И, продолжая звать, он вошел в смежную комнату, освещенную одной сальной свечей, оплывшей до такой степени, что она почти не давала никакого света.

– Печати в твоем паспорте.

— Татита14! — отозвался из ближайшей комнаты чей-то голос, и молодая женщина, которую мы уже видели спящей во всем своем наряде, появилась на пороге, потирая глаза.

– Точно, – сказал мальчик. Он нагнулся, чтобы подобрать упавший мяч, и положил все три на стол. – А могли бы мы перейти к мастерству тасовки карт? Я бы очень хотел научиться прятать нужные карты в ладони.

То была женщина лет двадцати двух или трех, не более, высокого роста, чрезвычайно стройная и грациозная в высшей степени, черты ее лица тонкие и прекрасные, как у античной статуи, казались еще краше от кроткого и умного выражения больших черных глаз и неуловимой прелести улыбки.

Лицо ее имело тот особый оттенок бледности, который свойственен людям, живущим главным образом чувством и сердцем, ее немного низкий лоб отличался, однако, очень красивой формой, а густые шелковистые черные волосы, еще рельефнее выделяли ее черты; чрезвычайно живые, блестящие черные глаза и тонкий изящный носик с подвижными ноздрями, немного большой рот с прекрасными зубами, постоянно мелькавшими между полуоткрытыми, прелестно очерченными губами, придавали ее лицу что-то капризное, прихотливое, своевольное, что как-то особенно шло ей. Это была дочь Росаса.

– Разумеется, – сказал Тео, доставая из кармана колоду карт и передавая ее ученику.

— Ты уже спала, не так ли? — приветствовал ее генерал, — Смотри, я на днях выдам тебя замуж за Вигуа, для того чтобы вы составили друг другу компанию и спали вместе. Мария-Хосефа пришла?

— Да, татита, она оставалась до половины одиннадцатого.

— А еще кто?

– А что касается перепродажи картин, – продолжил Александр, – они всегда стоят дороже вдали от места своего происхождения, именно поэтому мы всегда путешествовали из города в город. Продав одну картину, мы покупали другую и двигались дальше.

— Донья Паскуала и Паскуалита.

— С кем же они ушли?

– Вот оно что. – Тео покачал головой. – В жизни бы не догадался! Должно быть, тебе трудно было заводить друзей в постоянных переездах.

— Мансилья их провожал.

— И больше никого не было?

— Пиколет.

Александр пожал плечами. Он закончил тренироваться и хотел положить колоду ровной стопой обратно на стол.

— А-а!.. Carcaman!15 Он за тобой приударяет? Хм!

— Не за мной, а за вами, татита.

– А твоя мама? Она была домохозяйкой? – спросил Тео.

— А гринго16, этот еретик, не приходил?

— Нет, сеньор, у него нынче ночью музыкальный вечер, слушают какого-то замечательного пианиста.

Карты выпали из рук Александра и разлетелись по полу. Тео сел, чтобы помочь собрать колоду, и заметил, что ученик закрыл руками глаза.

— А кто его приглашенные?

— Все англичане, я полагаю.

– Я не хотел ронять их.

— Ну, в таком случае надо думать, что они теперь в самом отменном виде.

— Хотите кушать, татита?

– Я знаю, – ответил Тео, и вместе они собрали все карты и положили их на стол.

— Да, прикажи давать ужин.

Александр метался, не зная, раскусил ли его иллюзионист, но Тео молчал, а потому лучше было продолжить врать:

– Да, она была домохозяйкой. Слушайте, мне нужно идти, Марио наверняка заждался.

Донья Мануэла удалилась во внутренние покои, Росас присел на край своей кровати, снял сапоги, обутые на босую ногу, нагнулся, достал из-под кровати старые стоптанные туфли и, предварительно обтерев ноги, обулся, затем, запустив руку за пазуху, отстранил тонкой работы плотную кольчугу, доходившую до бедер, с видимым наслаждением стал почесываться. Более пяти минут он занимался этим делом с чрезвычайным усердием, получая полнейшее физическое наслаждение: видимо, это был грубый, неотесанный человек, державшийся, несмотря на свое высокое положение, привычек простолюдинов.

Их уроки продолжились и дальше, Тео объяснял устройства тысяч и тысяч трюков, а Александр схватывал все на лету с такой скоростью, какой и сам иллюзионист от него не ожидал. С радостью Тео наблюдал, как Александра из закрытого, уязвимого мальчика постепенно превращается в почти равного по мастерству самому Тео коллегу. Он хорошо читал других и прятал свои эмоции. У мальчика был настоящий талант видеть людей насквозь, отводить глаза и манипулировать предметами. Временами Тео даже задумывался, действительно ли у мальчика был дарованный Богом талант или все это было результатом жестокого жизненного опыта. Но откуда бы ни пришел этот талант, не имело значения, думал Тео после каждого урока. Александр присоединился к их труппе, и на плечи иллюзиониста легла ответственность превратить талантливого мальчика в профессионала.

Вскоре вернулась его дочь и объявила, что ужин подан.

* * *

Одним теплым апрельским утром в Милане Тео объявил, что они едут в город.

Действительно, в ближайшей комнате стол был уже накрыт: ужин генерала состоял из солидного куска жареного мяса, жареной утки, большого блюда пирожных со взбитыми сливками и блюда dulces, то есть сластей. Что же касается вин, то перед одним из приборов стояли две бутылки старого бордо.

– Как смотришь на то, чтобы мы заскочили в Музей естественной истории? Это рядом с Понте-Веккьо. Там должно быть очень занимательно, – предложил Тео, заглядывая через плечо Лены в список мест для посещения, которые он набросал.

Старая мулатка, давнишняя и единственная кухарка Росаса, стояла с блюдом в руках.

Александр, который упражнялся в фокусах в углу библиотеки, подошел и тоже заглянул в список.

Генерал пронзительным голосом позвал своего капеллана, который успел уже заснуть крепким сном, прислонясь спиной к стене кабинета его превосходительства, и затем сел за стол.

– Вы уходите?

— Хочешь жаркого? — спросил он у дочери, кладя себе на тарелку огромнейший кусок мяса.

– Да. Снег наконец растаял. – Лена протянула ему листок. – Куда бы ты сходил?

— Нет, татита.

Пробежав глазами по листу, он указал на строчку и спросил:

— Ну, так кушай утку.

И пока девушка, отделив крыло утки и скорее из приличия, чем из желания, принялась разрезать его, сам Росас с ненасытной жадностью уничтожал кусок за куском сочное мясо, не забывая при этом запивать большим стаканом вина.

– А это что?

— Садитесь к столу, ваше преподобие, — обратился Росас к Вигуа, пожиравшему глазами расставленные на столе блюда.

Он не заставил себя просить вторично.

– Планетарий. Там можно увидеть всю карту звездного неба в одном помещении. Уверен, вам понравится.

— Положи ему, Мануэла, — сказал генерал.

Девушка положила на тарелку котлету и передала ее мулату, который кинул на нее злобный взгляд, взгляд голодного зверя. Росас заметил этот взгляд.

Александр почесал затылок:

— Что с вами, падре Вигуа? — спросил он. — Почему вы с такой ненавистью смотрите на мою дочь?

– То есть в одной комнате будут все звезды?

— Она дала мне только кость, — отвечал ворчливо-плаксивым голосом мулат, запихивая в рот громадную краюху хлеба.

— Что это значит? Как же ты не заботишься о том, кто должен на днях благословить твой брачный союз со славным португальским идальго, сеньором доном Гомешем де Кастро, который подарил вчера два золотых его преподобию?! Это очень дурно с твоей стороны, Мануэла, встань и поди поцелуй у него руку, чтобы он простил тебя.

– Ты что, ни разу не был в планетарии? – удивилась Лена. Александр отрицательно покачал головой. Ее губы растянулись в улыбке, и она сказала: – Папа, я знаю, куда мы пойдем!

— Хорошо, завтра я поцелую руку у его преподобия! — улыбаясь ответила девушка.

— Нет, не завтра, а сейчас.

* * *

— Ну зачем, татита? — взмолилась донья Мануэла не то серьезно, не то шутя, как бы не понимая действительного намерения отца.

Миланский планетарий, как объяснил Тео, был крупнейшим в Италии, и едва они заплатили за билеты, Лена принялась с горящим любопытством в глазах ездить от одной звездной карты к другой.

— Мануэла, я приказываю тебе поцеловать руку у его преподобия.

— Нет! — решительно отказалась она.

– А где Александр?

— А я говорю, да.

— Ах, татита!

Прежде чем Тео успел пробежать взглядом по громкой толпе посетителей, запыхавшийся ученик сам выбежал к нему навстречу:

— Падре Вигуа, встаньте и пойдите поцелуйте ее прямо в губы.

– Это место просто потрясающее! Вы знали, что там весь потолок в звездах? – Он рукой указал на дальний проход.

Мулат послушно встал из-за стола, оторвал своими острыми зубами огромный кусок от своей котлеты и пошел обходить стол, Мануэла устремила на него свой взор, исполненный такого презрения, надменности и гнева, что эта безобразная масса не дерзнула подойти к ней ближе, если бы не присутствие грозного Росаса, который не терпел ослушания.

– Именно туда мы и хотели пройти, – ответил Тео. Все трое направились в соседний зал, а работник планетария на входе предупредил их, что шоу вот-вот начнется. Лена и Александр принялись обсуждать музей и делиться впечатлениями. Но прошло пять, затем десять, а после и пятнадцать минут, а шоу не начиналось.

Итак, мулат приблизился к девушке, которая, чувствуя свою беззащитность в этот момент, закрыла лицо руками, чтобы уберечь себя от оскверняющего поцелуя, которому ее насильственно подвергал отец.

– Папа, – Лена потянула Тео за рукав свитера. – А почему шоу не начинается?

Но маленькие ручки не могли защитить всей ее головы, и мулат, которому гораздо больше хотелось есть, чем целоваться, удовольствовался тем, что приложился своими жирными губами к волосам девушки.

– Не знаю, – сказал он и хмуро оглядел перешептывающихся работников планетария. В зал вошел полицейский. – Ждите здесь, я пойду разберусь, что происходит.

– Но ты пропустишь шоу, – сказала Лена, а свет начал потухать.

– Потом мне все расскажешь.

Лена хотела было окрикнуть папу, чтобы тот остался, но в это время ведущий объявил, какое из созвездий им предстоит увидеть. Оба ребенка затаив дыхание сидели в темноте, наблюдая за полотном на стене.

— Какая ж вы скотина, ваше преподобие! — воскликнул Росас, покатившись от смеха. — Разве так целуют женщин! А ты-то, ах ты лицемерка! Если бы то был красивый юноша, ты уж, наверное, не побрезговала бы им.

– Смотри! Орион! – Александр указал на созвездие.

С этими словами он налил и выпил еще стакан вина, между тем как дочь украдкой утирала слезы, вызванные досадой и гадливостью.

– Это слишком легко, – передразнила его Лена. – Найди-ка… Дельфина!

Генерал ел с таким аппетитом, который по истине делал честь его здоровому желудку и удивительной поместительности последнего, а также мощной организации этого человека, на которого умственные труды и заботы ни мало не влияли. Жареное мясо, утка, пирожные и сласти — все было уничтожено генералом и не было заметно, чтобы аппетит его превосходительства сколько-нибудь уменьшился; в то же время генерал не переставал шутить и разговаривать с Вигуа, которому он время от времени бросал на тарелку какой-нибудь кусок.

– Ты меня недооцениваешь, – ответил Александр, указывая на созвездие из пяти звезд прямо над ними.

– Ты слишком много знаешь о звездах для того, кто не ходил в нормальную школу. – Лена повернулась к другу, но в темноте не сумела разобрать выражение его лица.

Наконец он снова обратился к дочери, которая продолжала упорно хранить молчание, несмотря на то что, судя по игре ее подвижной физиономии, в головке ее роились тревожные мысли.

— Тебе был гадок этот поцелуй?

– То же могу сказать и о тебе.

— Могло ли быть иначе? — воскликнула она раздраженно, — вас, кажется, особенно забавляет унижать меня с самыми низкими тварями, — что из того, что он сумасшедший или идиот? Эусебио ведь тоже дурак и сумасшедший, а из-за него я стала посмешищем всего города, когда ему пришла дикая мысль обнять и поцеловать меня на улице и когда никто не посмел остановить его, потому что он дурак и шут губернатора.

— Да, это правда, но ведь ты знаешь также, что я приказал всыпать ему двадцать пять плетей и что он до будущей недели просидит в тюрьме.

– Мне приятно изучать небо, – произнесла она после минутного замешательства. Не получив ответа, она лишь крепче сжала подлокотники кресла, надеясь, что свет не включат. – Я не могу выйти на улицу сама и увидеть мир, но мои книги, телескоп и фотографии на стене позволяют почувствовать, будто мир сам пришел в мою комнату.

— Вот прекрасно! Что же, вы думаете, что, если вы так наказали его, мне можно забыть то дурацкое положение, в какое я была поставлена этим дураком?! Или же, если вы велели дать ему двадцать пять плетей, все перестанут судить и рядить обо мне и осыпать меня всякого рода насмешками?! Я понимаю, вы забавляетесь с этими шутами — ведь, они ваше единственное развлечение, — но те вольности, какие вы позволяете им со мной в вашем присутствии, делают их непочтительными ко мне везде, где бы я их ни встретила; я бы еще, пожалуй, согласилась равнодушно выслушивать то, что им вздумается говорить, но какое удовольствие вы можете находить в том, что они оскверняют меня своим прикосновением, которое меня так бесит и раздражает?

Александр было открыл рот, чтобы ответить, но включился свет; шоу закончилось, и зрители стали медленно расходиться, а на входе уже собралась группа туристов, готовых занять их места.

— То псы твои, которые к тебе ласкаются!

— Псы! — воскликнула донья Мануэла, гнев которой усиливался по мере того как досада, накипевшая у нее на сердце, вырывалась наружу словами. — Мои псы, говорите вы, они, по крайней мере, слушались бы меня! Собака была бы вам полезнее, чем это животное в человеческом образе, потому что собака могла бы защитить вас в случае того ужасного несчастья, которое мне все пророчат.

Лена сощурившись осмотрелась, но нигде не увидела отца.

Дона Мануэла смолкла. При последних словах дочери лицо Росаса омрачилось, но немного погодя он спросил совершенно спокойным голосом.

– Пошли, – позвал Александр, жестом зазывая ее с собой за вереницей людей, покидавших комнату.

– Мы не можем уйти сейчас. Папа сказал ждать его.

— А кто именно пророчит тебе это?

– Мы не можем.

Лена закусила нижнюю губу и с тревогой наблюдала, как зал пустел.

— Да все, решительно все, сеньор, — отвечала донья Мануэла, гнев которой успел уже пройти, — всякий, кто только приходит сюда, кажется, считает своим непременным долгом пугать меня разными заговорами и опасностями, которые вас окружают со всех сторон.

— На какую опасность они намекают?

– Все хорошо, мы подождем его на выходе. Твой папа не сможет пройти мимо него. – Александр шел впереди, а Лена нехотя следовала за нами. – Туда, – сказал он, заметив выход. Сады Индро Монтанелли, среди которых находился планетарий, начали зеленеть к весне, ранние тюльпаны уже проклюнулись в горшках, завязались тугие бутоны. Лена схватила жука со спинки кресла и протянула его Александру, когда тот сел на обвитую плющом каменную скамейку.

– Ты голоден?

— О, конечно, никто не говорит мне о том ни слова, никто не смеет говорить о войне и о политике, но все они говорят об унитариях как о людях, способных сделать в любое время неожиданный переворот и покуситься на вашу жизнь, все советуют мне не оставлять вас одного и самой запирать все двери и окна и все кончают тем, что предлагают мне свои услуги, что впрочем, может быть, никто не делает бескорыстно и от души.

– Чудовищно, – сказал он и расплылся в улыбке. Марио дал им с собой пасту на обед. Они быстро поели и запили все «Сан Пеллегрино».

— Почему ты так думаешь?

— Почему? Да неужели вы сами думаете, что эти Харридос, Торрес, Арана, Гария, что все эти люди, желая быть в хороших отношениях с вами и потому посещая наш дом, способны рискнуть для вас своей жизнью? Нет, если они и опасаются несчастья для вас, то вовсе не ради вас, а ради себя самих.

– Я столько знаю о ночном небе благодаря маме, – объяснил Александр. – Так как папа постоянно работал…

— Ты, может быть, и права, — спокойно заметил Росас, вертя тарелку, стоявшую перед ним, — но если унитарии не убьют меня в этом году, то уж в следующем году они; наверняка, не убьют меня. Однако ты свела разговор на другую тему, ты рассердилась за то, что его преподобие поцеловал тебя, я хочу, чтобы ты помирилась с ним. Отец Вигуа, — обратился он к мулату, пресерьезно занятому вылизыванием блюда dukes, — падре Вигуа, поцелуйте мою дочь дважды, чтобы она перестала сердиться и была вперед милостивее!

– Да уж, разбираться с картинами – дело нелегкое, – согласилась Лена.

— Нет, татита! — воскликнула девушка, поднявшись с места и с ужасом и омерзением глядя на это чудовищное существо, губы которого должны были коснуться ее уст под тем пустым предлогом, что малейшая воля ее отца, во что бы то ни стало, должна быть исполнена.

– Он всегда возвращался поздно, ужиная с клиентами. А мы с мамой проводили время вместе. Ее отец – мой дедушка – был астрономом из Германии.

— Поцелуйте же ее, падре!

– Вау, ты не врешь?

— Поцелуйте меня! — сказал мулат, подойдя к девушке.

— Нет, нет! — сказала она, быстро отстраняясь.

Александр кивнул, довольный, что Лена такого высокого мнения о ком-то из его семьи.

— Поцелуйте ее, падре! — крикнул Росас.

– Она научила меня всему, что знала сама. А знала она многое. Каждую ночь мы выходили гулять, и она рассказывала мне о Солнечной системе. Например, наименьшее расстояние от Земля до Меркурия 82 миллиона километров.

— Нет! Нет! — вскричала донья Мануэла с негодованием, отталкивая безобразного мулата.

– Что значит «наименьшее расстояние»?

Во время ее отчаянных усилий избежать объятий этого чудовища, подстрекаемого громко смеющимся Росасом Вигуа, во время упорной погони за девушкой, бледной, растрепанной, с непомерно расширившимися зрачками, все ускользавшей от своего преследователя, вдруг раздался топот по-видимому, довольно многочисленного отряда всадников, мчавшихся, насколько о том можно было судить по звуку, во весь опор.

– Планеты постоянно двигаются, – пояснил он. – Но даже когда они подходят к друг другу максимально близко, расстояние все равно измеряется миллионами километров.

По знаку Росаса и Вигуа, и Мануэла испуганно остановились как вкопанные.

Лена понимающе кивнула:

Таким образом бедная донья Мануэла оказалась освобожденной, по крайней мере на некоторое время, от ненавистного мулата и его непрошеных ласк и в душе возблагодарила Бога за это неожиданное вмешательство.

– Нужен очень быстрый космический корабль, чтобы долететь туда.

ГЛАВА VIII. Командир Китиньо

– А ты знала, что звезды – это карта? – улыбнулся Александр. – Куда бы ты ни хотела направиться в Европе, до любой точки можно добраться, просто ориентируясь по звездам. Но только если ты знаешь, как их читать. Я, например, знаю, – сказал он, допивая воду, а затем полез в рюкзак и вытащил оттуда разрезанное пополам миндальное пирожное. Одну половинку он положил на платочек и передал Лене.

Конский топот затих у дверей дома Росаса. Спустя минуту генерал знаком приказал дочери пойти узнать, кто прискакал сюда так поздно ночью. Девушка тотчас же вышла из кабинета, приглаживая на висках волосы и как бы желая этим жестом изгладить из своей памяти воспоминание о только что случившемся, чтобы не думать ни о чем другом, кроме как о безопасности своего отца.

— Кто это, Корвалан? — осведомилась она у адъютанта, попавшегося ей навстречу в коридоре.

– Вот интересно, какого это – суметь дойти до самого края Земли? – задумчиво спросила Лена, глядя на небо.

— Командир Китиньо, сеньорита.

– Этим летом я покажу тебе, что скажешь? – предложил он, откусывая кусок от своей половинки.

Тогда донья Мануэла вернулась вместе со стариком в ту комнату, в которой находился Росас.

Лена нерешительно улыбнулась: все-таки до лета еще так долго. К тому времени он мог уже устать от нее.

— Командир Китиньо! — произнес Корвалан, переступив порог.

Но видя перемену в настроении подруги, Александр тут же оговорился:

— Кто с ним?

– Но если не хочешь…

— Конвой.

— Я не об этом спрашиваю, вы думаете я глухой и не слыхал топота лошадей?

– Нет, – перебила она его. – Хочу, но…

— Он один.

— Пусть войдет.

– Но что?

Росас остался сидеть в конце стола перед остатками ужина, донья Мануэла села по правую его руку, обратясь спиной к дверям, в которые вышел адъютант. Падре Вигуа уселся в противоположном конце стола. Прислуга поставила на стол еще бутылку вина и по знаку хозяина вышла из комнаты.

Вскоре послышалось громкое бряцанье командирских шпор, а затем и сам знаменитый деятель федерации появился на пороге столовой со шляпой в руке, высокая тулья его мягкой громадной шляпы была обвита красным крепом официальным украшением по приказанию Росаса, как знаком траура по недавно скончавшейся супруге губернатора; на плечах у него было короткое синего сукна пончо, доходившее лишь до колен; его волосы, в беспорядке ниспадавшие ему на плечи, и темный цвет кожи, опаленной солнцем, придавали еще более страшное, неприятное выражение его мясистому круглому лицу, на которое, казалось, сам Бог положил отпечаток позорных преступлений, как вечное, неизгладимое клеймо.

– К тому моменту ты уже можешь устать от меня, – мягко произнесла Лена, опуская взгляд на пирожное.

— Входи, мой друг! — приветствовал его Росас, окинув его с головы до ног быстрым, как молния, испытующим взглядом.

— Предоброй ночи, с разрешения вашего превосходительства! — отвечал гость, низко раскланиваясь на пороге.

Александр рассмеялся. Он закинул последний кусок пирожного в рот и ответил:

— Входи, входи! Мануэла, подай же стул командиру, а ты, Корвалан, уходи вон!

– Вряд ли. Ты мой единственный настоящий друг.

Донья Мануэла придвинула к углу стола стул, так что командир очутился между ее отцом и ею самой.

Тугой от банкнот конверт, спрятанный в полу, тут же представился ему.

— Желаете вы выпить чего-нибудь?

– Но ты же все равно заведешь новых друзей. И тогда ты захочешь быть с ними, бегать, играть. Просто поверь мне, – сказала Лена. – Ты устанешь от меня. Все устают.

— Тысяча благодарностей, ваше превосходительство!

— Мануэла, налей ему вина!

– Клянусь, что никогда от тебя не устану! – торжественно заявил Александр, положив руку на сердце, а Лена захихикала. – Кроме того, я не могу показывать такие фокусы другим детям. – Он взял Ленино пирожное и побежал.

Когда девушка протянула руку к бутылке, командир проворно откинул за плечо свое пончо и, высвободив из-под него правую руку, взял со стола стакан, который поднес девушке с тем, чтобы она его наполнила.

– Эй! Живо отдай его! – закричала она и покатилась за убегающим другом, хохоча во весь голос. Когда она нагнала его, то Александр склонил перед ней колено и протянул лакомство:

Но когда девушка опустила глаза к стакану, который держал в своей руке гость, она вся внутренне содрогнулась и рука, державшая бутылку, так задрожала, что, наливая, она часть вина разлила на стол: рукав и рука Китиньо были в крови.

– Ваше Королевское Высочество, я нарекаю вас Королевой Марципана, страны, где все усыпано миндалем, а население объедается сладким.

Росас это заметил — луч радости осветил на мгновение обыкновенно мрачное и хмурое лицо диктатора, носившее на себе отпечаток какой-то таинственной, зловещей неподвижности.

Лена рассмеялась, взяла пирожное, откусила кусочек и отломила такой же другу. Александр принял подарок, поднялся, отряхнул колени и сел рядом с ней на скамеечку.

Донья Мануэла, побледнев, как мертвец, невольно откинулась назад и опустила испуганный и встревоженный взгляд.

— За здравие вашего превосходительства и доньи Мануэли! — сказал командир, встав из-за стола и низко раскланиваясь, и разом осушил стакан. А мулат тем временем старался дать понять разными жестами, движениями и гримасами, чтобы Мануэла взглянула на руки командира.

– Значит, договорились.

— Ну, что вы сделали? — спросил Росас с наигранным равнодушием, не отводя глаз от скатерти и как бы изучая ее рисунок.

— Согласно приказанию вашего превосходительства, я явился сюда, после того как исполнил то, что ваше превосходительство изволили приказать.

– Лена, Александр! Что вы тут делаете? – раздался в тишине обеспокоенный голос. Улыбка сошла с Лениного лица.

— Что я изволил приказать?

— Хм, — откашлялся Китиньо, — ваше превосходительство изволили поручить мне…

– Папа, я…

— Ах да, помню, я поручил вам делать объезд по Бахо. Кордова сообщал Викторике о каких-то людях, которые намеревались в эту ночь отправился в действующую армию дикого унитария Лаваля; как же, как же, помню теперь, что я предписывал вам немного приглядеть за этими людьми, так как Викторика, вы знаете, прекраснейший федералист, но вместе с тем он немного простоват и часто засыпает в самый важный момент.

— Хм, черт возьми! — пробормотал себе под нос командир.

– Я вам сказал ждать внутри! – проворчал Тео.

— Так что же, вы отправились на набережную?..

— Да, я отправился туда, предварительно сговорившись с Кордовой относительно того, что нам следовало делать.

– Но шоу закончилось, а мы просто играли… – Лена взглянула на платочек, где лежали остатки пирожного, но аппетит совсем пропал. Ей было нечего сказать: ни разу в жизни она не теряла счет времени и не нарушала наказов отца.

— Вы их нашли?

— Да они были вместе с Кордовой, и по его сигналу я их атаковал.

Тео сел около нее и, заметив страх в глазах, спросил:

— Вы захватили их, конечно, в плен и доставили сюда!

— Как, доставили сюда? Разве ваше превосходительство не помните, что изволили мне приказать?

– Тебе плохо?

— Хм, черт возьми! — прокашлял опять Китиньо.

— Уж так они мне надоели, что я просто не знаю, что с ними делать! До настоящего времени я относился к ним, как отец к блудным сынам своим: только арестовывал их, пробовал действовать на них увещаниями. Но они неисправимы. Я считаю, что федералисты должны были бы принять это дело лично на себя, так как в том случае, если Лаваль одержит верх, беда обрушится прежде всего на них.

– Все в порядке. Почему ты продолжаешь относиться ко мне, как к больной? Я уже выросла! – Лена скрестила руки на груди. Ей было так весело с Александром! Зачем все портить? Но когда она подняла глаза на отца, то заметила, сколько боли сквозило в них. Она тяжко вздохнула: как бы сильно он ни опекал ее, все это было продиктовано любовью.

— Caray17! Трудно ожидать, чтобы он мог восторжествовать,

– Это моя ошибка, – вмешался Александр. – Нам сказали выходить, и я повел Лену на улицу, чтобы вы могли увидеть нас сразу у выхода в сад.

— Право, мне оказали бы громадную услугу, если бы у меня отняли власть, и если я не отказываюсь от нее, то только потому, что все вы заставляете меня оставаться у кормила и держать его в своих руках.

– Вот только основной выход в сад там. – Тео указал на большие ворота, а затем посмотрел на дочь. – Могли бы и догадаться. А теперь пошли, они закрывают планетарий.

— Ваше превосходительство — отец всей федерации.

Лена глянула на толпу полицейских, которая стояла около входа.

— Как я вам говорю, вы все должны мне помогать. Делайте что хотите с этими дикими унитариями, которые не страшатся тюрьмы, но только знайте, что если они восторжествуют, то расстреляют вас.

– Что происходит? – спросила она, когда они оказались на узком тротуаре между дорогой и садом.

— Они не могут восторжествовать.

– Один из экспонатов пропал, – объяснил Тео.

– Боже мой! – воскликнула Лена. – Надеюсь, они найдут его.

— Я говорю вам все это, с тем чтобы вы передали мои слова и остальным моим друзьям. Скажите, их было много сегодня?

Шедший позади них Александр запустил руку в карман и оглянулся через плечо на толпу полицейских у главных ворот.

– Да, – сказал он. – Надеюсь, найдут.

— Их было пятеро.

Глава десятая

— Что же, отбили вы им охоту возобновить свою попытку?

Тур закончился лишь в конце августа. Тогда Тео и удивил Александра внезапным предложением поехать с ними в Салоники. Он переживал, что два месяца ожидания в доме Хораса в Лондоне могут негативно сказаться на нем.

— Их на тележке отвезли в полицейское управление. Кордова уверил меня, что таково было распоряжение начальника.

Накануне того дня, когда они отправились на станцию Виктория, Тео и Александр зашли в кабинет к Хорасу. Он сидел за своим столом, одетый в помпезный костюм для выступлений. Александр даже представить не мог, насколько жарко должно было быть в таком костюме летом.

– Ты здесь из-за нашей договоренности? – Хорас сложил руки на животе.

— Мне очень жаль, что так случилось, вот до чего эти люди себя доводят! В сущности, вы правы, потому что, повторяю вам еще раз, если им удастся взять верх, то они расстреляют вас.

— Ну уж во всяком случае не эти, — злорадно засмеялся Китиньо.

Тео кивнул и велел Александру помолчать. Все-таки работая с Хорасом больше десяти лет, иллюзионист понимал его, как никто другой, а вот его ученик пока еще не так хорошо знал директора.

— Как, разве вы их так серьезно ранили?

– Я бы хотел удостовериться, что он сумеет продолжить работать с нами.

Хорас поднял руку, жестом призывая замолчать.

— По горлу, да, довольно серьезно.

– Я достаточно долго наблюдал за ним. Его координация и манера выступлений еще не совершенны, но он быстро учится. Сколько еще продлится его обучение, прежде чем он сможет проделывать те же трюки, что и ты? – спросил Хорас, понимая, что настоящие деньги приносили самые трудные и дорогостоящие фокусы, которые так хорошо умел исполнять Тео.

– Как минимум следующий год. Но он уже готовый иллюзионист, если учесть быстроту его рук и умение читать аудиторию. – Тео и сам неплохо читал людей, но навыки, которыми обладал Александр, иначе как природным даром назвать было нельзя.

— Вы не видали, были ли при них какие-нибудь бумаги? — поспешно спросил Росас, будучи уже не в силах сохранять долее эту личину лицемерия, и в чертах его теперь с удивительной яркостью отразилась злобная радость удовлетворенной мести.

– И что ты предлагаешь? Устроить сеанс телепатии? – Хорас обмакнул перо в чернильницу, с неприятным звуком процарапав по ее дну. – Такая мелочь никому особенно не нужна, ты и сам понимаешь.

– Но это не мелочь.

— Ни при одном из четырех не найдено было решительно никаких документов.

– Тебе не нужно убеждать меня в ценности мальчика, я и так увидел, что он чего-то да стоит.

— Из четырех? Но вы только что говорили, что их было пятеро!

– То, что вытворяет он, даже я не в силах понять.

Хорас хохотнул. Он никогда и не пытался понять, как делаются трюки в его цирке.

— Да, сеньор, но так как один успел бежать…

– Мне не нужны объяснения. – Он откинулся на спинку кресла. – Ты же знаешь, это магия. – Хорас перевел взгляд на Александра, тихо стоящего в углу. – А теперь скажи нам, парень: ты же не можешь знать о тех вещах, о которых мы тебе не рассказывали, верно?

— Как бежать! — воскликнул Росас, вдруг выпрямляясь на своем стуле и метнув гневный взгляд в сторону своего приспешника.

Александр промолчал. Он понимал, что лучше всего отмалчиваться. Он, конечно, не мог знать, что в детстве директора самого травили ровесники, а «Мир чудес» был его способом самоутвердиться. Ощущение неуверенности буквально сочилось из Хораса, и это было очевидно даже не самым проницательным людям.

Тот, как бы пораженный этим зловещим приковывающим взглядом, опустил глаза, весь дрожа от страха перед этой дьявольской, непреклонной волей.

– Ты отличаешься от других детей, ведь твоя мать не позаботилась о том, чтобы правильно воспитать тебя, – фальшивым голосом изрек Хорас.

— Да, он бежал этот последний, ваше превосходительство, — пробормотал нетвердым голосом Китиньо.

Александр продолжал стоять в углу, пытаясь подавить гнев. Говорить плохо о нем – еще куда ни шло, но вот произносить гадости о его матери – непростительно. Он нахмурился и сжал кулаки, но первый удар нанес словами.

— Кто? Кто же он такой, этот?

– Вашу бабушку звали Эстер, – спокойно начал он.

— Я не знаю, кто он был.

– Что ты сказал? – переспросил Хорас, а ухмылка исчезла с его лица.

— Так кто же это знает?

— Кордова должен знать.

– Вашу бабушку звали Эстер, и для вас она была самым важным человеком в жизни.

— Где же Кордова?!

— Я его не видал после того, как он нам подал условленный сигнал.

– Разумеется, ты мог подслушать это где угодно, – непринужденно бросил Хорас, внутренне напрягаясь.

— Но как он мог бежать, этот унитарий?

— Я не знаю… но расскажу вашему превосходительству… что, когда мы атаковали их, один бросился бежать по направлению к городу… несколько солдат кинулись за ним… они спешились, чтобы схватить его, но, говорят, он имел при себе шпагу, которой и уложил троих солдат… а затем, говорят, что к нему подоспели на помощь… это случилось там… по близости от дома английского консула.

Александр между тем продолжал:

— У дома консула?

— Да, там по близости.

– Эстер умерла где-то между Неаполем и Палермо, а вы так и не съездили проститься с ней, так и не показали ей свое творение. А еще вы опасаетесь, что она будет преследовать вас вечно.

— Ну хорошо, — а затем?

— Один из моих солдат явился донести мне об этом, я разослал за ним в погоню и на розыски людей по всем направлениям… но я не видал, как он бежал.

– Достаточно! – Хорас поднялся из-за стола и взял мальчишку за ворот. – Да как ты смеешь?! Тебе-то какое дело, кто мои родственники?

— А почему вы этого не видали? — воскликнул Росас громовым голосом, обдавая несчастного бандита страшными молниями своего гневного взгляда. Лицо Китиньо выражало приниженность и страх хищного зверя перед своим укротителем.

— Я резал в это время горло другим! — робко ответил он, не решаясь поднять глаз на своего повелителя.

– Хорас, хватит. Он не сделал ничего плохого, – вмешался Тео, пытаясь разнять их.

В это время Вигуа, который в продолжение всего этого страшного диалога постепенно отодвигался со своим стулом от стола, при последних ужасных словах вдруг сделал вместе со своим стулом такой скачок назад, что чуть было не размозжил себе затылка об стену, а донья Мануэла сидела неподвижная и бледная, как мраморное изваяние, не смея поднять глаз из страха увидеть или окровавленные руки убийцы или же страшный, вселяющий ужас взгляд отца.

Удар спинки стула мулата о стенку заставил Росаса обернуться в ту сторону, причем взгляд его скользнул по лицу дочери. Этого пустяка было уже достаточно, чтобы дать совершенно другой оборот мыслям генерала, которые в зависимости от обстоятельств менялись буквально в одно мгновение ока.