— Вы, конечно, знаете, друг мой, — заметил тогда комендант графу де Виллье, — что графиня де Малеваль, изменившая своей родине для того, чтобы стать шпионкой наших врагов, декретом губернатора Новой Франции объявлена вне закона. Эта женщина принесла нам страшный вред. Я не знаю и не хочу знать причин, побудивших ее нас предать, но остервенение ее против всего того, что может называться французским, беспримерно… Желаю ей, чтобы она не попала в наши руки! Я буду вынужден ее повесить, а этого мне бы, признаюсь вам очень не хотелось.

Я смотрел на изображение Клэр в своем мобильнике, и все мои смятения и сомнения уносились прочь, хотелось думать только о ней и не тревожить призраков прошлого. Выключив двигатель, я вышел из машины и наконец-то хорошенько осмотрел здание, у которого остановился. Оно оказалось больше, чем мне представлялось, и снаружи выглядело превосходно. Сквозь переднюю витрину я увидел Лиз, находившуюся, должно быть, на своей половине магазина, а потому, обойдя машину, я направился прямо к входной двери. Только я сделал несколько шагов по дорожке и встал как вкопанный: прямо на меня летел маленький мальчишка, размахивая руками-ногами так, что места свободного не оставалось.

— Повесить женщину! — попробовал протестовать капитан, чувствуя, что он краснеет.

– Гэвин, а ну кондехай взад!

— Женщина бывает часто опаснее мужчины, друг мой; кроме того, я получил на этот счет определенное приказание от г Меннесвиля и, если это случится, я не колеблясь исполню свой долг.

Моя рука непроизвольно взметнулась, и я ухватил мальчишку сзади за рубаху, прервав его попытку вырваться на волю. Ко мне уже трусил какой-то мужчина лет пятидесяти на вид.

Граф де Виллье отвернулся, чтобы скрыть свое замешательство.

– Уф, спасибо, что остановили его, – сказал он, глядя на мальчика сверху вниз с такой суровостью на лице, что я бы съежился, обратись его взгляд на меня. Я отпустил рубашку – теперь маленькому беглецу никуда не убежать: попался.

— Интересно знать, — продолжал г де Контркер, — какие еще известия принесли вы нам?

– Гэвин, сколько раз тебе говорить, что нельзя нестись как угорелому, как только выйдешь из машины? Ты должен взять меня за руку.

Малыш пожал плечами:

— Когда англичане узнали, что им грозит нападение, они отправили четырех курьеров по четырем различным дорогам, причем каждый из них нес губернатору Виргинии просьбу о скорейшей присылке подкреплении людьми, провизией и боевыми припасами

– Не знаю. Пуоста я поспесил докондехать до лавки с морррозеным, пока оно все не рррастает.

— Черт возьми! Но ведь все это очень печально! — сказал г. де Контркер.

Я прикрыл рот ладонью, пряча улыбку. А сообррражалка у этого сорванца работает! Бедный дядька-сопровождающий только глаза на него сурово вытаращил и вздохнул.

— Да, если бы эти курьеры исполнили возложенное на них поручение, — продолжал Изгнанник с оттенком иронии, — но, по странному стечению обстоятельств, все четверо попали в руки наших индейских лесных бродяг и депеши их погибли вместе с ними.

– Хотите оставаться в здравом рассудке – не заводите детей, – посоветовал он мне, прежде чем взять мальца за руку и пойти дальше.

— Вот это немного лучше!

— Это еще не все: в форте чувствуется недостаток как в провианте, так и в боевых припасах; между прочим, порох попорчен, самое оружие тоже в довольно плохом состоянии; кроме того, что бы они ни говорили, а эти герои боятся нашего появления

– Спасибо за совет! – крикнул я им вслед, когда большой и маленький уже входили в соседнюю лавку с мороженым.

— Так что? — сказал капитан.

— Так что я убежден, что если напасть на них быстро и в особенности с сильным отрядом, они не устоят против натиска наших войск и будут разбиты

Тут Лиз заметила меня в окно и открыла дверь:

— Браво! — вскричал капитан. — Я и сам думаю точно так же Мы отправляемся сегодня же вечером! Жан-Поль, когда вы закончите с комендантом, будьте настолько добры дойти до моей комнаты, мне хочется с вами поговорить.

– Доброе утро! – радостно приветствовала она, когда я вошел.

— Сейчас, если хотите; мне больше нечего говорить и, если только господин комендант во мне не нуждается.

Куда ни глянь, всюду нижнее белье: висящие на вешалках и разложенные на столах бюстгальтеры, трусики и всякое прочее в оборочках и кружавчиках. Сразу захотелось припрятать мужское достоинство подальше: пусть себе не шевелится и в глубь тела куда-нибудь прячется. Я не против посрывать с какой-нибудь прелестницы всю эту экипировку, но стоять посреди зала в окружении этой мишуры – тут есть отчего сбрендить и начать искать свое женское начало.

— Нисколько, вы совершенно свободны. Итак, до вечера, господа Затем г де Контркер проводил своих посетителей до дверей кабинета.

Етит твою, это еще ЧТО?

Жан-Поль последовал за капитаном.

– А это маска-уздечка, Картер. Как я понимаю, тебя садомазохизм не привлекает? Напрасно. Сейчас это очень модное направление. Сколько оттенков серого, ты знаешь? – на полном серьезе спросила Лиз, перехватив мой взгляд.

У двери своей комнаты граф де Виллье застал Золотую Ветвь, которому отдал приказание никого к себе не впускать; потом, затворив дверь и предложив стул Изгнаннику, он тотчас же вступил с ним в разговор, как человек, который спешит покончить с делом, гнетущим ему сердце

– Э-э, я… хм…

— Милостивый государь, — сказал он Изгнаннику, — я не знаю кто вы такой, но я этого у вас и не спрашиваю, это меня даже почти и не интересует. Но с тех пор, как случай свел нас друг с другом, вы всегда являлись ко мне на помощь и при этом проявляли такую преданность, которой я с вашей стороны ничем не заслуживаю и которую не знаю, чему и приписать.

Чего это тут вдруг так жарко стало?

— Виноват, капитан, восстановите, пожалуйста, факты Мы в первый раз встретились с вами в ту минуту, когда вы спасли мне жизнь.

– Ты когда-нибудь свою партнершу связывал? Хлыстами, плетями пользовался? Анальными играми тешился? А секс втроем пробовал? Как, по-твоему, приятнее: доминировать или подчиняться? Жертва, когда ты последний раз проверялся на венерические заболевания?

— Согласен, — сказал капитан, улыбаясь, — но так как вы с тех пор успели оказать мне такую же услугу, значит, мы с вами квиты.

– Что?! То есть я…

— Может быть… Продолжайте.

– Сколько у тебя было половых партнеров за последние пять лет? Осуждался ли ты за сексуальные преступления против человека, животного или растения?

— У меня есть к вам просьба, от которой зависит счастье моей жизни. Я честно иду к цели: я люблю вашу дочь!

– ЭЛИЗАБЕТ!

— Я это знаю, — отвечал Изгнанник совершенно серьезно, — она мне это говорила. Впрочем, я это заметил и сам.

Уф, слава богу. Кажется, я никогда так не радовался, заслышав голос Клэр.

— Ни в ее, ни в мои интересы не входило хранить от вас в тайне эту любовь; она скромна и совершенно искренна. Я происхожу из старинной и почетной семьи.

– Учти, я с тебя глаз не спускаю, – шепнула Лиз, оглядывая меня сверху донизу и поочередно указывая растопыренными указательным пальцем и мизинцем на свои глаза, потом на мои.

— Я знаю вашу семью. Да, я ее знаю, — добавил Изгнанник, вздыхая.

— Как?! — вскричал удивленный граф.

– Заметил и вполне оценил, – негромко бросил я, проходя мимо нее к проходу за кассой, где в данный момент, подбоченившись, стояла Клэр. Она пробовала испепелить Лиз взглядом и так увлеклась, что не заметила, как я подошел. Невероятно, но она казалась мне еще прекраснее, чем в прошлый раз. Может, это оттого, что теперь я знал ее куда лучше прежнего? Волосы у нее были собраны вверх в небрежный хвостик, светло-каштановые прядки свешивались вокруг лица. Я заметил пятно от муки или сахарной пудры у нее на щеке: захотелось смахнуть его. Моя плоть напряглась, стоило только мне подумать о вкусе ее кожи.

— Как и все, — поспешил ответить отец Анжелы с деланым равнодушием.

– А с тобой, Лиз, я разберусь позже, – пригрозила Клэр.

— Я прошу у вас руки вашей дочери.

– Сделай одолжение, закрой варежку и уноси отсюда свою крутую попочку на кухню, где тебе и положено быть, чревоугодница!

— А вы знаете, какое мне здесь дали прозвище?

Клэр глаза закатила и дернула головой.

— Мне до этого нет дела. Вы человек сердечный, прямой и честный; г. де Контркер питает к вам большое уважение. Если вы и совершили какой-нибудь проступок-это касается только одного вас… Если с вами случилось какое-нибудь несчастье, я могу только вас жалеть. Мы не в Европе. Здесь человека уважают только за то, каков он есть на самом деле. Ваша дочь ангел, я люблю ее и прошу у вас ее руки.

— Вы твердо решились, граф де Виллье?

– Пойдем, я покажу тебе свое место в магазине.

— Да.

И она взяла меня за руку, словно естественнее этого жеста ничего на свете быть не могло. Когда я почувствовал прикосновение ее кожи, то с трудом смог заставить ноги пошевелиться. Хотелось просто стоять и любоваться ею. Клэр улыбнулась мне, повернулась и мягко потянула меня за собой. Мы шли через склад магазина Лиз, и я изо всех сил старался не потянуться и не ухватить Клэр за талию. Она опять надела джинсы! Эту красотку в джинсах следовало бы объявить вне закона. Когда ее аппетитную попку обтягивали джинсы, мой мозг отказывался работать.

— И вы никогда не сделаете мне ни одного вопроса о моем имени или о моем прошлом? — спросил Изгнанник, как бы нарочно растягивая слова.

– А вот и моя половина «Соблазна и сладостей», – горделиво произнесла Клэр, когда мы вышли из склада Лиз и оказались на кухне. Все еще держа меня за руку, она провела меня по периметру своей кухни, все показывая и обо всем рассказывая. Если в магазине у Лиз все было в темных тонах и роскошных тканях, то на половине Клэр было светло, много воздуха и все в ярких красках. Три приоконные стены она выкрасила в светлый цвет шампанского, а четвертую – в нежный пепельно-розовый. Сразу за прилавком стена шла от потолка ровно настолько, чтобы на ней уместились три большие доски, на которых мелом было выписано все, что могла предложить кондитерская, и указаны цены. Ниже досок стена заканчивалась, и можно было заглянуть прямо в кухню. По всему помещению висели и стояли картинки в рамках, изображающие разнообразную выпечку и сладости с высказываниями, имевшими отношение к бизнесу Клэр. На одной стене висела окрашенная в коричневое с розовым деревянная вывеска, гласившая: «На деньги не купишь счастья, но на них можно купить шоколад, что, в общем-то, то же самое». А на другой, желтой с коричневым, висевшей у двери, было выписано: «Сбалансированная диета – это по пышке в руках: и в той, и в этой». Уж не говоря о теплой, манящей атмосфере, один только аромат тут настраивал тебя на позитивный взгляд на мир. Впервые запах шоколада не тревожил меня, как обычно. Может, оттого, что Клэр стояла совсем близко, и я ни о чем другом думать не мог, как о том, чтоб ощутить ее вкус. Желанный и живой, а не эфемерный вкус разочарования, которое преследовало меня, как запах горького шоколада. Я придвинулся к ней на шаг, заметив про себя, что она не отодвинулась и руки не отняла: добрый знак.

— Никогда!

– «Соблазн и сладости» – прикольное название. Наверное, куда больше подходит, чем какой-нибудь «Минет и выпечка».

Клэр нервно хохотнула, но не двинулась с места, где мы стояли, чуть касаясь друг друга. Так близко, что я видел, глаза у нее не просто влажно-карие. В них поблескивали крохотные золотые искорки, словно кто-то в эти глаза пригоршню сияния подбросил.

— Вы разрешите мне жить, как я хочу?

– Место выглядит потрясно, – сообщил я ей, еще на шаг продвигаясь в ее сторону, раздираемый желанием быть к ней как можно ближе. Приблизившись к ней вплотную, я скользнул ладонью в ее ладонь, и пальцы обеих наших рук переплелись. Клэр сглотнула, нервно облизала губы, но не двинулась с места.

– Спасибо, – тихо произнесла она, упершись взглядом прямо в мои губы.

— Сколько хотите.

Она что, не против, чтоб я ее поцеловал? Это мне следовало сделать? Запросто склониться и прижаться своими губами к ее губам? Почему я чувствую себя как двенадцатилетний несмышленыш? И как перестать задавать себе эти занудные вопросы?

Я сделал последний шаг: никакого расстояния меж нами уже не было. Выпустил ее руки, чтобы своими обвить ее, обхватить пониже поясницы и притянуть всем телом к себе. Ее руки разом уперлись мне в грудь, но она не оттолкнула меня. Положила мне руки на грудь и наконец-то посмотрела мне в глаза.

— Если так, граф де Виллье, я отдаю вам руку моей дочери Анжелы, но только помните, Анжелы, дочери Жан-Поля, Изгнанника.

Сердечное рукопожатие запечатлело этот странный договор. Граф сделал только еще один вопрос

– Тут приятно пахнет. Ты что готовила? – тихо спросил я, склоняя голову все ниже и все ближе к ее губам, благодарный, что она наконец-то оказалась в моих объятиях, и пораженный тем, как уютно она в них себя чувствовала.

— Я отправляюсь в экспедицию, которая должна иметь громадное значение в моей жизни. Я желаю, чтобы моя свадьба состоялась в форте Necessite как только я им овладею; у меня есть некоторые личные причины поступить таким образом.

– Н-ничего, – слегка заикнувшись, выговорила она. – Просто составляла список всего, что необходимо заказать, да расставляла муку по полкам.

— Я их угадываю. Говорите безбоязненно, я беру на себя все приготовления к свадьбе. В день взятия форта вы увидите нас, мою дочь и меня, а также и миссионера для совершения таинства брака.

Я застыл, мои губы едва не касались ее. Я ощутил на щеке ее дыхание… и заставил себя просчитать до десяти, чтобы не дать себе прижать ее к двери и самому не вжаться у нее между ног.

— Хорошо. До скорого свидания, отец!

— Не называйте меня так! — проговорил Жан-Поль, вздрагивая.

– Тут вроде как шоколадом пахнет, – прошептал я, поводя губами возле ее губ. От такой близости к ней я потерял всяческий контроль над собой. Две недели слышать один только ее голос было для меня мучительнейшей прелюдией на свете. Я поцеловал уголок ее рта, щеку и шею под самым ухом, глубоко вдыхая аромат ее кожи. Вся кровь бросилась мне в голову, и руки крепко сжали ее тонкую талию.

— Почему? — спросил с удивлением граф.

Тпру, опомнись!

— Вы мне обещали не задавать никаких вопросов.

— Это правда! Тогда по крайней мере, поцелуемся.

Изгнанник сделал движение, как бы желая заключить в объятия молодого человека, но затем отступил, обтер слезу и удалился.

Я чувствовал, как тяжко бьется сердце в ее груди, прижатой к моей, но только не от этого вся комната вдруг словно бы пошла кругом.

Вечером, в назначенный час, после смотра, сделанного капитаном, отряд покинул форт Дюкэн.

Такого не может быть. Какого, спрашивается, черта именно сейчас подсознание шутит со мной шутки? Я опять поцеловал ее в шею за ухом, только чтоб увериться, что я не теряю разум, и почувствовал, как Клэр содрогнулась в моих объятьях. Я опять глубоко вдохнул запах ее кожи, вороша носом мягкие прядки волос, лежавшие у нее на шее.

3 июля 1754 г., на рассвете, английские часовые, стоявшие на стенах форта Necessite, дали знать о появлении передовых французских разведчиков, и вскоре затем показался весь отряд, который шел, сомкнувшись в колонну, под прикрытием справа и слева индейских разведчиков.

Несмотря на проливной дождь, канадцы быстро шли, болтая и смеясь между собой и, по-видимому, вовсе не обращая внимания на форт, который виднелся впереди, всего в расстоянии пушечного выстрела. В крепости в ту же минуту забили тревогу, и каждый занял свое место на стенах форта.

Иисусе Христе, я совсем перестал владеть собой. Как же это возможно-то, чтоб от нее так пахло? Я стоял и просто-напросто вдыхал ее аромат в себя. Пять лет искал-искал такое, а оно прямо здесь, в моих объятьях. И буду я теперь выглядеть полным извращенцем, потому как это явление доконает меня. Мне необходимо знать, что это за запах. А вдруг это какой-нибудь лосьон или еще какая-нибудь примочка и Клэр – по странной, жутко искореженной прихоти судьбы – ею тоже пользуется? Как только тайна будет раскрыта, я смогу наконец-то раз и навсегда избавиться от этой навязчивой идеи.

Подойдя на довольно близкое расстояние, французы рассыпались вправо и влево, и через четверть часа форт был окружен со всех сторон.

– Наверное, это всего лишь я. От меня всегда вроде как шоколадом пахнет, – шептала она, скользя руками по моим плечам, обнимая ими шею, ласково перебирая пальцами мои волосы на затылке. Что-то в этом ощущении от ее пальцев, скользящих по затылку, было настолько знакомое, что теперь пришел мой черед содрогнуться.

Затем, точно по волшебству, нападающие вдруг исчезли; канадцы, отличные стрелки, засели за деревья и утесы.

«Ты ведь просто фразу из «Смертельного влечения» вспомнила? Это ж мой самый любимый фильм. А у меня, типа, слабость есть к ловким, разумным брюнеточкам».

Прежде чем подать сигнал к атаке, граф де Виллье отправил Бержэ в качестве парламентера предложить англичанам сдаться.

С минуту я ни вздохнуть, ни охнуть не мог: кусочки и обрывки прошлого с трудом пробивались и укладывались в сознании. Ее так приятно было держать в объятиях, словно бы они были ей как раз впору – или она уже побывала в них прежде…

Это предложение они не удостоили ответом.

Не надо, не будь дураком. Бесподобная Клэр, такая милая, красивая и прелестная девушка. Не путай ее с каким-то воспоминанием, в особенности сейчас – не надо.

Начальник отряда тотчас же отдал приказание немедленно начать битву.

«Ну, давай, разделай меня нежно мотопилой».

Мы не станем описывать этого сражения. Оно продолжалось десять часов под проливным дождем, который не прекращался ни на одну минуту.

«Спроси, какое у меня любимое кино».

Через десять часов ожесточенного боя французские стрелки принудили английскую артиллерию прекратить огонь.

Все было приготовлено к штурму. В ту минуту, когда тронулись в атаку штурмовые колонны, на укреплениях показалось белое знамя: неприятель соглашался на капитуляцию.

Прошлое, настоящее и глупые сны кружились в вихре моего сознания, пробиваясь на первое место. И совсем неожиданно вспомнилось, как я падаю поверх нее на какую-то непонятную кровать. Тело ее повсюду, где требовалось, было мягким, а кожа гладкой, и, касаясь их, я не мог насытиться. Она издала невероятные звуки, когда мой язык прошелся по коже ее шеи прямо под ухом. Вспомнилось, как туго я в нее проталкивался, как сжимал надрывно веки, до того у нее все было зажато и распалено, а мне не хотелось, чтобы у нас закончилось, даже не начавшись. Вспомнилось, как я медленно входил и выходил из нее, надеясь, что бог сделает это для нее приятным, потому что мне хотелось бы повторения, хотелось бы проделывать это вечно и только с ней. А на следующее утро я проснулся, вдыхая аромат шоколада, все еще исходивший от подушки и простыней, и в бессилии молился о том, чтоб удалось узнать, кто она такая.

У англичан было девяносто человек убитых или смертельно раненных и, кроме того, много солдат выбыло из строя вследствие легких ранений. Артиллерия не могла действовать. Дальнейшее сопротивление становилось невозможным. Майор Джордж Вашингтон лично отправился к французскому коменданту.

Я отпрянул от Клэр настолько, чтоб видеть ее лицо. Вглядывался в ее глаза, желая, чтобы все-все воспоминания вернулись ко мне и пропало бы у меня это ощущение ловушки, расставленной в паутине. Ее пальцы продолжали теребить мне волосы на затылке – и все сходилось в одну точку.

— Мы могли бы отомстить за убийство, — сказал граф де Виллье Вашингтону, который стоял перед ним бледный, но совершенно спокойный, — но мы не станем подражать вам.

– Какое у тебя любимое кино? – прошептал я.

Капитан согласился на предложенные ему условия капитуляции.

Затаил дыхание в ожидании ответа. Следил, как менялось выражение ее лица: довольное, озадаченное, обеспокоенное. Что ее обеспокоило? Простой вопрос. Если только не…

Она была подписана в восемь часов вечера.

Эта капитуляция начиналась следующими словами:

Ее взгляд заметался у меня между глазами, я видел, как она сдерживала слезы. Видя ее глаза такими блестящими и беспокойными, я дал волю памяти и почувствовал, что не могу дышать: комок встал в горле. Перед моими глазами совершенно отчетливо всплыла картинка: я лежу на ней и, не моргая, смотрю ей прямо в глаза, подтягиваю вверх ее ногу и кладу так, чтобы она обхватила мне бедро. Вспомнил, как, не сводя с нее глаз, протиснулся в нее и заставил себя остановиться, когда увидел, что она быстро смахнула слезы.

«Так как в наши намерения никогда не входило нарушать доброй гармонии, царившей между обоими дружественными государями, но только отомстить за убийство одного из наших офицеров, отправленного парламентером и сопровождавшего его конвоя» и т. д. и т. д.

Вспомнил звук ее затрудненного, словно от боли, дыхания, я даже спросил, в порядке ли она. Ответа так и не получил: она попросту застыла и повернула ко мне лицо с этими прекрасными блестящими карими глазами, притянула к себе мое лицо и страстно поцеловала. Лицо Клэр, глаза Клэр, тело Клэр…

Статья четвертая гласила следующее:

– «Смертельное влечение», – одними губами произнесла она.

«Так как в плену у англичан находятся один офицер, двое кадетов и, кроме того, люди, взятые ими в плен во время убийства господина де Жюмонвилля, то они обещают их немедленно освободить» и т. д.

Этот шепот перенес меня в настоящее. Что я мог? Стоял да завороженно пялился на нее, не в силах поверить в свое счастье. Ликование от того, что она в моих объятьях, ее дыхание на моем лице, переливы ее смеха, то, как краснела она от смущения, – все вспомнилось. Как мы заговорщицки подталкивали друг друга плечами, играя в пиво-понг, какими мягкими и податливыми были ее губы, когда я поцеловал в первый раз… это была она. Это была Клэр.

Затем капитуляция оканчивалась следующими словами:

«Составлена в двух экземплярах на одном из постов нашей блокады в день и год нижеозначенные. — Подписано: Джэймс Мэке, Джордж Вашингтон, Кулон де Виллье».

– Мое любимое кино – это «Смертельное влечение», – повторила она, ошибочно принимая мое ошеломленное молчание за слабость слуха. Она пристально глядела на меня, словно желая, чтобы я вспомнил. Надеясь, что до меня дойдет в конце концов, отчего они с Лиз вели себя так странно, когда встретили меня. Отчего она так нервничала из-за меня в тот вечер, когда мы заявились на ужин к Джиму и Лиз, отчего изо всех сил старалась не встречаться со мной глазами. Отчего все за столом повели себя так, будто увидели призрак, когда Дрю заговорил о девственнице. Отчего за время наших многочисленных телефонных разговоров в последние несколько недель она не очень-то охотно делилась сведениями о себе: я уже знал про нее все. Она уже всем поделилась со мной в ту ночь так много лет назад.

Отмщение было полное, возмездие блистательное: «виновный признавал лично своей подписью совершенное им преступление и был вынужден склониться перед великодушием человека, брата которого он так гнусно убил.

– Это ты, – прошептал я, поднимая руку и укрывая ладонью ее щеку. – Елы-палы.

Эта победа, достигнутая так быстро, стоила французам только двух человек убитых и семидесяти раненых.

У нее вырвался слезливый смешок, она закрыла глаза и ткнулась лбом мне в подбородок.

Едва капитуляция была подписана, как англичане, объятые необъяснимой паникой, бежали по всем направлениям и с такой поспешностью, что забыли даже захватить с собой знамя, которое и досталось победителям.

– О, слава богу, – произнесла она будто про себя, но вполне громко, чтобы я услышал.

На следующий день, на рассвете, французы заняли форт и расположились в нем.

Взяв ее за подбородок, я поднял ее лицо так, чтоб мог видеть его:

– Почему ты ничего не сказала? Думала, наверное, что я – полный засранец?

Графиня де Малеваль исчезла, не оставив следов; все поиски были бесполезными: никто ее не видел.

Клэр ухмыльнулась.

– Думала. Поначалу. Лиз хотела надрать тебе задницу.

Может быть, она воспользовалась беспорядком, наступившим вслед за капитуляцией, и бежала переодетой вместе с английским гарнизоном? Проверить это оказалось невозможным.

– Полагаю, до сих пор хочет, – невозмутимо бросил я.

Граф, может быть, преднамеренно предупрежденный г. де Контркером об опасности, грозившей графине, если, по несчастью, она попадет в руки французских властей, с помощью Бержэ придумал способ помочь ей бежать из форта. Единственное наказание, которое он хотел заставить ее перенести, заключалось в том, что она должна была присутствовать при его венчании с Анжелой и сделаться свидетельницей его счастья, — но и это мщение от него ускользало.

Клэр улыбнулась, и у меня ноги сделались ватными.

Около полудня, согласно обещанию, Изгнанник явился имеете с дочерью, их сопровождал миссионер.

– Честно говоря, я не знала, что и подумать, когда в первый раз увидела тебя, а ты ничего не сказал. Я посчитала, что ты – обычный засранец, у которого таким ночкам в колледже числа не было. Но после того, как Джим проболтался кое о чем, тобой рассказанном, Лиз довольно быстро сообразила, что ты, должно быть, в ту ночь просто напился в хлам, и где тебе было все обо мне запомнить. Я вообще, скажем для начала, до сих пор уживаюсь с представлением, что просто-напросто не очень-то западаю в память.

В одном из салонов все было приготовлено для предстоящей церемонии. Скромный алтарь был устроен посреди комнаты.

Она горько рассмеялась своим собственным словам: от такого удара по самомнению радости ей было немного.

Венчание было самое трогательное. Скромное и наивное дитя не смело верить своему счастью; она прятала, стыдливо и восторженно, с трогательной грацией, свое прелестное лицо на груди отца, который, несмотря на свою грубоватость, чувствовал себя растроганным, видя дочь такой счастливой Капитан, желая оказать внимание вождю гуронов и отблагодарить за многочисленные услуги, пригласил его быть в числе свидетелей. Время шло. Сахем не показывался.

– Даже не шути так. Ты хоть представляешь, как долго я тебя разыскивал? Каким свихнувшимся дуболомом считал меня Дрю, потому как я обнюхал все парфюмерные салоны, тщетно старался отыскать лосьон, пахнущий шоколадом, а ничто даже близко не подходило? Я уж начинал думать, будто выдумал тебя.

Вспомогательный отряд индейцев малодисциплинированных и совершенно незнакомых с обычаями войны между цивилизованными народами, видя бегущих англичан, пустился за ними в погоню; ни приказания, ни просьбы не могли их удержать, и вскоре все они покинули лагерь.

Снова притянув ее к себе, я уперся с нею лоб в лоб: боялся выпустить от страха, что она снова исчезнет. Как же только это на самом деле возможно? Дрю этому ни за что поверит. Я сам все еще не верю своему везению. Теперь, когда она была так близко, я чувствовал запах ее кожи безо всяких стараний, и губы мои сами собой растягивались в улыбку.

Капитан был сильно встревожен этим бегством, которое могло иметь очень серьезные последствия для побежденных; он послал несколько отрядов разыскать индейцев, и около трех часов пополудни краснокожие снова появились, под предводительством вождя, который поспешил отправиться в форт. Вождь шел гордой и в то же время веселой походкой и при этом с аффектацией указывал на десяток кровавых скальпов, висевших у него на поясе.

– Или ты в ту ночь не была такой же пьяной, как я, или у тебе просто чертовски хорошая память. Как, черт возьми, ты-то узнала меня? – спросил я.

Тщетно пытался Бержэ заставить его снять эти гнусные трофеи, мало подходящие к готовившейся церемонии.

Клэр уж было рот открыла, чтобы ответить, как вдруг дверь магазина распахнулась, мы оба повернулись, и она неожиданно быстро высвободилась из моих рук. В дверь влетел все тот же речистый мальчуган, и я рассмеялся, представив себе, что он опять утек от своего папаши.

— Это скальпы, снятые с янки, — отвечал упрямый индеец; — я должен их сохранить. Пусть мой брат посмотрит вот на этот, — добавил он, любезно указывая на один из них, — я никогда не думал, чтобы хоть один бледнолицый обладал такими прекрасными волосами!

– Мамочка! У меня есть морррозеное! – вопил он, бегом устремляясь прямо к нам.

И, поклонившись охотнику, он спокойно вошел в салон.

Я стоял с раскрытым ртом, глядя, как наклоняется Клэр, как подхватывает малыша, который бросился ей в объятия. Снизу она бросила на меня взгляд, полный самого безудержного ужаса.

Елы-палы. У нее ребенок. Я пять лет ее разыскивал, а она трах-бах и заимела ребенка. Вот уж действительно, жизнь полна сюрпризов!

Граф машинально бросил равнодушный взгляд на скальпы, которыми сахем так гордился и, вздрогнув, с ужасом отвернулся.

– Милая, этот сорванец в двух шагах от того, чтобы его посадили на детский поводок, какие продают в зоомагазине напротив. Или на строгий ошейник. Интересно, требуется разрешение на скрытое ношение чего-нибудь вроде тазера?[47]

Он узнал между ними великолепные волосы графини де Малеваль: несчастная пала под ножом свирепого индейца.

В дверь вошел тот самый папаша, с которым мы уже виделись, и я постарался не спасовать, пока тот шел к месту, где присела Клэр, все еще обнимавшая мальчишку. На лице у нее было такое выражение, будто ее подташнивает.

Брачное благословение было преподано.

У Клэр, значит, тяга на старичков. Дядечке этому явно под пятьдесят. Меня б на ее месте тоже тошнило. Это уж чересчур. Она дотрагивалась до его старых сморщенных яиц. Спорить могу: когда он кончает, с его старческого кончика срывается лишь клубочек дыма. Наконец дядечка перевел глаза на меня и оглядел с головы до ног.

— Вас удивляет мое дружеское отношение к вам, — сказал Изгнанник своему зятю после того, как было совершено венчание. — Один из ваших родственников исчез некогда в пустынях Нового Света. Ну! Предположите, что я сын этого человека, и полюбите меня немного в память об этом родственнике.

– А это еще кто? – спросил он, явно забыв по причине болезни Альцгеймера про нашу встречу всего несколько минут назад.

Сказав это, он пожал графу руку и ушел.

– Джордж! То-то мне недавно показалось, что я увидела, как подъехала ваша машина! – воскликнула Лиз, возникая на пороге со своей половины магазина, словно чертик из табакерки. И прямиком к Клэр, помогла той с пола подняться. Я уставился на аккуратно подстриженный затылок мужчины, поскольку подошла Лиз и тот отвернулся, чтобы обняться с ней. Твою мать, у него уж лысина пробивается.

Пока Изгнанник был жив, графу никогда не удавалось узнать от него более подробных сведений; за неимением лучшего, он был вынужден довольствоваться и этим.

Клэр то и дело переводила встревоженный взгляд со Старика Деда Мороза на меня и обратно. Я гадал, как он воспримет тот факт, что у нас с Клэр было кое-какое прошлое и почти все на мази всего за пять минут до того, как он явился сюда и помешал.

Много лет спустя, когда Изгнанник был уже убит в битве при Красивой реке, где, выражаясь словами самого Вашингтона, шестьсот канадцев постыдно побили две тысячи англичан, граф, которого ничто уже более не удерживало в Америке, собрался отплыть во Францию со своей очаровательной женой и сыном, родившемся у него незадолго перед тем.

– Я спал с твоей женой, – заявил я, принимая боксерскую стойку и глядя на него в упор сверху вниз.

В ту минуту, когда граф входил на палубу корабля, отплывающего в Европу, Бержэ остановил графа де Виллье и вручил ему пакет, запечатанный черным сургучом.

Все трое взрослых вытаращились на меня, даже не пытаясь скрыть непонимание на лицах.

— Что это такое, друг мой?

– Ты спаув с моей Булей? Она тебе читава скажку на ночь? Папа говолит, она хрррапит.

— От Жан-Поля, господин граф.

Джордж сделал шаг ко мне, и тут я, признаться, струхнул. Какие там ни старческие у него яйца, а я был уверен, задницу он мне надерет легко. Или угробит, устроив так, будто несчастный случай вышел.

— Когда же отдал он тебе этот пакет?

– Папа, – предостерегающе произнесла Клэр.

— В день вашей свадьбы, и поручил мне передать его вам как можно позднее, в день его смерти, или же в день вашего отъезда. Он умер, я ждал! Но вы уезжаете, вы покидаете нас навсегда, и я исполняю волю моего старого товарища.

— Благодарю!

Граф хотел распечатать письмо, но Бержэ его остановил.

— Вы прочтете это потом, когда меня больше здесь не будет!

Папа? Твою ж мать! Я и впрямь засранец. У меня словесное недержание на нервной почве. Клэр, рассказывая об отце, как-то ни разу не назвала его имени. Это и есть тот самый человек, который разбил морду назвавшему его Дедулей. А я только что сказал, что сплю с его женой. Да он попросту укокошит меня.

— Хорошо, мой милый Бержэ.

– Блин! Я не спал с вашей женой, сэр. Произошла ошибка.

Затем граф де Виллье снова возобновил попытку уговорить Бержэ отправиться в Европу.

Джордж перестал надвигаться на меня, и, будь у меня в голове мозги, я б тут же закрыл рот на замок. Увы, я явно был пьян в тот день, когда раздавались такие замки.

Канадский охотник упорно отказывался.

– Я перепутал, сэр. Хотел сказать, что я спал с вашей дочерью.

— Что я буду там делать? — отвечал он Анжеле, пожимавшей ему руки. — В ваших городах нет воздуха, нет неба; я задохнусь в узких улицах! Прощайте, друзья мои. Мне нужна пустыня и лес для того, чтобы жить, как мне хочется. Прощайте, господин Луи! Прощайте, графиня де Виллье… Прощайте, маленькая Анжела, будьте счастливы!

И, смахнув две позорные слезинки, медленно стекавшие по его загорелым щекам, он встряхнулся, вскинул ружье на плечо и направился большими шагами в лес, где скоро скрылся из виду.

Я слышал, как застонала Лиз, увидел, как изумленно открылся рот у Клэр.

Оставшись один, граф де Виллье распечатал письмо Изгнанника.

– Только это не то, о чем вы думаете, – быстренько прибавил я. – То есть мы оба были взаправду, по-настоящему очень пьяны, и я даже не знал, кто она такая… только вот минуту назад узнал.

Вот, то, что было в этом письме:

Боже ж мой, перестань. СТОП!

«Я ревновал! Не будьте же вы ревнивым только потому, что вы любите мою дочь! Я жил в том же свете, как и ваш отец, Луи… Ложное подозрение вложило нам оскорбление в уста и железо в руки. Я убил вашего отца, Луи! Вот почему я никогда не называл вас моим сыном! Это было моим наказанием. Я покинул свое отечество вследствие безумств юности. Я не имел твердости сделать мою дочь и вас несчастными, помешав вашему браку, хотя, может быть, мне и следовало бы это сделать.

Простите меня!

Одна бровь у Джорджа поползла вверх, и, клянусь, я слышал, как он хрустнул костяшками пальцев.

Я уношу эту ужасную тайну с собой в могилу. Анжела даже не знает своего настоящего имени. Вы можете сообщить ей это. Простите еще раз. Жан-Поль Изгнанник, герцог де Сент-Эрэм».

– Она пахнет шоколадом, и мне не нравится, когда меня отшлепывают, – продолжал мямлить я, впадая в панику.

— Что с тобой, Луи? — спросила Анжела, видя, что ее муж побледнел.

– Господи Иисусе… – буркнул Джордж, качая головой.

— Ничего, дитя мое, моя дорогая Анжела! — отвечал граф де Виллье, разрывая письмо и бросая кусочки в море.

Я заметил, как Клэр за спиной Джорджа чмокнула Лиз. Лиз же заходилась смехом. Ей, само собой, все это казалось забавным.

Канадские охотники упорно отстаивали независимость Новой Франции.

– Мне тоже не нравится, когда меня шлепают. Мамочка, ты ведь не будешь его отшлепывать, а?

После уступки Канады они отказались признать английское владычество.

– Да, мамочка, скажи нам. Собираешься ли ты отшлепать Картера за то, что он вел себя как плохой мальчик? – произнесла Лиз, великолепно подражая голосу Мэрилин Монро. В хаосе разразившейся бури я, сказать правду, не рассмотрел хорошенько мальца, которого держала Клэр. Он стоял спиной ко мне, только-только повернулся, а когда он мне под руку на улице попался, я и вовсе не обратил на него внимания. Клэр, чтобы чмокнуть Лиз, пришлось переместить парня из одной руки в другую. Теперь он смотрел прямо на меня. Мальчик был и в самом деле очень симпатичный. Но тут дивиться нечему: он был как две капли воды похож на нее. Вот только было в нем что-то…

Не желая гнуться под британским игом, они массами покинули свои деревни, покинули все, что имели.

Я склонил голову набок, и он сделал то же самое. Я понимал, что никто ни слова не произносит, но не мог понять… В глазах стало мутнеть и чернеть, я чувствовал, что вот-вот отключусь. У мальчика были мои глаза. У него мои глаза! Я попытался заняться арифметикой, только мозги у меня сбились в месиво, я б не смел даже вспомнить, какое число идет после картошки!

Они удалились в пустыню к не подчиненным англичанам индейским племенам.

Твою ж мать, что это сейчас творится? Такого не могло быть. Моя же сперма меня и подвела. Мне вдруг представилась, как моя сперма расплывается вокруг и вещает голосом Брюса Уиллиса, как в фильме «Глянь-ка, кто говорит»[48]: «Давай! Нажми! Плывем быстрей! Этот мелкий потрох понятия не имеет, что мы вырвались из презерватива! У-у-лю-лю-ки-йай!»

Мало-помалу они усвоили большую часть обычаев краснокожих, гостеприимно принявших их в свою среду; но они, как драгоценность, сохранили французский язык, единственное наследство, оставленное им отцами.

Самые смелые лесные бродяги, самые неустрашимые исследователи настоящего времени, все они, что бы там ни говорили, были канадцы.

Мое семя сыграло со мной шутку, возомнив себя Джоном Маклейном из «Крепкого орешка». Таково единственное объяснение всей этой мутотени.

Если иногда их спрашивают, к какой нации они принадлежат, они с гордостью отвечают, что они французы — и они правы!

– Ты кто? – спросил я мальчика с моими глазами, когда наконец-то вновь обрел голос.

Они купили дорогой ценой право на эту национальность, которую всякий признает за Канадой.

– Я – Гэвин Морган, а ты, чейт вожьми, кто?

Это цена их крови, пролитой на полях сражений.



11. Балдежная дрожь

Файл из библиотеки OCR Альдебаран: http://aldebaran.com.ru/

Ой, йооо.

Папка вознамерился убить Картера прежде, чем я успела хотя бы предупредить его, что Джордж – мой отец. А ведь была вполне уверена: корабль пустился в плавание. Картера либо психически заклинило, либо в шок шибануло. Или я совсем упустила из виду тот факт, что ему нравилось орать про пьяные дебоши и быть отшлепанным.

Вот Гэвину, тому и впрямь нравится болтать про свои гениталии. Наследственное, возможно…

– Ты кто? – шепотом выдавил Картер, уставившись на Гэвина так, будто пытался в уме извлечь квадратный корень из числа π.

– Я – Гэвин Морррган, а ты, чейт вожьми, кто?

– ГЭВИН! – хором вскричали все мы, кроме Картера. У того все еще был такой вид, словно его тошнит.

Блин, до чего ж все это не похоже на мои мечты. Знала ведь: после стольких разговоров, после того, как я стала лучше понимать Картера, очень скоро придется признаваться. И строила планы: надо сознаться во всем сегодня, чтоб ему было легче воспринять. А после со страху, скорее всего, накачала бы парня спиртным так, что лошади хватило бы копыта отбросить.

– Это один из моих друзей, радость моя, – сообщила я Гэвину. «Друг», по-моему, в данный момент лучше, чем «отец, о котором ты никогда не знал, что он у тебя есть», или «малый, что мамочку обрюхатил». Ранить сыну душу сведениями, необходимыми для заполнения официальных документов, я не спешу, пусть подрастет.

Гэвин уже заскучал от отсутствия хоть какой-то суеты вокруг: взрослые вдруг замерли в ожидании, когда у Картера лопнут мозги. У Гэвина потребность во внимании, как у двухлетнего, ПЛЮС страсть к словесным перепалкам. Он принялся извиваться у меня в руках, и я отпустила его. У меня дыхание замерло, когда сын направился прямо к Картеру и встал перед ним, уперев кулачки в бока.

– Ты – мамин дррруг? – требовательно спросил он.

Картер лишь кивнул: рот у него был открыт, оттуда ни звука не вылетело. Я вполне уверена, что он даже не слышал Гэвина. Точно так же он кивнул бы, если б его спросили, нравится ли ему смотреть порно гомосексуалистов, рисуя одновременно картинки с котятками.

Никто с места двинуться не успел, как Гэвин отвел назад свой кулачок и яростно влепил им прямо в мужское достоинство Картера. Тот тут же сложился пополам, цепляясь руками за пах и хватая ртом воздух.

– Бог мой! Гэвин! – завопила я, бросилась к сыну, наклонилась, повернула к себе лицом, а позади меня отец с Лиз, как гиены, давились смехом.

– Ты что это творишь? Мы не бьем людей. НИКОГДА, – бранила я сына.

Пока Картер силился снова обрести дыхание, отцу удалось вовремя одолеть смех и попросить прощения:

– Прости, Клэр, это, наверное, моя вина. Я разрешил Гэвину вчера вечером посмотреть со мной «Бойцовский клуб».