Около трупа образовался из стрелков и охотников непроницаемый круг.
— Как же не знать, ваша милость. Его зовут или, вернее, его звали, так как теперь для него все кончено, дон Лопес Карденас .
— Как! Дон Лопес Карденас! — вскричал дон Диего Леон. — Вы ошибаетесь, хозяин, я его прекрасно знаю: он капитан моего полка.
— Извините, сеньор капитан, вы, должно быть, хотите сказать о доне Бальдомеро, его брате, который действительно в вашем полку?
— Да, вы правы. Разве этот дон Лопес был его родственник?
— Это его младший брат, капитан, один из самых зажиточных помещиков штата, хотя говорят, он обладает всего только одной асиендой дель-Пало-Муэрто, которая не приносит никакого дохода. Однако, это не мешало ему прекрасно одеваться и иметь карманы, всегда полные золотом. Но что это ему взбрело в голову нарядиться так?
— Хм! — произнес дон Порфирио. — Вот это нам и надо узнать как можно скорее.
— Это уж предоставьте мне сеньор; мы теперь знаем, где нам готовят ловушку! — ответил Кастор. — Убитый шпион доказывает, что нас подстерегают совсем близко; но появление Пепе Ортиса, которому вполне доверяет дон Торрибио де Ньеблас, убеждает нас, что наши дела еще не так плохи, как кажется.
— И я так же думаю.
— Что же мы теперь сделаем с этим трупом? Нельзя же оставлять его здесь; если позволите, я его повешу на дереве: пусть он будет пугалом для других птиц его полета, которые пожелают последовать его примеру.
— Как хотите; но предварительно обыщите его хорошенько; может быть, у него найдут какие-нибудь важные документы.
По знаку Кастора труп тщательно обшарили; но ничего не нашли, кроме туго набитого кошелька и нескольких драгоценностей, которые солдаты и охотники поделили между собой. Затем труп унесли и повесили на большом дереве, у входа в пресидио; после чего все разошлись по местам на покой.
Дон Порфирио пригласил Пепе Ортиса последовать за ним и они оба поместились у огня бивуака. Кастор удалился. Видно было, что он направился к охотникам, что-то сказал троим из них, после чего они взяли свое оружие, укрылись плащами и незаметно вышли из лагеря.
Кастор возвратился и сел напротив дона Порфирио и Пепе Ортиса.
— Вот что я сделал, — сказал он. — Я послал на разведку за бандитами самых хитрых сыщиков саванны. Через три-четыре часа они прибудут обратно, и мы узнаем, нет ли еще шпионов, подкарауливающих нас, а также уясним себе план неприятеля.
— Вам пришла прекрасная идея, Кастор; но потом что нам предпринять?
— Я и сам еще не знаю; надо сначала выслушать донесения наших посланцев; тогда мы примем свои меры.
— Вы уверены в ловкости этих людей?
— Я вам отвечаю за них. Вы себе представить не можете, на что только они способны: они на моих глазах проделали такие фокусы в этом роде, которые кажутся невероятными. Не беспокойтесь, дело — в надежных руках!
— Слушайте, Кастор, я совсем отвык от пустыни, так как очень долго жил в городах; я всецело полагаюсь на вас, вы поможете нам спастись. К тому же, и дон Торрибио верит в вашу ловкость. Поступайте по вашему усмотрению; я ни в чем не стану вам прекословить; одним словом, я вам даю карт-бланш.
— Я думаю, что вы правы, предоставляя мне эту свободу, сеньор, так будет лучше. Принимаю на себя эту ответственность, хотя она и не легка. Постараюсь все устроить как могу.
— Теперь мы немного успокоились, решивши пока неотложные дела, займемся же Пепе Ортисом, который час тому назад так странно свалился к нам, точно с неба.
— Даю вам честное слово, ваша милость, — ответил молодой человек, смеясь, — я сам не знаю, откуда я свалился; но мне известно, что вот уже девять дней, как я ищу вас. Я уже начал отчаиваться.
— Девять дней!
— Если не больше.
— Но ради чего вы так искали меня?
— Чтобы передать вам письмо от моего господина.
— Разве дон Торрибио не на асиенде дель-Охо-де-Агуа?
— Нет, ваша милость!
— Отчего же он уехал оттуда!
— Он не мог уехать из нее, ваша милость, по той простой причине, что никогда и не въезжал в нее. Не всегда удается сделать то, что нам хочется. Вам это известно лучше, чем кому-либо, так как вы сами вынуждены были поехать в Мексику вместо Охо-де-Агуа, затем, возвратившись через три недели, вам пришлось побывать в Уресе и еще в других городах Соноры.
— Э-э, Пепе Ортис, как видно вам хорошо известны мои действия! — сказал дон Порфирио, развеселившись.
— О, да! Я много еще знаю; но думаю, прежде всего мне нужно передать вам это письмо.
Говоря таким образом, он вытащил из кармана запечатанную бумагу и протянул ее дону Порфирио.
— Еще письмо! — вскричал Кастор. — На нас сегодня просто сыплются письма.
— Я не знаю, получали ли вы другие письма, но уверен, что то, которое я вам вручаю, самое важное изо всех!
— О-о! Что вы говорите?
— Я хочу сказать, что, пока сеньор дон Порфирио деятельно работал, мы, со своей стороны, тоже не сидели сложа руки.
Дон Порфирио вскрыл письмо и в один миг прочел его.
— А! — радостно вскричал он. — Если все, что гласит это послание, правда, то вы, Пепе Ортис, действительно наш добрый вестник.
— Все истинная правда, ваша милость!
— Итак, вам удалось пробраться на асиенду?
— Да, ваша милость; это таинственное жилище для нас не имеет секретов. Теперь мы его изучили лучше, чем его собственные обитатели.
— Слава Богу! Благодаря вам наше дело почти выиграно, и я не нарушил данной клятвы!
— Мы даже присутствовали с моим хозяином на тайном свидании главных вождей платеадос и услышали много интересного для вас.
— Дон Торрибио упоминал мне об этом, но ссылается на вас, так как описание подробностей отняло бы у него слишком много времени.
— Я готов, ваша милость, сообщить вам все, что хотите.
— Наконец-то! Меня очень интересует, каким образом вы открыли тайну, недосягаемую столько времени для всех, пытавшихся разъяснить ее.
— Я к вашим услугам, ваша милость.
— Говорите, мы слушаем!
Пепе Ортис рассказал в мельчайших подробностях историю их невероятного похождения, начиная с того момента, когда они с доном Торрибио пустились по следам платеадос, и кончая тем, как он, Пепе Ортис, вышел с асиенды с поручением своего господина; рассказ его слушался с жадностью; несколько раз его прерывали восклицаниями удивления и восторга; уже прошло несколько минут, как молодой человек замолчал; но его слушатели, точно замерли.
— Это чудесно! — проговорил наконец дон Порфирио.
— Трудно даже поверить всему этому! — сказал Кастор, — мы, все другие лесные охотники, кажемся несведущими детьми перед результатами такой могущественной чудной науки! Какая сила зрения. Столько проницательности! У меня не хватает слов, чтобы выразить весь мой восторг. А мы еще воображали, что знаем в совершенстве свое ремесло. Оказывается теперь, что мы ничто перед искателями следов буэнос-айресских пампасов; мы даже недостойны завязать ремень их обуви; да, самые ловкие и хитрые краснокожие ничего не стоят перед ними.
— А если нам завтра удастся расстроить план врагов, то они будут в наших руках; все для них будет потеряно.
— Удастся, сеньор Порфирио! — сказал охотник. — Бог за нас!
— У нас еще есть несколько часов, — сказал Пепе Ортис. — Если вы разрешите, я отдохну, так как совсем изнемогаю от усталости.
— И я тоже, — сказал дон Порфирио, — теперь я немного успокоился, и чувствую, как меня клонит ко сну.
— Отчего бы вам не пойти в гостиницу, сеньор, вам там будет удобнее, чем на голой земле!
— Ба-а! — весело проговорил он. — Ночи теперь теплые, а мне приходилось спать на открытом воздухе в ужасную погоду, и все сходило благополучно. Если же случится что-либо, вам, по крайней мере, не придется искать меня, раз я буду с вами. Спокойной ночи, Кастор!
— Как знаете. Спокойной ночи, сеньор.
Пепе Ортис уже спал. Через пять минут и дон Порфирио последовал его примеру.
Охотник зажег трубку и остался один бодрствовать.
Сыщики возвратились в бивуак около четырех часов утра, один после другого. Сделав свое донесение Кастору, который выслушал их с большим вниманием, они расположились ко сну и тотчас же заснули.
Первым делом охотник хотел разбудить дона Порфирио, но раздумал.
— Нет, — пробормотал он, — нечего спешить, пусть поспит!
Он встал, разбудил других двух охотников и дал им свои инструкции в нескольких словах; затем, пробравшись незаметно за лагерь и удостоверившись, что караульные стояли на своих местах, Кастор подошел опять к огню. На этот раз он и сам растянулся на земле, закрылся плащом и вскоре заснул крепким сном.
Ночь прошла благополучно, с рассветом стрелки и охотники были уже на ногах.
— Когда мы трогаемся, сеньор? — спросил Кастор у дона Порфирио, еще не совсем очнувшегося от сна и зевавшего во весь рот.
— После утренней молитвы, значит — в девять часов, — ответил он. — Что нового?
— Много чего.
— Хорошего или дурного?
— И того и другого; но хорошего больше.
— Значит, мы можем быть спокойны?
— Почти что. Сеньор, я еще жду двух охотников, которые сейчас вернутся; не заботьтесь ни о чем, предоставьте это мне.
— Ну, поступайте, как найдете нужным.
— И прекрасно; если им придется драться, они, по крайней мере, будут с полным желудком; нет ничего хуже вступать в бой натощак.
После этого разговора они расстались.
Дон Порфирио отправился к жене и дочери; он нашел их отдохнувшими и веселыми. Когда они узнали, что караван двинется в путь только в девять часов, то пожелали присутствовать на общей молитве, чтобы поблагодарить Бога за благополучное путешествие и за все явное попечение о них во время опасного перехода через места, наполненные всякого рода неприятелями.
Давно уж в церкви Тубака не было такого стечения верующих; к восьмичасовой обедне, нарочно заказанной доном Порфирио, набралось столько народу, что многим не хватило места внутри церкви.
Все охотники без исключения, люди глубоко религиозные в силу их жизни, близкой к природе, величие которой постоянно утверждает их в вере в могущество Создателя, сочли своим долгом присутствовать на обедне, которую слушали с полным благоговением.
В начале десятого часа мулы были нагружены, лошади оседланы. Дамы сели на своих иноходцев, затем, по данному сигналу, все тронулись в путь, напутствуемые добрыми пожеланиями жителей пресидио.
Через час Кастор вскрикнул. Тотчас же все ряды разделились и караван выстроился по военному, со стрелками во главе.
Решено было следующее.
Четыре всадника выступали вперед, приблизительно на пятьсот шагов, с копьями у правого бедра. Потом шли стрелки, также с копьями. В ста шагах от них следовал еще отряд стрелков, под командой капитана дона Диего Леона.
Затем уже вступал самый караван, состоящий из ста двадцати храбрых охотников, окружавших двух дам.
Шествие заключалось двумя вьючными мулами и двумя оседланными лошадьми, но без седоков, и, наконец, арьергардом из сорока охотников.
Двое из них, самые ловкие, освещали путь перед авангардом, предводительствуемым Кастором.
Дон Порфирио Сандос принял команду над главным корпусом; Пепе Ортис был около него.
Караван продвигался легкой рысью; в рядах царило молчание, у всех лица были сосредоточенные, в ожидании важных событий, только дамы оставались веселыми и спокойными; дон Порфирио позаботился поддержать в них полное неведение относительно того, что должно было произойти.
Белые стены домов Тубака уже давно исчезли на дальнем горизонте. Охотники перешли вброд довольно широкую реку, называемую Вермехо; перед ними виднелись высокие горы, покрытые лесом, на площади которых возвышалась асиенда дель-Охо-де-Агуа; несколько впереди открывалось громадное ущелье между двумя горами, образовавшееся, вероятно, после потопа; с двух сторон его торчали гранитные глыбы, окаймленные белым алебастром, переливающимся на солнце всевозможными цветами, точно алмазы.
Эта трещина, длинная и извилистая, подымаясь постепенно с первых уступов горы, служила единственной дорогой, ведущей на асиенду. Индейцы прозвали ее на своем поэтическом наречии Оврагом из слоновой кости.
Караван вступил в равнину, покрытую высокими травами; оставалось еще пройти небольшой, но густой лесок; под покровом которого авангард уже скрылся. Вдруг раздался в воздухе крик ястреба, точно человеческий вопль, и повторился три раза на всевозможные лады.
Авангард тотчас же остановился, а остальной отряд ускорил шаг, чтобы догнать его; вскоре все соединились.
По знаку Кастора всадники сошли на землю; мулов и лошадей сгруппировали и привязали к кольям; дон Порфирио с двадцатью всадниками сплотились на лошадях вокруг дам, которые ничего не понимали и начинали тревожиться, сами не зная почему.
Кастор, обменявшись несколькими словами с доном Порфирио, проскользнули в кусты с пешими охотниками, и вскоре они исчезли из виду.
— Господи! — проговорила донья Энкарнасьон. — Что это? Уж не в западню ли мы попали?
— Я сам боюсь этого, — ответил неопределенно дон Порфирио. — Кастору показалось что-то подозрительное, и мы решили, прежде чем двинуться вперед, произвести рекогносцировку.
— Это более, чем с двумя сотнями человек! — воскликнула донья Хесус с иронией. — Дорогой отец, вы что-то скрываете от нас. Лучше сказать нам правду, чем оставлять нас в такой мучительной неизвестности!
— К тому же, — прибавила донья Энкарнасьон, — если вы ничего не объясните нам, мы можем растеряться в критическую минуту.
— Не мучьте же нас с мамой, — ласково сказала донья Хесус, — мы готовы на все, живя столько времени на индейской границе. Вы сами знаете, что мы не раз присутствовали при битвах; залп выстрелов не испугает нас! Говорите же, умоляю вас!
Дон Порфирио подумал несколько минут, затем решился.
— Пожалуй, вы правы, — сказал он с улыбкой — лучше уж все сказать вам; да и опасность, быть может еще не так велика, как вы воображаете.
И он объяснил обеим дамам в нескольких словах положение дела, закончив свой рассказ следующими словами:
— Когда раздастся крик ястреба, мы устремимся прямо в ущелье, которое, я надеюсь, преодолеем одним духом благополучно, так как наши стрелки, соединившись с охотниками Твердой Руки, очистили западню от бандитов; итак, будем ждать сигнала.
— Давно бы так, отец! — весело проговорила донья Хесус. — Теперь, по крайней мере, мы знаем, что нам угрожает и как мы можем спастись.
Пока происходил этот разговор, солдаты и охотники расползлись, как змеи, в кустарники. Потом вдруг, после резкого свистка Кастора, они, разделившись на две группы, бросились в разные стороны, к обрывам горы, которую храбро стали брать приступом.
Когда они поднялись на значительную высоту, то все соединились, стараясь прятаться за выступами земли и, приготовясь стрелять, замерли на одном месте, выжидая момента.
Все эти движения были исполнены стрелками и охотниками с такой ловкостью, что бандиты, невзирая на свою опытность, не заметили приближения неприятеля.
Не подозревая, что их засада была обнаружена, они устремили свои взгляды на внутренность ущелья, через которое обязательно должен был пройти караван: они никак не ожидали нападения сзади.
Бандиты, которых было более двухсот человек, запрятались по семидесяти с каждой стороны ущелья, среди скал и кустов; остальные же восемьдесят человек собрались на верхнем выступе с целью отрезать путь в проход.
Караван вступил в ущелье; сорок авантюристов, оставив свои посты, должны были спуститься и загородить дорогу охотникам, которые попались бы, как в мышеловку.
Этот незамысловатый план непременно удался бы, если бы Твердая Рука не предупредил вовремя дона Порфирио, который успел принять необходимые меры, чтобы вовремя избежать западни.
Пока дон Порфирио разговаривал со своими дамами, вот что проделали солдаты, находящиеся в арьергарде: отведя лошадей стрелков и охотников к окраине леса, они прикрепили поводья к седлам; потом, наломав массу колючих ветвей, привязали несколько пучков к стременам и оставили их болтаться; остальные же пучки поместили под хвостом каждой лошади; затем стали выжидать.
Вдруг в воздухе пронесся крик опоссума; в тоже мгновение с горы раздались выстрелы, повторяемые эхом пустыни; шум сделался несмолкаемым.
Схватка началась.
Дамы в страхе пододвинулись к дону Порфирио.
— Мужайтесь! — сказал он им и, подняв хлыст, добавил: — Вперед!
Повинуясь этому приказанию, солдаты изо всех сил хлестнули лошадей, и те ринулись в ущелье с головокружительной быстротой; они остервенели от колючек, ранящих их в бока и круп.
На горе произошло настоящее сражение: бандиты, вместо того, чтобы напасть, как они рассчитывали, сами были застигнуты врасплох и думали о том, как бы спастись. Вдруг лошади, доведенные до пароксизма бешенства, прилетели как ураган на вершину ущелья и бросились на бандитов, опрокидывая и давя копытами все, что попадалось им на пути.
Произошел невообразимый хаос; бандитами овладела паника, они стали бросаться с горы. Тогда с обеих сторон ущелья раздался залп выстрелов, и как только лошади умчались, показались стрелки и охотники, и побивая неприятелей из-за скал и кустов, привели их в отчаянное положение.
— Теперь очередь за нами!
— Вперед! — крикнул дон Порфирио.
Двадцать всадников полетели как вихрь, увозя с собой обеих женщин, помертвевших от страха.
Бандиты, выгнанные из засады, бежали в беспорядке по спускам горы, преследуемые выстрелами своих неумолимых врагов.
В ту минуту, когда охотники дона Порфирио вступили в ущелье, их внезапно остановила толпа растерявшихся беглецов, которые сами не знали, куда им деваться.
Эти беглецы, видя, что они преградили солдатам путь, воспрянули духом и стали пробовать пробить себе дорогу во чтобы то ни стало. Все смешалось в беспорядке, напирая друг на друга. Но охотники взяли верх, убив большую часть бандитов и затем опять устремились в ущелье, не взирая на пули, свистевшие над их головами.
Вдруг послышался отчаянный крик доньи Энкарнасьон.
— Дочь моя! Где моя дочь?
Дон Порфирио, оглушенный шумом битвы и ослепленный дымом, в ужасе повернулся на этот душераздирающий крик, слова которого он еще не расслышал. Он подумал, что его жена ранена, взял ее на руки и бесчувственную уложил на седло перед собой, не замедляя хода.
Донья Хесус исчезла!..
ГЛАВА VI. Один из тысячи способов неожиданно встретиться в пустыне
Оставим пока охотников и, посмотрев, что происходило за несколько часов до нашего рассказа, представим читателю новую личность, сына одного из старых и преданных друзей дона Порфирио Сандоса, имя которого уже не раз упоминалось в этой истории.
Дело было еще до восхода солнца; но сова своим зловещим криком уже неоднократно возвещала наступление дня; небо начало светлеть и на краю горизонта показывались сероватые полосы, которые соединялись одни с другими, окрашиваясь всеми цветами радуги. Жизнь начинала просыпаться в глубине лесов и пустынь; в зелени пробегал таинственный шелест; звери боязливо искали себе берлоги, точно сказочные привидения, медленно проходя сквозь кусты, ветви которых трещали под их напором; одним словом, все возвещало пробуждение еще сонной природы.
С вершин высокий гор, освещенных лучами еще невидимого солнца, понемногу спускался свет в долины и ущелья, из которых подымался густой серый туман, образуемый испарениями почвы, исчезающими при первых лучах солнца; это не была уже ночь, хотя день еще не наступал.
Как раз в это время показался всадник, который намеревался проехать мимо горы в Тубак до наступления зноя; он только что обогнул узкую тропинку и собрался спуститься в равнину.
Этот всадник был верхом на прекрасном мустанге, черном как смоль, без единого пятнышка, кроме белой звездочки посреди лба.
Достигнув ущелья, мустанг закивал своей умной головой, навострил уши, начал фыркать и оглядываться с сильным беспокойством, точно человек.
— Успокойся, Негро, — сказал ему хозяин мягким и мелодичным голосом, гладя его по шее, — успокойся, за кустами ничего нет; я их уже давно осмотрел, пойдем-ка дальше!
Разговаривая так со своей лошадью, по-видимому, совершенно спокойно, всадник бросал испытывающие взгляды из-за полуоткрытых ресниц, стараясь, чтобы от него не ускользало ни одно движение в кустах, растущих по краям дороги; а под плащом, небрежно наброшенным на плечи, поглаживал свой пистолет.
Но в действительности опасаться было нечего: стоило ли нападать на одного путешественника? Кругом царила полная тишина.
Когда всадник въехал на равнину, солнце уже показалось на горизонте, расточая золотистые и пурпурные лучи.
Наступил день. Птицы приветствовали его веселым концертом; жизнь пробуждалась; солнце придало грандиозной пустыне спокойствие и величие, составлявшие резкий контраст с почти зловещим видом, принимаемым той же пустыней ночью.
Сделав несколько сотен метров по равнине, всадник вдруг остановился и, выпрямившись в стременах, стал вглядываться в высокую траву, закрывавшую его почти во весь рост вместе с лошадью.
— Я не ошибся, — пробормотал он, — они запрятались с каждой стороны ущелья. Это, должно быть, бандиты, подстерегающие караван. Как тут быть совсем одному?
Он опустил голову на грудь и глубоко задумался, но тотчас же гордо поднял голову.
— Будь что будет! — проговорил он решительно. — Меня сам Бог привел сюда, это не даром; почему-то пришла же мне мысль к ущелью, хотя это замедляет мой путь по меньшей мере на пять часов?! Тут для меня что-то странное, роковое: верно, это предчувствие! Во всяком случае, я буду свидетелем того, что тут произойдет; почем знать, может быть, мне придется играть немаловажную роль в этом деле?! Двигайся, двигайся Негро, — добавил он своей лошади, — еще немного, и мы отдохнем!
Благородное животное, казалось, поняло эти слова: конь тихонько заржал и прибавил шагу.
В каких-нибудь десять минут всадник въехал в большой и густой лес, расположенный немного левее ущелья, и вскоре остановился на узкой лужайке около громадной скалы, у подножия которой журчал ручей.
— Вот так местечко для остановки, — сказал путешественник, привыкший, подобно всем одиноким людям, выражать вслух свои мысли, — отсюда я все увижу и услышу, оставаясь спрятанным.
Он сошел на землю и, не расседлывая лошадь, снял только с нее удила. Путешественник достал мешок с маисом, затем, снявши с себя плащ, разложил его на земле и насыпал на него корму; лошадь следила умным взглядом за всеми его движениями.
— Позавтракай, Негро, — сказал ему хозяин, — затем пойдешь напиться воды; но не надо уходить с лужайки: о нашем присутствии здесь никто не должен знать.
Лошадь тихо заржала и, положив голову на плечи хозяина, выжидала ласки. Он расцеловал ее ноздри; тогда она выпрямилась, весело подпрыгнула на месте и принялась на еду.
— Теперь моя очередь! — сказал путешественник.
Он сел на траву подле ручья, положил оружие совсем близко от себя, затем вынул фрукты, несколько початков кукурузы, кусок жареной лани, овечьего сыру, бутылку хересу и серебряные стаканчик и вилку.
Все это он разложил перед собой и принялся за завтрак с хорошим аппетитом.
Воспользуемся этим моментом, чтобы изобразить его портрет в нескольких чертах.
Это был молодой человек двадцати четырех—двадцати пяти лет, ростом ниже среднего, прекрасно сложенный, с гибким станом; крепкие мускулы выдавали в нем необыкновенную силу. В общем, это было тело древнего Антиноя с его мужественной красотой, природной грацией и силой атлета. На широкий лоб, на котором горе не оставило еще ни одной морщины, ниспадали густые кудри каштановых волос с золотистым оттенком; черные, густые ресницы окаймляли его большие синие глаза, которые при волнении делались почти черными, и тогда взгляд этого юноши, обычно столь мягкий и мечтательный, принимал магнетическую силу, испуская молниеносные лучи, которых никто не мог вынести; тонкий и прямой нос имел розовые, подвижные ноздри; темные усы, изящно закрученные, темной молнией обрамляли верхнюю губу. Наконец, рот, довольно большой, с великолепными зубами, губами ярко-красного цвета, и маленькая бородка, скрывающая часть красивого подбородка, дополняли описание внешности нашего путешественника.
Одним словом, взглянув на лицо этого молодого человека, можно было подумать, что это портрет работы Ван-Дейка, вышедший из рамки. Он был умен, остроумен, насмешлив, беспечен и смел. Прибавим для полноты нашего описания, что ноги и руки юноши были безукоризненны по своей форме и изяществу.
Костюм, носимый им, мы описывали уже не раз; заметим только, что он был сшит из очень ценной материи, наш герой носил его с грациозной небрежностью.
Чтобы дать понять о богатстве костюма юноши, довольно сказать, что одно кольцо, обхватывающее его шелковый галстук, и украшенное огромным алмазом, было оценено мексиканскими ювелирами в шестьдесят тысяч пиастров; по одному этому можно судить о прочем.
Оружие его состояло из двуствольного ружья, только что изобретенного, системы Лефоше, из четырех больших ментонских пистолетов, длинного кинжала, который он носил в правом сапоге, испанской рапиры, висевшей на его поясе и, наконец, лассо, свернутого у седла.
Вооруженный таким образом, молодой человек не боялся ни людей, ни зверей и смело мог бы выдержать нападение многочисленного неприятеля.
Он был охотник-любитель, так как обладал громадным состоянием и принадлежал к одному из знатных родов Мексики, и слыл во всем округе за самого ловкого, искусного и опасного охотника. Ему дали три различных прозвища: краснокожие звали его Черным Орлом, охотники называли — Горячим Сердцем, мексиканцам же он был известен под именем Руиса Торрильяса де Торре Асула, или попросту дона Руиса; он был единственным сыном дона Фабиана Торрильяса де Торре Асула, друга дона Порфирио Сандоса и, подобно последнему, принадлежал к индейской расе.
Вот каков был этот молодой человек, который, обладая всем, чтобы иметь успех в свете и занимать там первое место, предпочел, к великому отчаянию своего отца, скитальческую жизнь, полную опасностей и приключений.
Позавтракав наскоро, он налил себе бокал хересу, потом спрятал оставшуюся провизию в сундучок, который привязал за седлом, не позабыв при этом погладить Негро.
Затем дон Руис опять сел, откусил кончик сигары, закурил ее и углубился в мечты, следя машинально за затейливыми фигурами, образуемыми синеватым дымом сигары.
Так прошло несколько часов; в пустыне по-прежнему все было тихо.
Но к десяти часам утра дон Руис заметил, что Негро насторожился, повернул голову к равнине и зашевелил ноздрями.
— Негро беспокоится, — сказал себе молодой человек, — он что-то слышит.
Он припал к земле и, послушав минуты три, вдруг вскочил.
— Многочисленная кавалькада всадников из Тубака собирается вступить в ущелье, — проговорил он. — Наверное, их подстерегают бандиты. Что тут делать? Предупредить их? Но этим не поможешь делу, лучше переждать!
Молодой человек задумался; вдруг его лицо озарилось улыбкой; он свистнул тихонько; лошадь его тотчас же прибежала; он поцеловал доброе животное в ноздри, вскочил на седло и сказал чуть слышно:
— Тихо, Негро, прячься и поезжай.
Лошадь грациозно повернулась на месте, затем пустилась галопом и почти исчезла в густой зелени.
Вскоре дон Руис остановился у высокого дерева, забросил аркан на одну из крепких ветвей его и поднялся вверх: теперь он спокойно мог обозревать все, что происходило на равнине.
Заметив охотников, он понял, что они открыли засаду неприятеля и старались разрушить его планы.
Если бы дон Руис узнал предводителей каравана и увидел бы, что там были дамы, само собой разумеется, поспешил бы к ним на помощь. Но расстояние, отделявшее его от них, было слишком велико, и он остался невидимым свидетелем сражения, восторгаясь ловкостью охотников, сумевших разогнать спрятавшихся бандитов.
Когда дон Порфирио пустился вскачь со своим маленьким отрядом, дон Руис вскрикнул от изумления.
— Дамы! Что это значит? Кто они такие? Как они здесь очутились? Куда они направляются?
Он стал следить за битвой с большим волнением и видел, как бандиты у самого ущелья в беспорядке бросились на охотников.
Вдруг молодой человек заметил несколько человек, бегущих по равнине и уносящих с собой бесчувственную женщину. Очевидно, их намерение было добраться до горы и укрыться в одной из ее пещер.
В несколько секунд дон Руис сообразил, в чем тут дело, и сразу решился: живо спустился он с дерева, пробрался сквозь кусты к границе леса и притаился в ожидании.
Прошло несколько минут, которые показались дон Руису целой вечностью. Вдруг послышался шум приближающихся шагов, затем показались бандиты.
Задыхаясь и изнемогая от усталости, они вступили в лес и здесь почувствовали себя в безопасности за густой листвой, остановились, положив свою все еще бесчувственную пленницу на землю.
— Уф! — выговорил один из них, вздохнув с облегчением, — отдохнем немного: я больше не в силах двигаться!
— И я изнемогаю от усталости! — ответил ему товарищ, опускаясь на землю у дерева.
— Хм! — произнес третий. — По-моему, нам отдыхать здесь невозможно, мы будем в безопасности только в горе.
— Ба! Однако мало же заботятся о нас! — возразил первый.
— Пожалуй, он был бы прав, — сказал второй, — если бы Матадиесу не пришла глупая мысль обременить нас этой женщиной!
— Это самая женщина спасет нас, если мы не будем зевать! — ответил третий, который и был сам Матадиес.
— Не думаю. Как только заметят, что она исчезла, все эти черти пустятся в погоню за нами.
— От вас зависит укрыться заблаговременно! — сказал Матадиес.
— Верно, но эта женщина мешает нам двигаться.
— Правда, она задерживает нас. Но у нас еще есть время. Никто не знает, куда мы направились, — сказал Матадиес, — да и спорить бесполезно; она в наших руках, наша цель достигнута и успех обеспечен. Теперь исключительно от нас зависит получить за нее обещанную награду в десять тысяч пиастров, каждому из нас по три тысячи с лишком — такую сумму не всегда найдешь у ног мула.
— Я это хорошо знаю; но заранее беспокоюсь.
— Почему это?
— Потому что говорят, что дон Мануэль делается скаредным и даже жестоким, когда ему приходится платить.
— Скаредным! Он! да ты, брат, с ума сошел! — ответил Матадиес. — Видно, что ты не имел с ним дел! Это он-то, который черпает сколько угодно из сундуков штата! — добавил он, смеясь.
— Много же там добра, в этих сундуках! — сказал бандит с презрением.
— Дело не в том! Довольно терять понапрасну золотое время, пора отправляться в дорогу.
— Опять пешком, с женщиной, которая не может сама идти? Что же нам делать?
— А то, что следовало давным-давно, — ответил Матадиес, — поймать с помощью лассо, их много блуждает в этих краях. Торопитесь же; а я пока постерегу женщину. Помните, десять тысяч пиастров!
— Подведешь ты нас; не лучше ли убить эту тварь, да и удрать подобру-поздорову?
— А кто докажет ее смерть?
— Мы снесем ее голову дону Мануэлю.
— Идея хороша, — сказал Матадиес нерешительно, — тем более, что дон Мануэль говорил, что ему нужно ее живую или мертвую.
— Ну, так в чем же дело?
— Да, но убить женщину!
— Ты что, заболел? Тебе ведь не привыкать к убийству!
— Правда, но то были мужчины! И если я убивал их, то сражаясь с ними грудь с грудью.
— Полно рассуждать, я берусь покончить с ней, если хочешь! — проговорил бандит, отстегивая топор от своего кушака.
— Стойте, господа! Зачем так спешить, — раздался вдруг насмешливый голос, и из-за кустов показался дон Руис.
— Горячее Сердце! — вскричали в ужасе все три бандита.
— Я собственной персоной, сеньоры, — ответил он. — Вы не ожидали этой встречи, не правда ли?
— Смерть ему! — закричали бандиты, хватаясь за оружие.
— Бросьте оружие и сдайтесь! — спокойно возразил молодой человек, взявшись за пистолеты.
Бандиты переглянулись и вдруг с диким ревом все бросились на охотника.
— А! Если так, — холодно проговорил он, — пеняйте же на себя!
Двумя выстрелами он сразу положил на месте двух бандитов.
— Сдаюсь! — сказал Матадиес, бросая оружие.
— Ладно! — ответил молодой человек. — Дарю вам жизнь, Матадиес! Вы пожалели эту несчастную женщину, значит, в вас еще есть хорошие чувства; я прощаю вас.
— Благодарю! я не забуду, что моя жизнь была в ваших руках, Кипящее Сердце, и вы пощадили ее!
—Это ваше дело, Матадиес! Берите свое оружие и отправляйтесь, куда хотите: вы свободны!
— Хорошо, я ухожу, но мы еще увидимся!
— Не желайте этого!
— Почем знать? Может быть, вы обрадуетесь, увидев меня опять. Прощайте, Кипящее Сердце, — добавил бандит, подбирая свое оружие, — что бы то ни было, я никогда не буду вашим врагом!
Поклонившись молодому человеку, Матадиес исчез; долго еще раздавался шум от его быстрых шагов через кусты; потом все смолкло.
— Бедная женщина, — проговорил дон Руис, — как бы помочь ей?
Он направился к тому дереву, под котором лежала пленница.
Бандиты, схватив девушку, набросили ей на голову плащ, чтобы помешать ей кричать, и, рискуя задушить ее, крепко затянули ее этим плащом.
Первым делом охотник освободил пленницу от плаща и веревок.
Сердце его сжималось от жалости при виде незаслуженного страдания; в то же время ему интересно было узнать, кто эта женщина, похищению которой бандиты придавали такое громадное значение.
Стоя перед ней на коленях, он начал развертывать ее голову. Вдруг он вздрогнул и откинулся назад, побледнев как мертвец и широко раскрыв глаза: он увидел лицо молодой девушки.
Она была бела как мрамор, глаза закрыты, дыхания не слышно; она казалась мертвой.
— Хесус! — воскликнул охотник душераздирающим голосом. — Она! Это она, о Господи!
Его горе и отчаяние были столь сильны, что в первые минуты он точно окаменел, не будучи в состоянии думать, и устремив безумный взгляд на мраморное лицо девушки.
Вдруг из ее груди вырвался вздох, и из глаз покатились две крупные слезы по загорелым щечкам: неукротимая энергия этого исключительного создания взяла верх над страданием.
— Она жива! — вскричал охотник вне себя от радости. — Она жива! Я спасу ее!
Подняв донью Хесус на руки, он усадил ее под деревом и встал перед ней на колени; налив немного хересу в бокал, он левою рукой наклонил голову бедняжки назад, и, поддерживая ее, влил ей в рот вино. Прошла минута томительного ожидания; слезы градом катились по лицу охотника; взоры его не отрывались от дорогого лица. Вдруг по ее нежному телу прошла нервная дрожь, на щеках появился легкий румянец. Она глубоко вздохнула и приоткрыла глаза.
— Слава тебе, Господи! — воскликнул дон Руис в безумном восторге. — Она спасена!
Он опять придвинул бокал к ее губам; на этот раз она сама выпила вино.
— Благодарю! — проговорила она едва слышным голосом. Затем она опять закрыла глаза, опустив свою прелестную головку на плечо молодого человека. Послышалось легкое, но правильное дыхание из ее полуоткрытых губ: девушка впала в глубокий сон, который восстанавливает потерянные силы больного.
Охотник тихонько встал, стараясь не разбудить девушку, приготовил ей постель из листьев, которые прикрыл плащом, потом осторожно, подобно опытной сиделке, положил девушку на это импровизированное ложе и закрыл ее своим плащом. Не теряя ни минуты, он с помощью топоров, оставшихся после бандитов, наломал длинных ветвей, переплел их один с другими и устроил из них шалаш, который вполне укрывал и охранял молодую девушку.
— Теперь мне спешить некуда, раз Хесус здесь, — пробормотал он, — но каким образом она не у себя на асиенде дель-Пальмар? Что такое случилось?.. Отчего она очутилась в пустыне?.. Все это я узнаю.
Размышляя вслух, он набрал хворосту и зажег костер. Потом, подойдя к краю леса, он сильно свистнул, а сам
послушав с минуту, возвратился на прежнее место и сел у огня.
Прошло несколько минут; вдруг послышался шум быстрого бега; кусты раздвинулись, — и на лужайке запрыгал Негро.
Умное животное заржало, увидев своего хозяина, и начало тереться головой об его плечо.