— Первый из них, ближайший к нам, полковник Санта-Колома, он и полковник, и мясник одновременно.

— Он?

— Мясник и для скота, и для людей, без всякого различия, это для него просто маленькое разнообразие в одном и том же ремесле, большим знатоком которого он себя считает… Второй из них — командир Маэстро, подлец по профессии.

— Это недурно.

— А третий, полковник Соломон, лавочник.

— Прекрасно. Вероятно, и четвертый принадлежит к той же почтенной категории?

— Нет, вы ошибаетесь, сеньора, четвертая личность — генерал Пинтос, настоящий кабальеро, настоящий республиканский солдат, который принужден, как и все мы, якшаться со всякой дрянью.

В это время сеньора Негрете, так звали собеседницу доньи Эрмосы, любезно и дружески раскланялась с какой-то дамой, садившейся неподалеку от нее.

— Знаете вы, сеньора, ту даму? — спросила она у молодой женщины.

— Я уже имела удовольствие сообщить вам, что не знаю здесь решительно никого.

— Ах, Боже мой!

— Я никогда никуда не выезжаю.

— Эта дама — супруга генерала Рольона, у нее доброе сердце, она прекрасный друг, но, к сожалению, те знакомства, к которым ее вынуждает положение ее мужа, заставили ее утратить последний остаток понимания светских приличий и хорошего тона, например, на своих пригласительных билетах на зимний сезон она объявляет… ну, как вы думаете, что она объявляет?

— Дни и часы приема, я полагаю.

— Ну, да, а что еще?

— Что у нее будут танцевальные или музыкальные вечера.

— Нет, нет, вы все еще не отгадали, она объявляет всем своим приглашенным, что ее вечера будут начинаться с кофе на молоке! Ах, бедная Хуана!

На этот раз даже донья Эрмоса не могла удержаться от смеха.

В этот момент в зал вошел дон Мигель. Обменявшись издали взглядом с доньей Авророй, ходившей в это время под руку с молодым человеком из числа его друзей, дон Мигель направился к своей кузине.

Сеньора Негрете довольно холодно ответила на вежливый поклон молодого человека, который, не замечая ее поклона, предложил руку своей кузине и чуть ли не бегом удалился с ней в другой зал.

— Скажи, долго ты говорила с этой дамой? — тревожно осведомился он.

— Нет, но она рассказала мне очень много.

— Знаешь ты, кто она?

— Да, сеньора Негрете.

— Да это самая завзятая унитарка, самая гордая матрона, какая когда-либо существовала, она коварно рассказывала тебе какой-нибудь очень пикантный анекдот в то время, когда я вошел, потому что ты смеялась на весь зал.

— Ну, это ты преувеличиваешь, Мигель, да, я действительно смеялась, потому она рассказывала мне, будто сеньора де Рольон пишет на своих пригласительных билетах, что ее вечера открываются чашкой кофе на молоке.

— А!

— Это неправда?

— Конечно нет, это всего лишь выдумка озлобленных унитариев, высмеивание единственное оставшееся у них оружие, и они очень неумело пользуются им! Давно ты здесь?

— Минут двадцать.

— Ты представлялась донье Мануэле?

— Нет.

— А Августине?

— Тоже нет, да я здесь никого не знаю!

— Боже мой, а Аврора что делала?

— Она танцевала.

— Ах, она танцевала?

— Она не успела даже присесть на стул, как уже была ангажирована и теперь…

— Да, да, я вижу, вон, вон она гуляет, но пойдем скорее, вонтам сидит Мануэла, я хочу представить тебя ей.

— Скажи мне, ради Бога, Мигель, неужели я, представляясь ей должна буду воскликнуть «да здравствует федерация»! — осведомилась донья Эрмоса, кинув на дона Мигеля веселый и шутливый взгляд.

— Мануэла единственное доброе и сердечное существо в семье Росаса, быть может, ее отцу со временем удастся сделать ее злой и бездушной, но Бог создал ее с прекрасной душой и добрым сердцем! — шепотом и почти в самое ухо кузины сказал дон Мигель. Они были уже в нескольких шагах от дочери диктатора.

— Сеньорита, кузина моя, сеньора Эрмоса Сайенс де Салаберри желает иметь честь представиться вам! — сказал дон Мигель, почтительно и низко кланяясь донье Мануэле.

Донья Мануэла тотчас же встала и сделав шаг вперед, любезно приветствовала молодую женщину.

Донья Эрмоса отвечала ей тем же, после чего донья Мануэла усадила донью Эрмосу рядом с собой, а дон Мигель, воспользовавшись этим, попросил у своей кузины разрешения покинуть ее на минуту и бросился разыскивать донью Аврору, затерявшуюся среди гостей.

— Сеньорита, не будете ли столь добры сказать мне, где я могу встретить донью Аврору Барроль? — спросил дон Мигель у самой доньи Авроры, как только ему удалось отыскать ее.

— Вон там, — шутливо ответила девушка, указывая ему на громадное зеркало, в котором в данный момент отражался ее прелестный образ.

— Ах, прошу извинения! Но она так далеко, что, к великому моему сожалению, я должен лишить себя удовольствия просить ее на следующую кадриль.

— Отлично, потому что эта сеньорита уже приглашена. Не правда ли, сеньор? — обратилась донья Аврора к своему кавалеру, одному из близких друзей дона Мигеля.

— А я могу узнать, кто тот счастливый смертный, который будет ее кавалером?

— Ваш покорнейший слуга! — сказал молодой человек, подходя к группе, центром которой являлась донья Аврора. Он был одним из тех, кто присутствовал на тайном совещании, созванном доном Мигелем:

— Как я вижу, это настоящий заговор против меня! — сказал с улыбкой дон Мигель.

— Да, так оно и есть, сеньор! — ответила девушка.

— Прекрасно, в таком случае я поищу кого-нибудь, похожего на донью Аврору! — сказал дон Мигель с изящным поклоном, после чего удалился, чтобы вновь очутиться подле кузины, которая все еще беседовала с доньей Мануэлой Росас.

Молодые женщины с первых же слов почувствовали симпатию друг к другу, кротость, мягкость и деликатность дочери диктатора невольно привлекали к ней донью Эрмосу, которая в одну минуту забыла о всех предубеждениях против нее, как дочери ненавистного тирана, и поддалась ее очарованию.

Они беседовали с особым удовольствием и оживлением, когда к ним подошел дон Мигель. В этот момент полковник дон Мариано Маса склонился перед доньей Мануэлой, прося ее на танец, за ним следом сеньор дон Николас Мариньо, редактор газеты, склонился перед доньей Эрмосой почти в точности копируя позу полковника Масы.

Начался вальс.

Полковник Маса предложил руку донье Мануэле, та приняла ее и встала.

Редактор газеты повторил приемы полковника, но не совсем удачно: он протянул руку донье Эрмосе, бормоча какие-то невнятные слова.

Дон Мигель, не говоря ни слова, взял руку кузины, заставил ее встать и затем, обращаясь к сеньору Мариньо, неподвижно стоявшему с протянутой рукой, сказал, сопровождая свои слова самой любезной улыбкой:

— Сеньора уже приглашена!

С этими словами он удалился, увлекая за собой донью Эрмосу.

Когда вальс закончился, донья Эрмоса и донья Аврора сели рядом, а несколько минут спустя к ним присоединились донья Мануэла и донья Августина, которые подошли к нашим дамам рука об руку.

Дон Мигель стал за спиной своей невесты.

Донья Мануэла представила обеих дам донье Августине и, когда все уселись тесной группой, разговор завязался самый дружелюбный.

Все четыре были и молоды, и хороши, и привлекательны и потому с первого взгляда должны были или возненавидеть, или полюбить друг друга — на этот раз взаимная симпатия восторжествовала: они понравились друг другу.

Дон Мигель только что собрался принять участие в разговоре и тем самым придать ему более дружелюбный и интимный характер, как к их кружку подошла пара весьма оригинальная: тучный и неуклюжий кабальеро, низенький и черный, как жук, и дама высокая, полная, белая как белка.

Это был сеньор Ривера, доктор медицины и хирургии, и его супруга, донья Мерседес Росас, сестра его превосходительства Ресторадора и доньи Августины.

— А я ищу тебя повсюду! — сказала донья Мерседес сестре.

— Ну, что ж, прекрасно, теперь ты нашла меня, чего же ты хочешь? — спросила донья Августина.

— Я вся в поту, мой друг, пойдемте к столу.

— Уже?

— Да, пора! Ну как вы поживаете, сеньор дель Кампо?

— Благодарю, сеньора, низкий поклон вам!

— Что с вами, где вы пропадаете, почему вас нигде не видно? Ухаживаете за всеми дамами, не так ли? А эта дама — ваша кузина, если не ошибаюсь?

— Да, сеньора, это сеньора Эрмоса Сайенс де Салаберри, я имею честь представить ее вам!

— Очень рада познакомиться с вами, — продолжала донья Мерседес, обращаясь к донье Эрмосе, которая привстала во время представления, — я буду очень рада видеть вас у себя, но не рассчитываю на то, чтобы дон Мигель привез вас ко мне, нет, — но все равно, приезжайте ко мне обедать, когда вам вздумается. Если хотите, мой муж может заехать за вами, ведь я не такая ревнивая, как он. Это мой муж, Ривера, доктор Ривера, вы его не знаете?

— Нет, до сих пор я не имела этой чести, сеньора!

— Вот уж честь, нечего сказать! Если бы вы только знали, что он такое! Ведь он свободно вздохнуть мне не дает, я говорю это нарочно при нем, чтобы пристыдить его хоть немного. Слышишь ты?

— Я слышу, Мерседес, но ты ошибаешься!

— Ах, бесстыдник! Как будто я не знаю твоего поведения! Донья Эрмоса совершенно не знала, как держать себя в данном случае: так ее смущали манеры и речи этой дамы, а между тем этот оригинальный характер сестры Росаса был добродушным и безобидным по сравнению с характерами других членов этой семьи.

Полковник Маса, который, очевидно, был главным кавалером доньи Мануэлы в этот вечер, подошел к ней и предложил ей руку, чтобы вести ее к столу.

Дочь Росаса поднялась с места, и все последовали ее примеру.

Федеральные дамы тотчас же поспешили за ней, чтобы сесть за столом как можно ближе к ней, а дамы-унитарки, обмениваясь между собой многозначительными взглядами,

и старались незаметно отстать и расположиться как можно дальше от доньи Мануэлы.

Когда все двинулись в столовую, донья Негрете приблизилась к донье Эрмосе и шепнула ей на ухо:

— Поздравляю вас с вновь приобретенными друзьями! Донья Эрмоса молча улыбнулась.

— Я понимаю вашу улыбку, мы поняли друг друга, — сказала пожилая дама, — но в этом деле есть нечто очень Серьезное.

— Нечто серьезное? — переспросила донья Эрмоса, приостанавливаясь, с сильно бьющимся сердцем: то, что не пугало ее в этом собрании, то смущало.

— Вы знаете, что здесь замешан Мариньо?

— Этот человек с косыми глазами?

— Да, он самый.

— И что же?

— Ведь он глаз не сводит с вас, он просто пожирает вас взглядом, только что он говорил одному моему приятелю, что вы, чего бы это ему не стоило, будете его любовницей!

— О! — воскликнула молодая женщина, — в таком случае нам следует радоваться и веселиться! — и, снова взяв под руку своего кавалера, она пошла вперед.

— Ах, вы не знаете, сеньора, что за человек этот Мариньо! — сказала донья Негрете.

— Человек этот, как видно, сумасшедший и больше ничего! — вымолвила донья Эрмоса, пожимая плечами и, поклонившись пожилой даме самым любезным и почтительным образом, поспешила опередить ее.

Дон Мигель с нетерпением ожидал появления своей кузины, для которой он приберег место рядом с доньей Авророй. Наконец она появилась. Дон Мигель и кавалер доньи Эрмосы остались стоять позади стульев своих дам. Начался ужин.

Донья Мануэла занимала почетное место в конце стола, по левую руку сидел министр внутренних дел, генерал дон Мануэль Инсиарт, а по правую — уполномоченный британского двора, сеньор Спринг, только что проводивший до дома его превосходительство губернатора Буэнос-Айреса, которого он имел честь принимать у себя на обеде в честь дня рождения королевы Виктории, дальше разместилась донья Мерседес Росас, напротив нее — ее сестра, донья Августина, далее — уполномоченный Сардинии и затем остальные приглашенные, расположившиеся как попало.

Полнейшее безмолвие и тишина, едва нарушаемые постукиванием приборов, придавали этому парадному ужину характер похоронного обеда.

Генерал Мансилья, лучше других понимавший всю неловкость всеобщего молчания, которое с каждой минутой становилось все более тягостным для всех, решился наконец разом прервать его.

— Bomba35, сеньоры, — сказал он, вставая с бокалом в руке и слегка склоняясь вперед со свойственной ему грацией и изяществом.

Все встали.

— Я пью, — продолжал генерал, — за первого человека нашего времени, за того, кто искоренит дикое племя унитариев, и заставит Францию преклониться перед его властью, за славного Ресторадора законов, дона Хуана Мануэля Росаса! Я пью еще и за славную дочь его, которая родилась в этот день, родилась на радость и славу нашей родины и Америки!

Слова генерала были встречены с необычайным воодушевлением. Лед был разбит, всех тяготивший этикет отброшен в сторону, все сочли себя вправе дать волю своим чувствам.

— Bomba! Сеньоры! — крикнул во всю глотку депутат Гарригос, поднимая над головой свой бокал. — Выпьем за американского героя, который первый доказал Европе, что мы прекрасно можем обходиться и без нее, выпьем за то, чтобы Европа узнала, что тот, кто побеждал во всей Америке диких унитариев, подкупленных проклятым золотом французов, может отсюда расшатать все эти старые и гнилые престолы Европы. Выпьем и за славную дочь его, героиню Конфедерации, сеньориту донью Мануэлу Росас дель Эскурра!

Если тост генерала вызвал всеобщий восторг федералистов, то тост депутата привел их в совершенное неистовство. Все стаканы были мгновенно осушены до дна, не исключая даже стакана британского посла, несмотря на нелюбезный отзыв оратора о Европе и ее престолах.

— Bomba! Сеньоры! — воскликнул президент Народного общества, заметив, что дон Мигель, его верный советник и руководитель, делает ему знаки.

— Я пью, сеньоры, — продолжал Соломон, — за то, чтобы наш славный Ресторадор законов всю свою жизнь жил для федерации и никогда не умирал, и Америка тоже, для того чтобы… ну, одним словом… сеньоры, да здравствует славный Ресторадор законов и его славная дочь, которая родилась сегодня, и да погибнут дикие унитарии, все еретики и все идиоты во всем мире!

Донья Эрмоса и донья Аврора не понимали происходящего, бокалы их стояли нетронутыми: у них не хватало духа поднести их к губам под звуки этих тостов.

Дон Мигель выглядел очень оживленным: он делал знаки Соломону и Санта-Каломе, аплодировал Гарригосу, улыбался донье Мануэле, посылал цветок донье Августине, конфетку донье Мерседес и т.д. Заметив, что бокалы его дам не тронуты, он нагнулся к ним и шепнул, улыбаясь:

— Надо пить!

— Ни за что! — воскликнула донья Эрмоса с таким негодованием и достоинством, что ей бы позавидовала любая королева.

Дон Мигель не произнес ни слова, а донья Аврора выпила, подчиняясь его желанию.

— Сеньора, — сказала она, — пейте, пейте только со мной, пусть эти кабальеро чокаются за что им угодно, мы с вами будем пить за наших друзей. Смотрите, донья Эрмоса, Мануэла делает вам знак.

Действительно, девушка с конца стола приветливо приподняла свой бокал в сторону молодой вдовы, сопровождая этот милый жест очаровательной улыбкой.

Донья Эрмоса отвечала ей тем же.

— Сеньоры, — возгласил дон Мариньо, не сводивший глаз с доньи Эрмосы, — за здравие великого героя Америки, за его бессмертную дочь! За гибель всех диких унитариев, будь они еретики или католики! И за красавиц аргентинской республики! — добавил он, устремив многозначительный, страстный взгляд на молодую женщину.

Приходилось сильно кричать, чтобы быть услышанным: присутствующие уже вошли в азарт, и каждый говорил свое.

Генералам Рольону и Пинедо с трудом удалось заставить выслушать свои тосты, а полковник Кресно вскочил на стул, чтобы обратить на себя внимание, но мощный голос полковника Соломона был услышан и в этом шуме и гаме.

— Сеньоры, — воскликнул он, — преславная сестра его превосходительства, отца нашего, донья Мерседес, поручила мне сказать вам, что она просит вас, чтобы ваше федеральное одушевление умолкло на несколько минут, потому что она желает прочесть вам несколько стихов своего сочинения.

Мгновенно воцарилось молчание, и взоры всех присутствующих обратились на преславную поэтессу.

Федеральная Сафо передала мужу, стоявшему позади ее стула, свернутый в трубочку листок бумаги.

Но супруг современной Сафо не захотел принять драгоценного свитка, к счастью, всегда любезный и внимательный генерал Мансилья завладел свитком, который донья Мерседес вручила ему с самой очаровательной улыбкой. Развернув листок, генерал с выражением той тонкой, едкой иронии, которая являлась главной чертой его характера, предварительно пробежал его глазами и, приняв торжественную позу, при всеобщем молчании, прочел следующее:

SONETTO

Brillante el sol sobre el alto cielo

Illumina con sus rayos el suelo.

Ef descubrien do se sus sudarios

Grita el suelo; que muerau los salvajes unitarios!

Llena de horror,уde terrible espanto

Tiembla la tierra de polo a polo

Pero el buen federate se levanta solo

Y la patria se alegraуconsuela su

Ilanto Ni gringos, ni Europa, ni sus

Reyes Podran imponernos ferreas leyes

Y donde quierra que hay federates

Temblaran in sus tumbas sepulcrales

Los enemigos de la santa causa

Zue no ha de teaer nunca tregua ni pausa

MercediesRosasdeRivera.36

Чтение этих стихов произвело на присутствующих впечатление, весьма редко испытываемое во время банкетов: у всех в сердце пробежала дрожь, дрожь дикого восторга у Соломона и его сикеров37 у Гарригоса и ему подобных, и дрожь подавленного смеха и безмолвной насмешки у Мансильи, Торреса, Мигеля и др.

Для федеральных дам эти стихи были достойны пера Пиндара. А все дамы-унитарки вдруг почему-то почувствовали сильный приступ кашля и прижали платки к губам.

Тосты произносились один за другим, весьма схожие и по форме, и по смыслу, однако, так как все в этом мире кончается, то и великолепный ужин роскошного бала двадцать четвертого мая 1840года также должен был кончиться.

Дамы вернулись в зал, снова начались танцы, лишь ярые, убежденные федералисты все еще оставались в столовой. Только, после ухода всех остальных их федерализм достиг полного апогея, потому что для крайнего возбуждения известных страстей и инстинктов нет лучшего средства, чем доброе вино в неограниченном количестве, да шум и крики невнятных тостов.

Тогда дон Мигель и решился привести в исполнение давно уже созревший план — выяснить тайную мысль каждого из присутствующих неожиданно высказав ее вслух.

Проводив своих дам в танцевальную залу, он вернулся в столовую и, сев между генералом Мансильей и полковником Соломоном, подняв свой бокал и сказал.

— Сеньоры, я пью за того федералиста, который первым будет иметь честь окрасить свой кинжал в крови рабов Луи-Филиппа, которые находятся среди нас, одни в качестве соглядатаев и шпионов или изменников и предателей, другие, большинство, в качестве диких унитариев, ждущих момента, чтобы насытить неутолимую жажду крови благородных федералистов, защитников героя Америки, нашего славного Ресторадора законов, которой они хотят упиться.

Ни у кого до этого момента не хватало духа высказать так ясно и смело эту мысль, никому не пришло в голову, что дон Мигель мог иметь при этом заднюю мысль, и даже генерал Мансилья не заподозрил его на этот раз ни в чем. В душе он любовался этим юношей, его смелостью и его умом, столь быстро сбитым с пути доктринами современной эпохи. Речь дон Мигеля была встречена всеобщим восторгом, аплодисментами и оглушительными криками.

Исполнив то, что он считал хотя и очень тяжким, но необходимым своим долгом, дон Мигель вышел из столовой, грустный и спокойный и, вернувшись в залу, отыскал свою кузину и сказал:

— Поедемте, пора!

Донья Эрмоса испугалась мертвенной бледности его лица и тотчас же участливо спросила, что с ним.

— Ничего, — с горечью ответил он, — я только что поставил на карту свое доброе имя ради спасения родины, и, обратясь к своей невесте, которая как раз в этот момент, окончив танец, подошла к ним, он сказал и ей:

— Поедем, Аврора, ты уже достаточно натанцевалась.

Кристос Циолкас

Пощечина

Джейн Полфримен — единственной и неповторимой
Гектор

Сон рассеялся и мгновенно забылся. Не открывая глаз, Гектор лениво вытянул руку и похлопал по кровати. Отлично. Айша уже встала. Довольный, он торжествующе испортил воздух и зарылся лицом в подушку, чтобы не чувствовать запах. Я не желаю спать в мужской раздевалке, всегда говорила Айша в те редкие мгновения непринужденности, когда он невольно забывался в ее присутствии. За минувшие годы он научился сдерживать позывы своего организма, позволял себе расслабиться только тогда, когда был один: мочился в душе, отрыгивал в автомобиле, а если жена уезжала на очередную конференцию, мог не умываться и не чистить зубы все выходные. Нет, его жена не была ханжой — просто она не выносила запахи и испражнения мужского тела. Сам он был бы не прочь поспать в женской раздевалке, где витал влажный пьянящий дух ароматного женского естества. Разморенный, все еще в сладостных объятиях сна, он повернулся на спину и сбросил с себя простыню. Женское естество. Он произнес это вслух.

Конни.

При мысли о ней он окончательно проснулся. Айша, если б слышала его, решила бы, что он извращенец. Нет, конечно же извращенцем он не был. Он просто любил женщин. Молодых и старых, всяких — и тех, которые еще только расцветали, и тех, которые уже начинали увядать. И робко, словно стыдясь своего тщеславия, признавался себе, что женщины его тоже любят. Да, женщины его любят.

Вставай, Гектор, приказал он себе. Пора делать зарядку.

Под зарядкой подразумевался комплекс упражнений, которые он выполнял каждое утро. Обычно зарядка никогда не длилась больше двадцати минут. Иногда, если поутру его мучили головная боль или похмелье, или и то и другое, или обыкновенная тоска, проистекавшая откуда-то из недр его души, как он полагал, он умудрялся закончить зарядку меньше чем за десять минут. Причем важно было не строгое соблюдение заведенного порядка, а просто выполнение физических упражнений, которые он заставлял себя делать даже тогда, когда был болен. Он вставал, хватал тренировочные штаны, натягивал футболку, которую носил минувшим днем, и для начала делал комплекс из девяти упражнений на растяжку, каждое выполняя на счет тридцать. Потом ложился на ковер в спальной и считал до ста пятидесяти, качая пресс, а после пятьдесят раз отжимался. И напоследок делал три упражнения на вдох-выдох. Потом шел на кухню, включал кофеварку и отправлялся в бар в конце улицы, где покупал газету и пачку сигарет. Вернувшись домой, наливал себе кофе, выходил на веранду, закуривал сигарету, открывал газету на спортивной странице и принимался за чтение. В тот момент, когда перед ним лежала раскрытая газета, ноздри щекотал горьковатый аромат кофе, а сам он делал первую затяжку, вдыхая ядреный табачный дым, все остальное отступало на второй план — мелкие неприятности, напасти, стрессы, треволнения минувшего или наступившего дня. В тот момент, пусть хотя бы только в тот момент, он был счастлив.

С детства Гектор усвоил, что единственный способ выпростаться из тисков засасывающего блаженства сна — это одним резким движением стряхнуть дремоту: заставить себя открыть глаза и стремительно встать с постели. Но в кои-то веки он вновь откинулся на подушку и стал вслушиваться в гулявшие по дому звуки, постепенно приводившие его в состояние полного пробуждения. На кухне Айша настроила стереосистему на радиостанцию FM, передававшую классическую музыку, и дом оглашала Девятая симфония Бетховена. Из гостиной неслись электронные писки и оловянное позвякиванье компьютерной игры. С минуту он лежал не шевелясь, потом откинул простыню и глянул на свое нагое тело. Поднял правую ногу, проследил, как она вновь бухнулась на кровать. Сегодня твой день, Гектор, сказал он себе, сегодня твой день. Он спрыгнул с кровати, надел красные шорты, через голову натянул спортивную майку, пошел в прилегающую к спальне ванную, где долго и громко мочился, потом выскочил на кухню. Там пахло кофе. Айша разбивала в сковороду яйца. Он чмокнул ее в шею. Выключил радио на середине крещендо.

— Вообще-то я слушаю.

Гектор просмотрел стопку компакт-дисков, неряшливо сложенных возле CD-плеера. Вытащил один из коробки, вставил его в проигрыватель. Нашел нужную песню и улыбнулся, когда раздались первые уверенные звуки трубы Луи Армстронга. Снова чмокнул жену в шею.

— Сегодня у нас в программе Сачмо[1], — шепнул он ей. — «Вест-Энд блюз».

Зарядку он делал неторопливо, отсчитывая до тридцати медленно, в такт своему размеренному дыханию. После каждого упражнения раскачивался, подстраиваясь под неспешный ритм чувственной джазовой музыки. Поднимаясь из положения лежа, каждый раз старался почувствовать напряжение мышц живота, а при каждом отжимании ощущал, как натягиваются его трицепсы и пекторальные мышцы. Сегодня он хотел быть в наилучшей физической форме. Хотел, чтобы тело было сильным, натренированным, в тонусе.

Закончив зарядку, он отер со лба пот, поднял рубашку с пола, куда бросил ее накануне вечером, и сунул ноги в сандалии:

— Что-нибудь нужно купить?

Айша рассмеялась:

— Ты похож на оборванца.

Сама она никогда не выходила из дома в домашней одежде или без макияжа. Хотя косметикой она мало пользовалась, и без того была хороша. Тем, в числе прочего, она и приглянулась ему когда-то. Его никогда не привлекали женщины, которые густо пудрились и ярко красили губы. Он считал, что это безнравственно, и, хотя сознавал весь нелепый консерватизм своей реакции, не мог заставить себя восхищаться чересчур накрашенной женщиной, даже самой красивой. Айша не нуждалась в косметике. Ее смуглая кожа была безупречно гладкой; на продолговатом худощавом лице с точеными чертами сияли большие, глубоко посаженные, чуть раскосые глаза.

Гектор глянул на свои сандалии и улыбнулся:

— Этот оборванец спрашивает: что-нибудь купить?

— Не-а, — мотнула она головой. — Если мне не изменяет память, ты вроде на рынок с утра собирался, да?

— Разве я отказываюсь?

Она бросила взгляд на настенные часы в кухне:

— Тогда поторопись.

Гектор раздраженно промолчал. Он не хотел суетиться сегодня утром. Хотел провести это утро неспешно и спокойно.



Он взял субботний номер газеты, бросил на прилавок десятидолларовую купюру. Мистер Лин уже потянулся за золотой пачкой легких сигарет «Питер Джексон», но Гектор остановил его:

— Нет, не эти. Сегодня я возьму «Питер Стайвезант Редз». В мягких пачках. Две. — Гектор убрал десятидолларовую купюру и выложил на прилавок двадцатку.

— Перешел на другие сигареты?

— Курю последний день, мистер Лин. Завтра бросаю.

— Молодец. — Старик улыбнулся ему. — Я выкуриваю всего три в день. Одну утром, вторую — после обеда и третью — когда закрываю лавку.

— Мне бы так. — Но последние пять лет он только и делал, что бросал и вновь начинал курить, давая себе слово выкуривать не более пяти сигарет в день. Почему бы нет? От пяти сигарет вреда большого нет. Но потом его рука сама собой тянулась за следующей сигаретой, потом за следующей — и так, пока пачка не пустела. Каждый раз. Он завидовал старому китайцу. Вот если б ему удалось остановиться на трех, четырех, пяти сигаретах в день. Увы, не получалось. Сигареты для него были как коварная возлюбленная. Полный благих намерений, он заливал пачку с сигаретами водой из-под крана и кидал ее в мусорное ведро. Чего только он не перепробовал, пытаясь избавиться от пагубной привычки: резко бросал курить, прибегал к гипнозу, никотиновым пластырям, жевал жвачку. И несколько дней, неделю, один раз даже целый месяц ему удавалось не поддаваться искушению. Но потом он украдкой выкуривал сигарету на работе, или в пабе, или после ужина и мгновенно возвращался в объятия своей жестокой возлюбленной. И месть ее была беспощадна. Он вновь поклонялся ей, не мог утро без нее пережить. Противостоять ее чарам было невозможно. Однажды воскресным утром, когда дети были у родителей, а они с Айшей неторопливо, с грациозной медлительностью предавались восхитительным радостям любви, он, сжимая ее в объятиях, прошептал: «Я люблю тебя, ты — мое счастье, моя отрада». Она повернулась и, глядя на него с сардонической усмешкой на губах, ответила: «Нет, не я. Твоя истинная любовь — табак, курево — твоя отрада».

Разразилась жуткая, изнуряющая ссора: несколько часов они орали друг на друга. Она обидела его, оскорбила его гордость. Особенно униженным он себя почувствовал, когда понял, что лишь лихорадочное выкуривание одной сигареты за другой позволяет ему не терять самообладания в споре. Он обвинил ее в лицемерии и ханжестве. Она в ответ вспылила, стала перечислять его слабости: лень, тщеславие, инертность, эгоизм, полное отсутствие силы воли. Ее слова глубоко ранили — именно потому, что она, он знал, была права.

И он решил порвать с курением. Теперь уж раз и навсегда. Айше он не потрудился сообщить о своем намерении: ее скептицизм был невыносим. Но курить он собирался бросить.

Утро выдалось теплым, и он, раздевшись до майки, сел с чашкой кофе за столик на веранде. Едва он закурил, на веранду выбежала Мелисса и с криком кинулась ему в объятия.

— Адам не дает мне играть, — ревела она. Гектор усадил дочь на колени, стал поглаживать ее по лицу. Дал ей наплакаться вволю. Господи, ну за что ему это, да еще сегодня утром? Он хочет покурить в тишине и покое. Покоя ему вечно недостает. Но он поиграл с волосами дочери, поцеловал ее в лоб, подождал, пока у нее иссякнут слезы. Затушил окурок. Мелисса смотрела, как рассеивается в воздухе дым.

— Ты зачем куришь, папа? Ведь от курения бывает рак.

Она, как попугай, повторяла предостережения, услышанные в школе. Его дети не могли бы без запинки рассказать таблицу умножения, зато знали, что курение может вызвать рак легких, а секс без презервативов чреват венерическими заболеваниями. Гектор едва сдержался, чтобы не пожурить дочь. Вместо этого взял ее на руки и понес в гостиную. Адам, увлеченный компьютерной игрой, не поднял головы.

Гектор сделал глубокий вдох. Ему хотелось дать подзатыльник маленькому лентяю, но он плюхнул дочь рядом с сыном и выхватил у него пульт-приставку для видеоигр:

— Теперь пусть сестренка поиграет.

— Она еще маленькая. Не умеет играть.

Крепко обхватив себя руками, Адам с вызовом смотрел на отца. Его рыхлый живот вываливался из пояса джинсов. Айша утверждала, что с возрастом он вытянется, похудеет, но Гектор в том сомневался. Мальчишка был помешан на экранах: не отползал от компьютера, от телевизора, от своей игровой приставки. Его неповоротливость бесила Гектора. Сам он всегда гордился своей внешностью, подтянутой фигурой; в школе он великолепно играл в футбол, плавал — еще лучше. Тучность сына вызывала у него брезгливость. Порой ему было стыдно появляться с Адамом на людях. Понимая, сколь возмутительны эти его мысли, он никогда ни с кем ими не делился. Но, сам того не желая, испытывал разочарование и постоянно отчитывал сына. Ну что ты все торчишь перед телевизором? Погода чудесная, иди поиграй на улице. Адам в ответ молчал, дулся, что еще больше выводило Гектора из себя. Ему приходилось прикусить губу, чтобы не оскорбить сына. Иногда в обращенном на него взгляде Адама сквозило столь мучительное недоумение, что Гектора охватывало сокрушительное чувство вины.

— Ну же, приятель, дай поиграть сестренке.

— Она все испортит.

— Не вредничай.

Мальчик бросил пульт на пол, неуклюже поднялся и ринулся в свою комнату, хлопнув за собой дверью.

Схватив отца за руку, Мелисса смотрела ему в след.

— Хочу играть. — Она вновь заплакала.

— Так играй.

— Я хочу играть с Адамом.

Гектор выудил сигарету из пачки, лежавшей в кармане:

— Конечно, ты тоже должна играть в видеоигры. Адам был не прав. Через несколько минут он придет и поиграет с тобой, вот увидишь.

Эти дежурные фразы он умышленно говорил монотонным, почти напевным голосом, словно читал детский стишок. Но успокоить Мелиссу было не так-то просто.

— Хочу играть с Адамом, — выла она, крепче стискивая руку отца.

Его первым инстинктивным порывом было оттолкнуть ее. Снедаемый чувством вины, он нежно погладил малышку по волосам, поцеловал ее в макушку:

— Хочешь пойти со мной на рынок?

Рев прекратился, но Мелисса еще не была готова признать свое поражение. Горестным взглядом она смотрела на дверь, за которой скрылся Адам.

Гектор высвободил свою руку из ее ладошки:

— Выбор за тобой, детка. Либо оставайся здесь и играй одна, либо пойдем со мной на рынок. Что лучше?

Девочка не отвечала.

— Ладно, — Гектор пожал плечами и сунул в рот сигарету. — Выбор за тобой.

Он зашагал на кухню. Вслед ему снова послышалось нытье.

Айша вытирала насухо руки. Она кивком указала на часы.

— Знаю, знаю. Просто хочу выкурить спокойно одну чертову сигарету.

Он думал, Айша тоже начнет упрекать его, но ее лицо расплылось в улыбке. Она чмокнула его в щеку:

— И кто виноват на этот раз?

— Адам. Разумеется, Адам.

Гектор сел на веранде и закурил. Он слышал, как Айша спокойно беседует с дочерью. Он знал, что она стоит на коленях рядом с Мелиссой и играет с ней в компьютерную игру. Он также знал, что скоро из своей комнаты выйдет Адам, сядет на диван и будет наблюдать, как играют мама с сестренкой. И уже через минуту дети будут играть вместе, а Айша потихоньку вернется на кухню. Он восхищался терпением жены. Сам он не мог похвастаться таким достоинством. Иногда он спрашивал себя: будут ли дети уважать его, когда станут старше, и, вообще, любят ли они его?



Конни его любила. Она сама ему говорила. Он знал, что она испытывала почти физическую боль, когда признавалась ему в любви; казалось, она давится словами. Ее страдания усугубляли его собственное чувство вины. Айша, конечно, часто говорила, что любит его, но всегда спокойно, равнодушно, словно изначально, с тех самых пор, как у них завязались отношения, она была уверена в том, что ее чувство взаимно. Но нельзя признаваться в любви бесстрастным тоном. Конни выпалила свое признание в ужасе, не зная, чего ждать в ответ, не веря в то, что за тем последует. Она не смела посмотреть ему в лицо и сразу же сунула в рот прядь волос. Он бережно вынул прядь из ее рта и поцеловал ее в губы. «Я тоже тебя люблю», — ответил он. И не солгал: он и в самом деле ее любил. Многие месяцы ни о чем другом думать не мог. Но признаться ей в любви не решался. Конни первая призналась ему в любви. Ей пришлось признаться первой.



— У тебя остался валиум[2]?

— Нет.

Он услышал упрек в ответе Айши и заметил, как она быстро глянула на часы.

— У меня куча времени.

— Зачем тебе валиум?

— Низачем. Просто хочу выпить одну таблетку. Чтобы снять напряжение перед барбекю.

Айша вдруг улыбнулась. Глаза ее заблестели, в них появился озорной огонек. Он затушил сигарету в пепельнице, прошел через стеклянные двери и сгреб жену в свои объятия.

— У меня куча времени, куча времени, — пропел он. Поцеловал пальцы ее левой руки, вдыхая острый пряный запах тмина и лайма.

Она поцеловала его в ответ, потом осторожно оттолкнула от себя:

— Значит, тебя это так сильно напрягает?

— Нет, что ты. — Конечно, он не особо жаждал весь субботний вечер разыгрывать из себя радушного хозяина, принимая в своем доме гостей — родственников, друзей и коллег по работе; конечно, он предпочел бы этот последний день перед тем, как начать жизнь без курения, посвятить самому себе. Но Айша сегодняшний небольшой прием рассматривала как знак благодарности за многочисленные приглашения на ужины и вечеринки. Айша считала, что они в долгу перед близкими и знакомыми. Гектор же не чувствовал, что чем-то им обязан. Но он был гостеприимный хозяин и понимал, сколь важен для жены этот прием. И всегда гордился тем, что они оба с уважением и терпимостью относились к общей родне.

— Я ничего не имею против, но хотел бы выпить валиум. На тот случай, если мама решит открутить мне сегодня яйца.

— Яйца она будет откручивать не тебе. — Взгляд Айши метнулся к часам. — Не знаю, успею ли съездить на работу за валиумом.

— Не беспокойся, я сам заеду на обратном пути, когда буду возвращаться с рынка.

Стоя в душе, в облаках поднимающегося пара, под струями теплой воды, падающей на его голову и плечи, он глянул на свое поджарое тело, на свой толстый вялый член и обругал себя. Сволочь, лживая скотина. И удивился, осознав, что произнес это вслух. Мерзкое чувство унижения пронзило все его существо. Он резко закрыл горячую воду. Ледяная вода, обжегшая его голову и плечи, не избавила его от угрызений совести. Даже в детстве он не умел притворяться и находить оправдание своим неблаговидным поступкам. Он знал, что валиум ему не нужен, что он завел речь об этом препарате лишь для того, чтобы увидеть Конни. Он мог бы просто проехать мимо клиники Айши и не зайти туда за таблетками. Мог, но знал, что не получится. Вытираясь влажным полотенцем, пахнущим мылом, им самим и его женой, он не смел поймать свой собственный взгляд в зеркале. Только в спальне, втирая в волосы мусс, решился он глянуть на свое отражение. Он увидел седину на висках и небритом подбородке, морщины в уголках рта. Также увидел, что подбородок у него по-прежнему твердый, волосы густые, а сам он выглядит моложе своих сорока трех лет.

Посвистывая, он поцеловал жену, схватил со стола на кухне список покупок и ключи от машины.

Едва он завел мотор, его оглушило ужасающее блеяние какой-то попсы. Он быстро переключил приемник на другую радиостанцию, передававшую хоть и не джаз, но спокойную благозвучную музыку. Накануне детей из школы забирала Айша, а она разрешала им выбирать музыкальную радиостанцию. Сам он никогда не позволял детям диктовать, какая музыка должна звучать в машине, и Айша часто подшучивала над его суровостью.

— Нет, — настаивал он. — Вот когда у них появится хоть какой-то вкус, тогда и будут слушать, что захотят.

— Ради бога, Гектор, они же дети. Какой у них может быть вкус?

— А я не допущу, чтобы они слушали новомодное дерьмо. Они потом сами мне за это спасибо скажут.

Это неизменно вызывало у Айши смех.



Автостоянка перед рынком была забита машинами, и он медленно петлял по узким проездам, пока не нашел свободное место. «Коммодор» — надежный, удобный и невзрачный — был своего рода компромиссом. В числе их прежних семейных автомобилей были ржавый «пежо» выпуска конца 60-х, у которого отсутствовал ручной тормоз (они избавились от этой машины сразу же после рождения Адама); прочный «Датсан 200В» выпуска 70-х годов, испустивший дух где-то между Кофс-Харбор[3] и Байрон-Бей[4], когда Адаму было шесть, а Мелисса еще и ходить-то толком не умела; и громоздкий «Крайслер Валиант», на вид крепкий и нерушимый, на нем они колесили туда-сюда по стране много раз, навещая родных Айши в Перте[5]. «Валиант» угнали два пьяных молодчика. Они врезались на нем в телефонную будку в Лалоре[6], потом облили салон бензином и подожгли. Гектор едва не расплакался, когда полиция сообщила ему об этом. Потом Айша заявила, что ее больше не интересуют автомобили старше десяти лет. Она хотела водить что-нибудь надежное и менее дорогое. Гектор неохотно уступил. Но он и по сей день грезил о новом «валианте». Впрочем, готов был согласиться на «ют» с двумя дверцами или на «холден» модели EJ.

Гектор потянулся на сиденье, опустил боковое стекло, закурил сигарету и вытащил список покупок. Айша, как всегда, проявила основательность и дотошность, указав точное количество нужных ей ингредиентов. Двадцать пять граммов зерен зеленого кардамона (она никогда не покупала специи в больших количествах, считая, что они слишком быстро запревают). Девятьсот граммов кальмаров (Гектор попросит килограмм; он никогда не округлял в меньшую сторону — только в большую). Четыре баклажана (европейских, а не азиатских, подчеркнула она в скобках). Гектор улыбнулся, читая список. Скрупулезность жены его порой раздражала, но он восхищался ее деловитостью и уважал ее умение сохранять спокойствие духа при любых обстоятельствах. Если б барбекю готовил он, это был бы настоящий хаос, в результате приведший бы к панике. Но Айша — воплощение организованности, и за это он был благодарен судьбе. Он знал, что без нее его жизнь развалилась бы на мелкие кусочки. Ее практичность и рассудительность действовали на него благоприятно — это он четко понимал. Своей невозмутимостью она мгновенно гасила его вспышки импульсивности. Это признавала даже его мать, которая поначалу с неодобрением восприняла его отношения с индианкой.

— Тебе повезло, что у тебя такая жена, — неоднократно говорила она ему по-гречески. — Бог знает, с какой бы цыганкой ты связал свою жизнь, если б не встретил ее. Ты совершенно не способен себя контролировать. Никогда не отдаешь себе отчет в собственных поступках.



Слова матери вновь пришли ему на ум, когда он, загрузив в багажник коробку с фруктами и овощами, направился в кулинарию. Впереди шла девушка в облегающих джинсах, соблазнительно обтягивающих ее маленькую попку. У нее были длинные прямые волосы, и Гектор предположил, что она — вьетнамка. Он медленно шел за ней. Шум и гвалт вокруг внезапно стихли; существовала только эта восхитительная попка, плавно покачивающаяся перед ним. Девушка резко свернула в булочную, и Гектор очнулся от своих фантазий. Ему захотелось в туалет.

Моя руки, он глянул в грязное зеркало и укоризненно покачал головой:

— Ты совершенно не способен себя контролировать.



Он сидел в машине возле клиники и курил, слушая Арта Блейки[7] и его оркестр «Мессенджерз». Пронзительная нестройная мелодия «Ночи в Тунисе» в исполнении духовых инструментов была заряжена чувственностью и несла успокоение. Когда его рука потянулась за третьей сигаретой, он внезапно выключил музыку, выскочил из машины и перешел через дорогу.

В приемной было полно народу. Сухопарая пожилая женщина крепко держала в руках картонную коробку, из которой раздавалось жалобное душераздирающее мяуканье. Две молодые женщины на диване листали журналы; у их ног сидел черный шпиц. Конни разговаривала по телефону. Когда он вошел, она натянуто улыбнулась ему и тут же отвернулась. Переключила очередного звонившего в режим ожидания и возобновила разговор.

— Я туда, — шепнул он ей, показав в сторону коридора.

Она кивнула. Он миновал закрытую дверь врачебного кабинета и вошел в процедурную. У него перехватывало дыхание, им владело волнение. Встречи с Конни всегда были трудными, приводили его в смятение. Казалось, годы зрелости слетели с него и он вновь превратился в косноязычного подростка. Но он также чувствовал, как при этом все его существо заполняют радость, глубокое удовлетворение, восхитительное тепло. В ее присутствии у него возникало ощущение, будто он из тени шагнул под лучи теплого бодрящего солнца. Сейчас, когда Конни не было рядом, мир казался холоднее. Она дарила ему счастье.

— Что ты здесь делаешь? — В ее вопросе не было раздражения. Она стояла скрестив на груди руки. Ее белокурые волосы были собраны на затылке в толстый хвостик.

— Что-то много у вас сегодня народу.

— По субботам всегда так.

Она подошла к рентгеновскому столу и стала собирать ворсинки корпии с голубой простыни, которой был накрыт аппарат. Из врачебного кабинета доносился собачий лай.

Конни отказывалась смотреть на него. Она не знала, как вести себя с ним, когда они были вместе на людях, отчего он остро сознавал, насколько она еще юна. В глаза ему сразу бросались прыщики слева под ее нижней губой, веснушки на носу, манера горбиться. Выпрямись, хотелось сказать ему, не стыдись своего роста.

— Айша попросила захватить валиум.

Когда он упомянул жену, Конни глянула на него и тут же засуетилась:

— Таблетки во врачебном кабинете.

— Я подожду, пока Брендан закончит с пациентом.

— Ничего, я принесу. — Она выскочила в коридор и вернулась с маленьким пластиковым пакетиком, в котором лежали пять таблеток. — Пока хватит?

— Конечно.

Забирая у Конни пакетик, Гектор пальцем нежно провел по ее запястью. Она отвела взгляд, но руки не отдернула.

— Дай, пожалуйста, сигарету? — Теперь она смотрела ему в лицо; ее пронизывающие синие глаза будто бросали ему вызов. Брендан был категорически против курения, и он не похвалил бы Гектора за то, что тот дал сигарету подростку. Хотя Конни была не подростком, а молодой женщиной. Казалось, она умышленно дерзит ему. Ее настойчивый требовательный взгляд возбуждал. Он дал ей сигарету. Конни открыла дверь на веранду, и он собрался последовать за ней.