку-другую хереса, - в общем, человек изнеженный и не способный в силу характера учить уму-разуму розгами, - поставлял теорию, а практикой занимались уже стальные люди. Например, такие, как Томас Арнольд. В Англии он считается тем, кем у нас до сих пор считается Ушинский, портреты Арнольда висят в кабинетах романтичных директоров школ, а усердных аспирантов из стран Британского содружества до сих пор водят на его могилу. В 1827 году мистер Арнольд возглавил одну из лучших публичных школ Англии - Рагби. Известна школа в то время была тем, что поставляла лучших картежников для светских салонов. Новый директор, начитавшись Ланкастера, за короткий срок выбил из учеников эту дурь. Первым делом он придумал бессмертный для английской системы образования лозунг «Воспитай спартанца - мускулистого христианина», а когда цель определилась, принялся за повседневные дела. Двумя главными предметами в школе стали латынь и крикет, а средством стимулирования - розги. Чуть позже Рагби стало именем нарицательным, подарив миру одноименную игру «для настоящих мужчин».

Представим себе первую половину XIX века в Англии. Абсолютно сословное общество, все преимущества которого, в том числе и образование, доставались первому децилю. Просвещение же простого народа сводилось к двум-трем классам школы (или работному дому, где учили сплетать и расплетать канаты), а легальная возможность пробиться в жизни была только одна - уехать в колонии. Потому-то «мадрасский метод» и внедрили преимущественно в частных закрытых школах: именно их ученики и были призваны «делать жизнь» в Англии, а на остальные 90% населения не имело смысла тратиться. Показательна история главного героя книги Томаса Харди «Джуд Незаметный», которую критики сравнивают с «Преступлением и наказанием» Достоевского. Мальчик из деревенской школы самостоятельно изучает латынь и мечтательно смотрит на открывающиеся с возвышенности далекие башни и шпили Крайстминстера (под этим названием автор разумеет Оксфорд). Все попытки Джуда поступить в университет срываются. Наконец, один из сердобольных профессоров так объясняет мальчику его неуспех как абитуриента: «В университете тебе не быть никогда попросту потому, что всяк сверчок должен знать свой шесток».

Не имело смысла учить и женщин. Право на поступление в Оксфорд и Кембридж они получили только в 60-е годы ХХ столетия.

Именно с середины XIX века и берет начало так называемый английский «джентльменский дух». Прививали его не только аристократической кровью, но четырьмя главными китами: спортом, вертикальной иерархией и религией, а также гуманитарными науками. Главным итогом обучения в публичной школе было «воспитание духа». До сих пор «духовный человек» в английском понимании - это Джеймс Бонд или его аналог.

К концу XIX века на второй план ушла религия, а спорт, напротив, стал приобретать все большее значение. Важность его диктовала международная и внутренняя обстановка: то восстание сипаев или англо-бурская война, то профсоюзы. Именно тогда впервые стало понятно, что христианские заповеди с подобными вызовами не сладят. С того времени в английском языке закрепились такие выражения, как «Будь спортивным!» (Be a sport!), которое на самом деле означает «Держись!», и «Портящий спорт» (a spoil-sport) - указывающий на человека, «тянущего одеяло на себя», другими словами, эгоиста и зануду.

Еще одним итогом «спортивности» стал так называемый командный дух. Это в средиземноморской или русской традиции «команда» означает приятных людей, чаще всего собирающихся весело выпить. В Англии команда - коллективный робокоп, внутренне непогрешимый биоробот, запрограммированный на выполнение сложных задач. Знаменитый английский индивидуализм компенсировался «спортивностью» и «командным духом» - умением подчинять личные устремления интересам команды, партии и, в конечном счете, страны.

Путевка в жизнь

Неспортивные предметы подбирались также с точки зрения практичности, востребованности во взрослой жизни. Джон Локк в трактате «Мысли о воспитании», ставшем настольной книгой английских педагогов, писал: «Светские манеры приобретают практическую значимость: необходимо наладить деловые отношения, заключить выгодные контракты. На первое место выходят такие черты, как умение вести дела толково и предусмотрительно, выносливость, настойчивость, мужество, твердый характер, нравственная дисциплина, воля. Содержание образования в данном случае обусловлено практической значимостью, спецификой будущего дела. Например, танцы являются важными с точки зрения уверенности в себе. А верховая езда необходима прежде всего потому, что воспитывает мужество, выносливость. Получение лучшего образования обусловлено отнюдь не особенностями ребенка, не его желаниями, а необходимостью стать таким, как его родители: либо безболезненно войти в свое сословие, либо продолжить дело отца».

Безусловно, знание других предметов - например, таких, ради которых и шли учиться в школы дети других стран, - в английских публичных школах не возбранялось. Но хорошая успеваемость, в отличие от умения скакать на лошади или далеко выбивать мяч от ворот, нисколько не гарантировала ученику «продвижение по жизни». Показателен пример Чарльза Лютвиджа Доджсона, будущего Льюиса Кэрролла, автора «Алисы в стране чудес» и профессора математики. В 1844 году, 12-летним подростком, его отдали в одну из лучших публичных школ Англии - Ричмондскую, а чуть позднее в Рагби. Как Доджсон писал в мемуарах, с самого начала у него вызывали отторжение регламентированность, культ спорта и силы, институт «рабства» и подчинения младших школьников старшим. «Ни за какие блага не согласился бы я снова пережить эти три года!» - содрогался он.

Даже будучи профессором и знаменитым писателем, Доджсон как черт от ладана бежал от дисциплины и прочей шагистики, чем удивлял своих студентов, привыкших к тому, что знания вбиваются в ученика через ягодичные мышцы или хорошей подачей угловых.

Не плачь, девчонка

Доджсон был ранимым ребенком, и школьная муштра что-то повернула в его душе. Дембельский альбом, три наряда вне очереди и прочие «мужские игры» - не вполне русское изобретение, нечто подобное можно найти в воспитательной практике Итона или Рагби. Еще мадрасский завхоз Белль заметил, что воспитание особенно спорится, когда за дело принимается не учитель, а старший товарищ. К середине XIX века, через 40-50 лет усовершенствований опытным путем, «вертикальная иерархия» в английских публичных школах работала как часовой механизм. Дортуары на 10-12 человек, все зимние дни +100 в помещении, вареные овощи и постная говядина по воскресеньям для отличников - только нюансы воспитания мужского духа. А основа - полное подчинение младшего ученика старшему, староста в каждом классе и его помощники, дежурные по спальне и по коридору. Тут начинается Максим Перепелица по-английски. Подъем среди ночи, переписывание по три раза устава школы готическими буквами, песни на стуле допоздна. Ну, и какой же спартанец («мускулистый христианин») без особой мужской дружбы, приводящей его позднее в «торговый дом» мистера Хэммонда.

Но при всей своей патологичности - на взгляд русского педагога, да и просто жителя нашего «изнеженного» отечества - английский метод воспитания давал поразительные результаты. В общем, это и не образование было вовсе, а Школа Жизни. Американский профессор Брауэр уже в наше время так описал цель воспитания «мускулистого христианина»: «Молодых людей учат умению воспитывать в себе характер и чувству локтя (солидарность, приобретенную в такой школе, сохраняют до конца жизни, любой английский премьер, приходящий к власти, часто назначает членами своего кабинета бывших товарищей по школе). Джентльмену присуще спокойствие и уверенность в себе, отличающая независимого человека. Он владеет собой, что важно в деле правления, ибо джентльмена готовят прежде всего к политическому поприщу и общественной жизни. Он правдив, но говорить правду без надобности не станет. Он доверяет другим и сам вызывает доверие. Джентльмен упорен в преодолении трудностей, он избегает какой-либо аффектации».

Стоит добавить, что многие из «язв» английских школ присущи всем закрытым мужских коллективам - монастырям, тюрьмам, армии, судовым командам. Но только англичане смогли с их помощью осуществить формирование не озлобленного или ушедшего в себя человека, а действенного члена общества, да еще и довольного своей судьбой. Хотя, какое общество - таков и человек.

Неудивительно, что в начале ХХ века Британия правила половиной мира, выиграла две мировые войны, а сегодня лондонский Сити владеет 40% всех финансов планеты. Учи в школе джентльмена гуманизму или извлечению интеграла - добьется ли он всего этого?

А что до ужаса, в который фирменный английский садизм повергает «русского неудачника», - так то его, неудачника, личная проблема.

Дмитрий Быков

На пороге Средневековья

Россия - Эстония: каков вопрос, таков ответ



Это не агитка, не кричалка и не вопилка. Я пытаюсь выработать, хотя бы лично для себя, некую позицию по пресловутому эстонскому вопросу. Абстрагируясь от всяческих священных коров вроде патриотизма, представляя себе, что живу не в России, и наблюдаю за событиями извне.

Глядя на политическую, идеологическую и даже культурную ситуацию, мы должны с полным основанием, без тени злорадства признать, что любить сегодняшнюю Россию абсолютно не за что. Мы в ауте по множеству направлений. Однако во внешней политике Россия по-прежнему демонстрирует имперские комплексы, легко впадает в истерику, не брезгует сырьевым давлением, которое пытается замаскировать под дипломатию примерно с тем же изяществом, с каким наезд на НТВ маскировался под изъятие долгов. Больной медведь рычанием откликается на любую дразнилку. Вдобавок, мы не брезгуем дружбой наиболее одиозных фигур: почему-то во всем мире нашими друзьями и единомышленниками оказываются персонажи, на которых без слез не взглянешь. Нас искренне любил аджарский диктатор Абашидзе и любит Эдуард Кокойты. Если в нашу честь и поддержку вдруг случится массовое выступление, оно обязательно закончится погромом магазинов и даст повод говорить о том, что и русские, и их сторонники, дескать, «были и остаются быдлом». И будьте уверены, так скажут про нас еще не раз. Особенно усердствуют в этом бывшие сателлиты империи, наши насильственно-закадычные друзья, а ныне маленькие и гордые европейские государства, обожающие мстить мертвецам.

Поскольку в мире происходит очередное размежевание - как всегда, сопряженное с укреплением нашей властной вертикали и соответствующим оледенением внешней политики, - запущен и еще один любопытный процесс, сводящийся к пересмотру итогов Второй мировой войны. Смысл тут, конечно, не в глобальной реабилитации фашизма - до этого нам расти и расти, хотя, думается, нечто подобное мы еще увидим. Покамест для окончательной дискредитации России, которая сама немало делает в этом направлении, нужно отобрать у нас то единственное достояние, что доселе оставалось бесспорным. Речь идет о Победе. Можно не сомневаться: то, что происходит в Прибалтике и скоро перекинется на Польшу, только начало. Американская историография давно уже приписывает Победу исключительно союзникам; осталось доказать, что русская армия была сборищем насильников и мародеров, что никакой Отечественной войны не было, а была захватническая, - и, наконец, что никакой фашистской Германии не существовало в природе.

То есть Россия воевала не с фашизмом. Она просто-напросто защищалась от агрессора, успевшего напасть первым. И точно так же защищалась бы от любого другого. В результате Россия уже не победительница мирового зла, спасительница человечества от коричневой чумы, свет миру и прочая, а не очень удачливая защитница своей территории, умудрившаяся по случаю Победы прихватить под крыло пол-Европы и надолго залить красной краской треть глобуса.

Впрочем, это понятно. Гитлера давно нет, а Россия вот она, мешает.

Вывод, конечно, пугающий, но некоторые вещи пора договорить до конца: нынешняя Россия многим представляется более актуальной угрозой, нежели когдатошний фашизм. Важно убедить себя и окружающих, что она и тогда-то от Германии принципиально не отличалась: подумаешь, столкнулись два урода. Тот факт, что СССР - так уж получилось- защищал в той войне классические ценности европейского гуманизма, никто в расчет не берет. Он мог только профанировать, компрометировать эти ценности. А с фашизмом - или, точнее, национал-социализмом - боролись англичане и американцы. Уже в «Списке Шиндлера» этот посыл совершенно отчетлив. У СССР в борьбе с фашизмом была своя корысть: окончательно закрепостить Прибалтику, аннексировать Кенигсберг и подмять под себя Восточную Европу. Ради этого Сталин и кинул в топку двадцать миллионов.

Именно в рамках этой концепции сносятся памятники советским солдатам: они никакие не антифашисты. Они захватчики. Для Эстонии реабилитация фашизма особенно актуальна, потому что там-то немцев очень многие встречали с цветами. И немцы вели себя на оккупированных территориях гораздо лучше русских: не пьянствовали, не мародерствовали.

Таково, повторяю, новое европейское толкование событий и последствий Второй мировой, и во имя его утверждения генсек НАТО будет делать России замечания, Евросоюз нас осудит, а либерально мыслящая часть общества в очередной раз ужаснется действиям «Наших», которые, кажется, делают все возможное, чтобы окончательно закрепить в европейском сознании образ хунвейбинской Москвы.

Нетрудно заметить, что новая концепция войны нужна исключительно для того, чтобы окончательно похоронить советский проект. Мало доказать, что эта утопия с неизбежностью ведет к массовым репрессиям. Мало постановить, что советская система не реформируема и способна быть либо людоедской, либо никакой. Мало настоять на том, что социальное государство трудящихся немыслимо с экономической точки зрения и тоталитарно с идеологической. Надо еще и вдолбить, что такое плохое государство не могло выиграть Вторую мировую войну. А если оно ее и выиграло, то не как освободитель народов, а как альтернативный захватчик, мостивший дорогу к победе миллионами своих солдат и поднимавший их в бой исключительно заградотрядами. У вас вон у самих не все похоронены, а вы Эстонии указываете, где ей памятник держать. Она суверенное государство, национальное, этнически монолитное! Сколько этих средневековых этнических монолитов утвердилось на постсоветском пространстве - сказать страшно. И никто из свободных жителей национальных государств не задумывается о том, какой гигантский шаг назад они сделали, провозгласив СССР тюрьмой народов и сбежав из нее в маленькую, комфортабельную, евростандартную.

Средневековье атакует. И нечего удивляться, что оно вызывает в России совершенно средневековый ответ - протесты «Наших», «Местных» и «Молодой гвардии», срывы пресс-конференций эстонского посла Марины Кальюранд и срывание флага с посольства. Россия сегодня в положении столь бедственном, что адекватно ответить не может - и тем только усугубляет унижение. Сочувствовать ей решительно невозможно. Посмотришь на погромы в Таллине и поневоле проникнешься убеждением, что и вся армия-освободительница была такова.

Для порядочного человека вся эта ситуация, мне кажется, очевидна. Трудность тут одна: вот «Наши» скандируют «Победа деда - моя победа». Это как минимум спорно, ты не дед, тебе до него еще расти и расти. Преемственность нынешней России по отношению к СССР весьма сомнительна. Нет у братьев Якеменко никакого морального права - невзирая даже на поддержку со стороны ветеранов - представлять интересы павших на той войне или вернувшихся с нее. Страна другая, много хуже. Гуманнее, наверное, в некоторых отношениях, но и мельче в разы, и личные качества населения в последнее время сильно подкачали. Оно у нас в отсутствие утопии деградирует быстрей, чем думалось. Так что нужно четко разделять нынешнюю Россию, устраивающую дипломатические истерики, и тогдашнюю Россию, действительно победившую фашизм. А что она была великой - тому порукой ее великое искусство. Гитлеровский рейх за все время войны ничего великого не произвел. А СССР одним фильмом «Два бойца», одним стихотворением «Жди меня», одной пьесой «Нашествие» наглядно показал, что воевал за все человечество.

А никак не за Сталина. В подобных коллизиях личности не принципиальны. Принципиальна готовность или неготовность страны ухнуть в бездну нового варварства, маскирующегося, как всегда, под новую степень свободы. Россия, как ни странно, не готова. Мальчики и девочки, стоящие у эстонского посольства, далеко не так плохи, как могли быть. Среди них есть не только молодые гладенькие карьеристы и услужливые фанаты президента. Среди них много плохо одетых детей из спальных районов Москвы и ближнего Подмосковья, которым за стояние у посольства ничего не заплатили. Я с ними говорил, они не зомбированные и умные. Это плохо, конечно, что сегодня у нас умеют организовать только крестовый поход детей, собрать их у несчастного здания в Малом Кисловском и раздать флаги. Надо, чтобы у них были и другие занятия, более органичные для граждан великого государства. Но шельмовать этих детей, швырять в них камни тоже неправильно. Хороши они или плохи, а опираться больше не на кого. Прочее все сгнило.

Так что позиция по отношению к происходящему должна, мне кажется, определяться вот как. Нынешняя Россия действительно достойна презрения и жалости - это уж ваше дело, жалеть ее (если вы сочувствующий) или презирать (если противник). Но так уж получается, что сегодня очередная линия фронта проходит именно через Россию. В сорок первом году она тоже, наверное, была далека от идеала. Но когда от нее зависело, позволить или не позволить фашизму победить, она не позволила и тем спасла человечество. Сегодня через нее, слабую, недостойную, много раз предавшую себя, интеллектуально деградировавшую и, по Розанову, «всеми плюнутую», проходит еще один фронт. Новое средневековье - гедонистическое, ксенофобское, деградантское по сути - желает реабилитировать фашизм и лишить Вторую мировую ее главного содержания. И потому нынешняя Россия, плоха она или хороша, умна или глупа, свободна или несвободна, обязана снова стать у этого средневековья на пути: потому что больше элементарно некому. Всех остальных оно уже съело, и только мы для него слишком велики.

Олег Кашин

Пусть говорят

«Новгородское дело» и «хоровое пение»

I.

Жительницу Великого Новгорода Антонину Федорову обвиняют в покушении на убийство собственной дочери. Трехлетняя Алиса упала в лестничный пролет третьего этажа малосемейного общежития по улице Космонавтов, и теперь следствие уверено, что мать нарочно сбросила девочку с лестницы, чтобы убить: в формулировке обвинения написано о покушении, не доведенном до конца по причинам, не зависящим от обвиняемого. Сама Алиса, которую уже через три дня после госпитализации выписали из нейрохирургического отделения областной больницы, почти три недели ждала маму дома, пока мама сидела в СИЗО.

Эту историю уже больше месяца пересказывают газеты, телевидение, члены Общественной палаты и, самое главное, пользователи Живого журнала. Именно их стараниями происшествие переместилось из провинциальной криминальной хроники в разряд общенациональных новостей.

Общественную кампанию в защиту Антонины Федоровой начал публицист и известный блоггер Кирилл Мартынов - гражданский муж обвиняемой или, как называет его следователь Владимир Колодкин, сожитель Антонины. Следователь Колодкин, в конце апреля гордо рапортовавший журналистам о раскрытии чудовищного преступления, сегодня может только неуверенно огрызаться и неловко каламбурить, перефразируя лозунг «Верните ребенка матери» в «Верните убийце жертву». Но слова следователя ни на кого уже не действуют, и даже те, кто никогда не слышал о блоггере Кирилле Мартынове, знают, что следователь Колодкин посадил в тюрьму невиновную девушку.

II.