— Вы не поняли меня, дружище Ивон, я не боюсь драться с краснокожими — сохрани меня Бог бояться поганцев, которых презираю. Но позволительно, я думаю, честному и трудолюбивому землепашцу, как я, сокрушаться о последствиях войны с этими дьяволами. Я очень хорошо знаю, чем обязан вашему господину и, конечно, не задумаюсь бежать к нему на помощь, что бы из того ни вышло. Моим небольшим достоянием я обязан ему. Я не забыл этого, ей-Богу! И дам убить себя, но долг свой исполню!

— Ну вот, так-то лучше! — вскричал обрадованный Ивон. — Я знал, что вы не способны отступить.

— К несчастью, — вмешался Меткая Пуля, — все это нисколько не приближает нас к цели. Я не вижу средства помочь нашим друзьям. Эти краснокожие черти нагрянут на вас, как туча саранчи в июле; сколько ни убивай их, а они все-таки осилят нас численностью.

Эта печальная истина, вполне сознаваемая присутствующими, погрузила их в безмолвную грусть. Нельзя обсуждать физическую невозможность, ей можно только покориться. Американцы ожидали неминуемой катастрофы, и отчаяние их было соразмерно собственному бессилию. Вдруг снаружи раздался крик «к оружию!», повторенный несколько раз. Все вздрогнули, схватились за винтовки и выбежали на двор.

Крик, прервавший совещание, был призывом Уильяма, сына скваттера.

Джон Брайт все еще занимал вершину пригорка, на котором устроил свой лагерь по прибытии в эту местность; благодаря работам североамериканцев пригорок превратился в настоящий форт, способный выдержать не только внезапное нападение бродяг и воров, но даже устоять против значительных сил.

Все обратили свой взор на равнину, волнистая поверхность которой открывалась взору на пять или шесть миль вокруг. Охотники убедились с тайным страхом, что Уильям не ошибся, — многочисленный отряд индейцев в полном боевом снаряжении мчался по равнине и быстро приближался к плантации.

— Черт побери! — пробормотал Меткая Пуля сквозь зубы. — Дело дрянь. Ну, я должен сознаться, что эти проклятые нехристи порядком научились тактике; если так пойдет и дальше, они вскоре заткнут нас за пояс.

— Вы думаете? — откликнулся Джон Брайт с беспокойством.

— Как не думать! — ответил охотник. — Очевидно, что они собираются напасть на нас, их план так же ясен для меня теперь, как будто они сами сообщили мне его.

— Ага! — с любопытством вскричал Ивон.

— Сами судите, — продолжал охотник, — индейцы хотят разом напасть на все посты белых, чтобы поставить их в невозможность помогать друг другу; это очень логично с их стороны, таким образом они одолеют нас без труда и перебьют поодиночке… Гм! Человек, который предводительствует ими, страшный противник для нас! Нам надо примириться с нашей судьбой, ребята, — мы погибли, это для меня так ясно, как будто скальпель уже на наших волосах. Остается одно — оказать перед смертью храбрый отпор!

От этих слов, произнесенных охотником свойственным ему ровным и хладнокровным тоном, мороз пробежал по коже присутствующих.

— Один я, быть может, спасусь от общей участи, — беспечно прибавил Меткая Пуля.

— Ба-а! Это почему же, старина? — полюбопытствовал Ивон.

— Потому, черт побери, — с усмешкой сказал тот, — что индейцы не могут убить меня, как вам известно.

— А! — воскликнул изумленный Ивон, глядя на приятеля с восторгом.

— Да, это так, — заключил Меткая Пуля, поставив ружье прикладом на землю и опираясь руками на дуло.

Между тем краснокожие быстро продвигались вперед. Их было по крайней мере полтораста человек, и почти все имели ружья, что означало отборное войско. Шагов на десять впереди отряда ехали два всадника — вероятно, вожди.

На расстоянии полутора выстрелов от укреплений индейцы остановились, некоторое время совещались между собой, затем от них отделился всадник, пустил лошадь вскачь и, когда подъехал к частоколу на расстояние пистолетного выстрела, махнул в воздухе бизоновой шкурой.

— Эй, Джон Брайт! — насмешливо сказал Меткая Пуля. — Это относится к вам, как командиру гарнизона. Краснокожие желают вступить в переговоры.

— Ух! — вскричал американец. — Меня так и подмывает всадить вместо ответа пулю в мерзавца, который там гарцует!

С этими словами он поднял винтовку.

— Сохрани вас Бог! — остановил его охотник. — Вы не знаете краснокожих: пока не раздалось первого выстрела, еще есть возможность уговорить их.

— Знаете, старина, что вам следовало бы сделать? — произнес вдруг Ивон.

— Что же, мой осторожный приятель? — спросил канадец.

— Ведь вы не боитесь, что краснокожие убьют вас, так пойдите и переговорите с ними; пожалуй, вы еще уладите дело.

— Да-да! Это прекрасная мысль! Почем знать, что из этого выйдет? Сейчас же иду, это и в самом деле будет лучше!.. Вы идете со мной, Ивон?

— Почему бы и нет? — заметил тот. — С вами я не трушу.

— Решено. Отпирайте нам ворота, Джон Брайт, а главное, смотрите в оба во время нашего отсутствия, при первом подозрительном движении стреляйте в язычников.

— Будьте спокойны, старый охотник, — сказал тот, крепко пожимая ему руку. — Я не хотел бы, чтобы с вами случилось несчастье, вы — ей-Богу! — молодец!..

— Думаю, что так оно и есть, — со смехом ответил канадец, — но главным образом я озабочен относительно вот этого славного малого, а за себя мне опасаться нечего.

— Все равно, я глаз не спущу с этих чертей.

— Вреда это не принесет.

Ворота отворили; Меткая Пуля с Ивоном сошли с пригорка и направились к всаднику, который ожидал их, сидя на лошади с гордой осанкой.

— Ага! — прошептал Меткая Пуля, когда приблизился к нему настолько, что смог разглядеть его лицо. — Я думаю, наше дело не так плохо, как я полагал вначале.

— Почему вы так думаете? — спросил Ивон.

— А вы взгляните на этого индейца; разве вы не узнаете Красного Волка?

— В самом деле, это он. Но что из этого?

— То, что я не считаю Красного Волка таким врагом, как казалось бы с первого взгляда.

— И вы уверены, что не ошибаетесь?

— Тише! Сейчас мы увидим.

Три человека чинно раскланялись по индейскому обычаю, приложив правую руку к сердцу, а левую протянув вперед ладонью кверху и растопырив пальцы.

— Мой брат желанный гость своих бледнолицых друзей, — сказал Меткая Пуля, — не согласится ли он сесть у огня совета и выкурить трубку в моем вигваме?

— Сам охотник решит, пришел ли Красный Волк как друг, — возразил индеец.

— Хорошо, — сказал канадец. — Разве Красный Волк опасался измены со стороны своих белых друзей, что привел с собой такую многочисленную рать?

Черноногий тонко улыбнулся:

— Красный Волк — вождь кайнахов, — сказал он, — язык его не раздвоен, слова, исходящие из его груди, идут от сердца. Вождь хочет помочь своим бледнолицым друзьям.

— О! — воскликнул Меткая Пуля. — Вождь говорил хорошо, его слова приятно звучали в моих ушах. Чего желает мой брат?

— Сесть у огня совета бледнолицых, чтобы объяснить им причину, почему он здесь.

— Хорошо! Мой брат пойдет к бледнолицым один?

— Нет, другое лицо придет с вождем.

— Кто же это лицо, кому великий вождь оказывает такое доверие?

— Степная Волчица.

Меткая Пуля едва удержался от радостного движения.

— Хорошо! — повторил он. — Мой брат может прийти со Степной Волчицей; бледнолицые примут их радушно.

— Не возвестит ли мой брат охотник своих друзей о нашем посещении?

— Да, вождь, я сейчас же пойду исполнять это поручение. Переговоры были закончены, и после новых взаимных поклонов три человека разошлись.

Меткая Пуля и бретонец поспешно вернулись в укрепление.

— Победа! — вскричал охотник, входя. — Мы спасены!

Все столпились вокруг него, сгорая от нетерпения услышать подробности переговоров. Канадец удовлетворил всеобщее любопытство не теряя ни минуты.

— Ого! — заметил Джон Брайт. — Если старуха с ними, то мы действительно спасены.

И он весело потер руки.

После своей горестной неудачи с ловушкой, расставленной Серому Медведю, миссис Маргарет не впала в уныние, но, напротив, возгорелась еще более сильной жаждой мести. Не теряя ни минуты на пустые сожаления, что ей не удалось достигнуть своей цели, она немедленно принялась за новые меры, твердо вознамерившись нанести решительный удар. Она была ослеплена яростью и стремилась вперед, несмотря ни на какие последствия.

Не прошло и десяти минут после того, как она оставила Серого Медведя, как она уже выезжала из лагеря в сопровождении Красного Волка, который по ее приказанию взял с собой воинов, находившихся под его началом. Все они направились к плантации скваттера.

Едва Меткая Пуля успел объяснить друзьям то, что они желали знать, как миссис Маргарет и Красный Волк въехали в укрепленный стан, где были встречены с величайшим дружелюбием, особенно Джоном Брайтом, который от всего сердца радовался, что его плантации не угрожает опасность и гроза разразится где-нибудь в другом месте.

Вернемся теперь в форт Макензи, где происходили чрезвычайно важные события.

ГЛАВА XXVII. Нападение

Белый Бизон и Серый Медведь составили план сражения с редким искусством. Едва оба вождя расположились станом в прогалине, как они вступили в переговоры с предводителями других племен, стоявших лагерем неподалеку. Они хотели таким образом скоординировать общие действия, чтобы напасть на американцев со всех сторон в одно и то же время.

Хотя краснокожие до крайности хитры, но американцы успели обмануть их благодаря темноте и безмолвию, царствовавшим в форте, на стенах которого нигде не блестели штыки часовых.

Оставив лошадей, уже не нужных им теперь, индейцы легли наземь, поползли в высокой траве, как пресмыкающиеся, и таким образом подобрались к самому валу форта.

Все казалось вымершим и безмолвным, но на самом деле две тысячи неустрашимых воинов коварно прокрадывались во мраке, собираясь штурмом брать крепость, где сорок храбрецов ожидали только сигнала вступить в бой.

Когда все приказания были отданы и последние воины, за исключением тех, которые стерегли пленников, сошли с пригорка, Серый Медведь, заметивший некоторое зловещее колебание в рядах союзных предводителей, решился на последнее средство, чтобы заручиться содействием графа. Мы видели, что из этого вышло.

Оставшись один, Серый Медведь дал сигнал к приступу. Индейцы понеслись на пригорок, как вихрь и, размахивая оружием, с громкими воплями ринулись на форт.

Вдруг раздался страшный залп, и форт Макензи, словно новый Синай, появился опоясанный дымом и ослепительными молниями.

Сражение началось.

Вся равнина, насколько мог охватить взор, покрылась многочисленными боевыми отрядами индейцев, которые все стекались к одному центру, неустрашимо идя вперед и то и дело направляя залпы из ружей на форт; с того места, где цепь холмов примыкала к Миссури, постоянно прибывали все новые и новые пиеганы.

Группами от трех до двадцати человек неслись они вскачь на взмыленных лошадях, что заставляло думать, что они прибыли издалека; черноногие были в боевом наряде, в различных украшениях и с разнородным оружием — с луком и колчаном на спине, с ружьем в руке, — при своих талисманах, с головами, увенчанными перьями, некоторые из которых были великолепными орлиными перьями, черными и белыми, и с развевающимся плюмажем.

Они сидели на красивых попонах из пантеровых шкур, подбитых красной материей; верхняя часть их тела была обнажена, только полоска волчьей шкуры перекинута через плечо; их щиты украшались перьями и разноцветным сукном.

В этом наряде индейцы имели величественный и грозный вид, который поражал воображение и внушал страх.

Некоторые из них, подгоняя усталых лошадей кнутом, чтобы скорее достигнуть места битвы, примчались тотчас на высоты с пением и боевым кличем.

На пригорке и около форта борьба казалась всего ожесточеннее. Черноногие укрывались за высоким частоколом, который вбили в землю во время ночи, и отвечали на огонь американцев таким же дружным огнем, криками подбадривая друг друга и призывая мужественно стоять против их неумолимых врагов.

Впрочем, отпор был так же энергичен, как и нападение, и борьба, по-видимому, должна была продлиться долго.

Уже вся равнина была усеяна множеством тел; лошади, освободившись от седоков, с громким ржанием разбегались в разные стороны, и стон раненых сливался по временам с вызывающими криками штурмующих.

Тотчас вслед за тем, как был подан сигнал, Серый Медведь бегом бросился к палатке, где находился его пленник.

— Теперь пора! — сказал он.

— Я готов, — ответил граф. — Идите, а я буду постоянно находиться возле вас.

— Так пойдемте.

Они вышли вместе и бросились вперед, чтобы встать во главе сражающихся.

Граф де Болье не был вооружен, как объявил об этом заранее; он гордо поднимал голову, когда пуля со свистом пролетала мимо его уха, и улыбался смерти, которую, быть может, призывал в душе. Несмотря на свое презрение к людям белой расы, индеец против воли восхищался таким неподдельным, таким возвышенно-стоическим мужеством.

— Вы храбрый человек, — заметил он графу.

— А вы разве сомневались? — просто ответил тот. Между тем борьба становилась с каждой минутой все ожесточеннее.

Индейцы с львиным рыком устремлялись на палисад, которым был обнесен форт, и давали убивать себя, не отступая ни на шаг.

Ров был почти доверху наполнен их телами.

Американцы, вынужденные защищаться одновременно со всех сторон, отстреливались с методичным спокойствием людей неустрашимых, которые без колебаний жертвовали жизнью, зная, что им неоткуда ожидать помощи.



С самого начала боя Белый Бизон взял отряд отборных воинов, занял пригорок, который возвышался над фортом Макензи, и тем еще более затруднил и без того критическое положение защитников укреплений, подвергавшихся страшному и метко направленному огню; число их было так мало, что огонь неприятеля причинял им невосполнимые потери.

Стоя у флагштока с развевающимся флагом, скрестив руки на груди, весь бледный и стиснув зубы, майор Мелвилл видел, как его люди падают один за другим, и в ярости топал ногой, что не может им помочь.

Вдруг страшный крик отчаяния раздался изнутри строений; обезумев от ужаса, жены солдат и наемников выбежали толпой на двор, спасаясь от неприятеля, которого еще не было видно.

Белый Бизон с отрядом индейцев обогнул форт и открыл потайной вход, который, как полагал майор, никому не был известен и в случае такого приступа, когда всякое сопротивление невозможно, должен был служить путем отступления для гарнизона.

С этой минуты гибель американцев была неминуема; с ними не сражались, их просто резали.

Майор бросился к строениям во главе нескольких храбрецов.

Индейцы перелезали через палисад со всех сторон, так как защитников больше не оказывалось.

Наконец небольшое число американцев, оставшихся в живых, собралось вокруг мачты, на которой развевался усеянный звездами флаг Соединенных Штатов; они прилагали все усилия, чтобы дорого продать свою жизнь, так как более всего опасались попасть живыми в руки жестоких противников.

Индейцы отвечали грозным боевым кличем на «ура» неприятеля и накидывались на него, словно волки, размахивая над головами окровавленными топорами.

— Сложите оружие! — крикнул Серый Медведь, ворвавшись на поле битвы.

— Никогда! — возразил майор, бросаясь на него с маленькой горсткой оставшихся в живых солдат.

И снова бой возобновился, ожесточеннее и неумолимее прежнего.

Индейцы стали бросать во все стороны зажженные факелы, от которых крыши строений мгновенно загорались и вспыхивали ярким пламенем.

Майор Мелвилл понял, что победа окончательно ускользает у него из рук, и попытался совершить отступление.

Но это было дело не легкое. Нечего было и думать перелезть через палисад, а единственный выход — ворота — стерегли черноногие; искусно заняв позицию, они отталкивали копьями тех, кто пытался воспользоваться этим проходом.

Однако другого выхода не было. Майор собрал своих последних солдат для отчаянной попытки и с невообразимой яростью ринулся вперед напропалую, чтобы пробиться, если возможно, сквозь толпу врагов.

Произошло ужасное сражение — лучше сказать не сражение, а бойня; схватывались врукопашную один на один, грудь с грудью, резались кинжалами, рвали друг друга ногтями и зубами, кто падал, тот не вставал, раненых мгновенно добивали.

Эта возмутительная резня продолжалась около четверти часа, две трети американцев пали, остальные наконец прорвались сквозь толпу врагов и пустились бежать, преследуемые по пятам индейцами, которые теперь приступили к ужасной охоте за людьми.

Никогда еще краснокожие не боролись с белыми так ожесточенно и так стойко. Их воодушевляло присутствие среди них графа, безоружного и улыбающегося, который казался неуязвимым, хотя находился вместе с их предводителем в самой гуще сражения и пули так и свистели вокруг него. Они действительно считали его давно ожидаемым Моктекусомой, чье появление наконец возвратит им свободу, отнятую у них белыми.

Они не сводили глаз с молодого француза, приветствовали его громкими криками радости и прилагали все усилия, чтобы покончить со своими противниками.

Серый Медведь бросился к американскому флагу, схватил его за древко и взмахнул им над головой.

— Победа! Победа! — вскричал он восторженно.

Черноногие откликнулись ревом на этот крик и рассыпались во все стороны, чтобы приступить к грабежу.

В форте осталось только несколько человек. В их числе находился и майор.

Старый служака не хотел пережить свое поражение. Индейцы бросились к нему со страшными криками, собираясь изрубить его на куски.

Старик стоял спокойно, не делая ни единого движения, чтобы защищаться.

— Стойте! — крикнул граф и, обратившись к Серому Медведю, сказал: — Неужели вы хладнокровно дадите умертвить этого храброго воина?

— Нет, если он отдаст мне свою шпагу.

— Никогда! — с жаром вскричал старик, величественным движением переломил о колено свою шпагу, окровавленную до самого эфеса, швырнул обломки к ногам вождя и, скрестив руки, бросил презрительный взгляд на победителя, говоря:

— Теперь убейте меня, я не могу защищаться!

— Браво! — воскликнул граф и, не думая о последствиях своего поступка, бросился к майору и крепко пожал ему руку.

Серый Медведь смотрел на этих двух людей с выражением, которого нельзя передать словами.

— О! — с прискорбием прошептал он про себя. — Сколько бы мы ни разбивали их, победить нам не удастся никогда. Эти люди могущественнее нас, они рождены быть нашими повелителями.

Он поднял руку над головой.

— Довольно! — произнес он громким голосом.

— Довольно! — повторил граф. — Пощады побежденным! При всем уважении индейцев к их предводителю, они едва ли послушались бы его теперь, но графу они повиновались мгновенно вследствие суеверного благоговения к нему. Они опустили оружие, и резне был положен конец.

В мгновение ока американцы были обезоружены, и краснокожие завладели фортом.

Серый Медведь взял свое знамя из рук воина, который нес его, несколько раз поднял его вверх и укрепил на место американского флага при иступленных рукоплесканиях толпы, которая в упоении восторга едва верила своему торжеству.

Белый Бизон не терял ни минуты, чтобы упрочить за собой мирное владение фортом, завоевание которого стоило таких усилий союзникам и таких потоков крови.

Когда вожди восстановили некоторый порядок среди воинов, когда потушили пожар, угрожавший форту, когда, наконец, были приняты все меры предосторожности, чтобы оградить себя от внезапного возвращения американцев, хотя последнее предположение и казалось маловероятным, Серый Медведь и Белый Бизон удалились в комнату, принадлежавшую раньше майору; граф отправился вслед за ними.

— Наконец-то, — весело вскричал молодой вождь, — мы доказали гордым американцам, что они могут быть побеждены!

— Ваша слабость составляла их силу, — ответил Белый Бизон. — Вы начали хорошо, теперь надо продолжать; победить — это еще не все, надо уметь пользоваться победой.

— Извините, что перебиваю вас, господа, — сказал граф, — но я думаю, что настало время свести наши счеты.

— Что вы подразумеваете под этим? — надменно поинтересовался Белый Бизон.

— Сейчас объясню, — ответил граф и обратился к Серому Медведю: — Надеюсь, вы отдадите мне справедливость, — сказал он, — что я сдержал данное вам слово; несмотря на скорбь, несмотря на отвращение, я не уклонился от обещанного ни разу, вы всегда видели меня возле себя холодным и бесстрастным, не так ли? Скажите сами, вождь.

— Это справедливо, — холодно ответил Серый Медведь.

— Хорошо. Но теперь моя очередь требовать исполнения вашего слова.

— Потрудитесь выразиться точнее, граф; в последние часы я был и действующим лицом, и свидетелем таких необычайных событий, что мог забыть то, что обещал вам.

Граф презрительно улыбнулся.

— Я ожидал уверток, — сухо заметил он.

— Вы меня не поняли. Я действительно мог забыть, хотя все-таки готов исполнить всякое справедливое требование с вашей стороны.

— Положим, я допускаю это; позвольте в таком случае напомнить вам наши условия.

— Буду очень рад.

— Я обязался находиться при вас без оружия во время боя, следовать за вами всюду и постоянно находиться впереди сражающихся.

— Совершенно справедливо, и я должен сознаться, что вы благородно исполнили эту опасную задачу.

— Очень хорошо; я сделал только то, что мне повелевала честь. Вы со своей стороны обязались, каков бы ни был исход сражения, возвратить мне свободу и честно выйти со мной на бой за низкую измену, жертвой которой я сделался, и за ту гнусную роль, которую вы заставили меня выполнять без моего ведома.

— Ого! — вскричал Белый Бизон, нахмурив брови и стукнув кулаком по столу. — Неужели ты действительно дал такое обещание, дитя?

Граф оглянулся на старика с неизъяснимым презрением.

— Мне кажется, прости Господи, — произнес он, — вы сомневаетесь в честном слове дворянина.

— Полноте, милостивый государь, — возразил с усмешкой революционер, — с кем это вы говорите о чести, о дворянстве? Вы забываете, видно, что вы в прерии, что перед вами дикари, как вы называете нас. Разве мы признаем ваши глупые различия каст? Разве мы приняли ваши законы и нелепые предрассудки?

— То, к чему вы относитесь с таким пренебрежением, милостивый государь, — с живостью возразил граф, — до сих пор было оплотом цивилизации и двигателем прогресса… но бросим это, с вами мне не о чем говорить, я обращаюсь к вашему приемному сыну; ему надо ответить «да» или «нет», а там я буду знать, как мне поступить.

— Хорошо, — ответил Белый Бизон, пожав плечами, — пусть говорит мой приемный сын; мне также, смотря по тому, что он ответит, будет ясно, что я должен делать.

— Позвольте, — остановил его Серый Медведь, — это дело касается одного меня, и вы, мой друг, нанесете мне смертельную обиду, если вмешаетесь в него как бы то ни было.

Белый Бизон презрительно улыбнулся, но не возразил. Серый Медведь продолжал, обращаясь к графу:

— Я не стану прибегать к уверткам; вы сказали правду: я действительно обещал вам свободу и честный бой. Я готов сдержать свое слово.

— Ого! — заметил Белый Бизон.

— Ни слова! — повелительно остановил его индеец. — Ни слова, мой друг! Дайте мне доказать этим европейцам, которые так чванятся и так гордятся своей мнимой цивилизацией, что краснокожие не лесные звери, как воображают они, и что правила чести, которыми руководствуются на всех ступенях общества, встречаются даже у тех народов, которых силятся изображать варварами… Вы свободны, граф. Если вы потребуете, я немедленно лично выведу вас с полной безопасностью за черту укреплений. Что же касается боя, я готов исполнить ваше требование так, как вы сами того пожелаете.

— Благодарю, — ответил граф с легким поклоном, — я рад, что вы приняли такое решение.

— Теперь, когда между нами все выяснено, позвольте мне прибавить пару слов.

— Я вас слушаю.

— Может быть, я лишний? — насмешливо спросил Белый Бизон.

— Напротив, — со значением возразил Серый Медведь, — ваше присутствие в настоящую минуту нужнее, чем когда-либо.

— Вот как? Что же произойдет? — с насмешкой спросил старик.

— Сейчас узнаете, — сказал вождь все так же холодно и невозмутимо, — дайте себе труда выслушать меня.

— Говори.

Какое-то мгновение Серый Медведь как будто собирался с мыслями, после чего продолжал слегка дрожащим голосом, несмотря на все свои усилия скрыть тайное волнение:

— Вследствие событий, передавать которые долго и которые вам, вероятно, будут малоинтересны, я сделался опекуном ребенка, который теперь превратился в прелестную девушку. Я лелеял ее с детства и люблю как отец. Вы знаете ее, кажется; ее имя — Цвет Лианы.

Граф чуть заметно вздрогнул и вместо ответа утвердительно кивнул головой.

— Предприняв теперь, — продолжал Серый Медведь, — экспедицию чрезвычайно опасную, которая может окончиться моей смертью, я не могу более печься об этом ребенке; для меня горестно оставить ее в племени одну, без покровителя и без опоры, если счастье изменит мне… Я знаю, что она любит вас, граф. Я доверяю ее вам открыто, честно, я верю в ваше благородство; хотите быть ее покровителем? Я знаю, что вы никогда не употребите во зло власть, которую я передаю вам. Я всего лишь неотесанный дикарь, чудовище, быть может, с точки зрения вашей цивилизации, но поверьте, граф, уроки замечательного человека, который поучал меня своими наставлениями, не пропали даром; мое сердце не так глухо, как можно бы думать, ко всем добрым чувствам.

— Хорошо, сын мой! — вскричал Белый Бизон в порыве радости. — Теперь я узнаю моего воспитанника. Я горжусь тобой. Кто умеет так замечательно владеть собой, тот достоин повелевать другими.

— Вы довольны, — ответил вождь, — тем лучше… А вы, граф, что скажете?

— Я принимаю священный залог, который вы передаете мне, вождь, и буду достоин вашего доверия, — с чувством ответил граф. — Не мне судить ваши действия, но поверьте, что бы ни случилось, я всегда буду защищать вашу память и вслух заявлять о благородстве вашей души.

Не отвечая, вождь хлопнул в ладоши, дверь отворилась, и Цвет Лианы вошла в сопровождении индианки.

— Дитя, — сказал Серый Медведь, ничем не выдавая того неимоверного усилия, которого ему стоило побороть свои чувства, — твое присутствие среди нас отныне немыслимо; ты сама знаешь причины. Этот вождь бледнолицых соглашается заботиться о тебе. Следуй за ним, и если когда-нибудь вспомнишь о своем пребывании у кайнахов, не проклинай ни их, ни их вождя, потому что все они были к тебе добры.

Девушка покраснела, на ее глаза навернулись слезы, нервный трепет пробежал по ее телу; не говоря ни слова она встала возле графа.

Серый Медведь с грустью улыбнулся.

— Следуйте за мной, — сказал он, — я выведу вас из лагеря.

Он вышел в сопровождении графа и молодой девушки.

— Ведь мы вскоре увидимся, благородный граф? — закричал вслед графу де Болье Белый Бизон.

— Надеюсь, — просто ответил тот.

Серый Медведь вывел графа и его спутницу из форта и повел их по равнине между группами краснокожих, которые почтительно расступались, чтобы дать им дорогу.

Шли молча около получаса. Наконец вождь остановился.

— Здесь вам больше нечего опасаться, — произнес он, подходя к густому кустарнику, ветви которого раздвинул. — Вот две лошади, приготовленные для вас; возьмите также оружие — как знать, не понадобится ли оно вам? А теперь, если все еще хотите сразиться со мной, то я к вашим услугам.

— Нет, — великодушно ответил граф, — между нами уже не может быть боя; я не в состоянии питать вражду к человеку, которого честь велит мне уважать. Вот вам моя рука, она никогда не поднимется на вас! Я протягиваю ее вам искренне и без коварства. К несчастью, две наши расы разделяет такая глубокая ненависть, что, вероятно, мы вскоре окажемся противниками, но если я и буду сражаться с вашими братьями, я тем не менее останусь лично вашим другом.

— Большего я и не требую, — ответил вождь, пожимая протянутую ему руку. — Прощайте, и будьте счастливы!

Он повернул назад и большими шагами направился обратно по той же дороге, по которой они пришли. Спустя минуту он скрылся во мраке.

— Поехали, — обратился граф к девушке, задумчиво смотревшей вслед человеку, которого она так долго любила как отца, а теперь не чувствовала в себе сил ненавидеть.

Они сели на лошадей и поскакали прочь, на ходу еще раз оглянувшись на огни в лагере черноногих.

ГЛАВА XXVIII. Каждому по заслугам

Ночь была темная, холодная и печальная, на небе не сияло ни звездочки. Молодые люди с величайшим трудом пробирались сквозь чащу кустарника и лиан, где ноги лошадей путались на каждом шагу.

Разумеется, они продвигались вперед очень медленно и все время хранили молчание, оба погруженные в мысли о странном положении, в которое попали, и о необычайных событиях, которых были свидетелями и участниками.

Так они ехали около часа, когда вдруг в кустарнике поднялся шум, два человека бросились к лошадям и, схватив под уздцы, заставили их остановиться. Цвет Лианы вскрикнула от испуга.

— Эй, вы, разбойники! — крикнул граф, взводя курок пистолета. — Назад — или я прострелю вам голову!

— Черт побери! Не делайте этого, граф, вы рискуете убить друга, — немедленно ответил знакомый голос.

— Меткая Пуля! — в изумлении вскричал граф.

— А вы как думали! — откликнулся тот. — Не вообразили ли вы, чего доброго, что я вас бросил?

— Мой хозяин, мой добрый хозяин! — вскричал Ивон, выпустив повод лошади Цвета Лианы, за который было ухватился, и бросаясь к молодому человеку с криком радости.

\'Граф, также обрадованный встречей со старым слугой, позволил ему обнять себя и горячо отвечал на его изъявления преданности.

— Но послушайте, — сказал де Болье, когда первое волнение, вызванное неожиданной встречей, несколько утихло, — за каким чертом вы тут засели в кустах, как лесные разбойники?

— Поедем в наш стан, господин Эдуард, и мы все расскажем.

— Согласен. Показывайте дорогу.

Вскоре достигли входа в пещеру, где при колеблющемся свете угасающего костра они увидали порядочное число белых охотников и мулатов, а среди них граф узнал Джона Брайта, его сына, жену и дочь.

Достойный переселенец оставил плантацию под присмотром двух своих слуг и, опасаясь за жену и дочь на время своего отсутствия, предложил им сопровождать его. Хотя предложение и казалось странным, однако они приняли его с радостью. Цвет Лианы тотчас подошла к двум женщинам и встала возле них.

Меткая Пуля, переселенец, а более всех Ивон — все горели нетерпением узнать, что же произошло с графом и как ему удалось уйти из стана краснокожих.

Де Болье охотно удовлетворил их любопытство, тем более что сам хотел скорее узнать, почему его приятели засели в засаде так близко к форту.

Как предвидели охотники, так и случилось: едва краснокожие завладели фортом, как между ними начались раздоры. Некоторые индейские вожди были недовольны, что Серый Медведь, один из самых молодых вождей, приписывал победу одному себе и захватил все выгоды, сопряженные с ней, расположившись только со своим племенем в форте, который все племена завоевали ценой большой крови и неимоверных усилий. Среди них начинало распространяться тайное неудовольствие; человек шесть из самых могущественных вождей даже грозились по прошествии менее чем двух часов после битвы немедленно уйти со своими воинами и оставить Серого Медведя одного продолжать войну с белыми как ему заблагорассудится.

Красному Волку не встретилось больших затруднений для измены, которую он замышлял. Едва наступила ночь, как он пробрался в стан со своими воинами и раздул огонь, который только тлел под пеплом, но вскоре вспыхнул пожирающим пламенем благодаря средствам подкупа, которыми располагал вождь.

Из всех пагубных привычек, которые европейцы привили коренным жителям Америки, самой страшной и самой губительной была, бесспорно, страсть к водке и крепким напиткам вообще. За исключением команчей, трезвость которых вошла в пословицу и которые положительно отказывались до сих пор пить что-либо кроме речной воды, все индейцы без ума от крепких напитков.

У этих первобытных народов опьянение страшно и достигает размеров бешенства.

Задумав нанести вред Серому Медведю и, кроме того, слепо повинуясь наущениям миссис Маргарет, Красный Волк разработал гнусный план, который мог возникнуть только в голове индейца.

Джон Брайт привез с собой довольно большое количество виски. Красный Волк взял его, погрузил на санки и таким образом явился в лагерь союзников.

Узнав, с каким товаром он прибыл, индейцы не задумываясь оказали ему самый дружеский прием.

Наставляя их и описывая Серого Медведя человеком, который действовал из одних только личных выгод и с целью удовлетворить ненасытное честолюбие, Красный Волк великодушно отдал индейцам привезенную им водку.

Краснокожие с радостью приняли щедрый подарок и тотчас приступили к распитию. Когда Красный Волк увидел, что они достигли желаемой степени опьянения, он предупредил своих союзников о возможности попытаться занять форт, захватив неприятеля врасплох.

Охотники сели на лошадей, направились к форту и в двухстах шагах от него засели в лесу в ожидании сигнала.

Проходя лагерь на обратном пути в форт, Серый Медведь заметил волнение, царившее среди его союзников; несколько некрасивых эпитетов неприятно поразили его слух. Хотя он не думал, чтобы американцы после жестокого урока были в состоянии в тот же самый день перейти к немедленным наступательным действиям, но подозревал измену, хорошо зная нравы своих соплеменников, и решил соблюдать величайшую осторожность, чтобы избежать столкновения, последствия которого могли быть гибельны для успеха его замыслов. Волнуемый мрачным предчувствием, молодой вождь прибавил шагу, чтобы скорее достигнуть форта, но в ту минуту, как он отворял ворота, чья-то рука тяжело опустилась ему на плечо и грубый голос произнес у самого его уха:

— Серый Медведь изменник!

Вождь обернулся, как ужаленный змеей, и, взмахнув над головой своим тяжелым топором, нанес дерзкому страшный удар, но тот ловко отскочил в сторону и в свою очередь замахнулся топором на противника, который отвел удар рукояткой своего оружия; затем они с остервенением ринулись друг на друга и схватились врукопашную.

Было что-то необычайно страшное в этой ожесточенной борьбе двух человек, безмолвных, как призраки, бешенство которых прорывалось наружу лишь в свисте порывистого дыхания.

— Умри, собака! — вдруг вскричал Серый Медведь, всадив свой топор острием в череп противника, который рухнул наземь с душераздирающим криком.

Вождь наклонился к нему.

— Красный Волк! — прошептал он. — Я подозревал это. Едва уловимый шелест внезапно послышался в траве и напомнил вождю об опасности его положения; исполинским скачком он отпрыгнул назад, очутился за воротами форта и быстро захлопнул их за собой.

Необходимо было скрыться за укрепление.

Едва он исчез из вида, как человек двадцать, стремившихся к нему со всех ног, почти ударились лбом о ворота с глухим возгласом ярости и разочарования.

Но тревога уже поднялась, общее сражение было неизбежно.

Не успел Серый Медведь сделать и пары шагов в форте, как с горечью убедился, что победа, купленная им так дорого, ускользает из его рук.

Кайнахи по собственному побуждению сделали в форте то, чему поддались на равнине черноногие вследствие козней Красного Волка.

После взятия форта они разошлись во все стороны; разумеется , вскоре они напали на крепкие напитки, выкатили на двор бочки и разбили их, пользуясь для такого непростительного нарушения дисциплины отсутствием Серого Медведя и сном Белого Бизона, который в этот день утомился до крайности и прилег вздремнуть. Только влияние этих двух человек могло бы удержать их в границах долга.

Началась страшная оргия, индейская оргия со всеми возмутительными эпизодами убийства и резни. Как мы уже говорили, опьянение для краснокожих — это сумасшествие, доведенное до последнего пароксизма бешенства и неистовства; произошло ужасное побоище, следствием которого явилась огромная куча раненых и просто спящих беспробудным сном индейцев среди двора.

— О! — в отчаянии прошептал вождь. — Что сделаешь с такими людьми?

Он бросился в комнату, где оставил Белого Бизона. Старый вождь спал мирным сном, откинувшись на спинку кресла.

— Беда! Беда! — закричал молодой человек, бросаясь к нему и сильно встряхивая, чтобы разбудить.

— Что такое? — вскричал старик, поднимая голову и открывая глаза. — Что с тобой?

— Со мной-то ничего. Но мы погибли! — воскликнул Серый Медведь.

— Погибли?! — изумленно повторил Белый Бизон. — Но что произошло?

— Наши воины мертвецки пьяны, все шестьсот человек. Наши союзники поднимаются против нас, и нам остается только умереть.

— Там умрем, но умрем как люди мужественные! — ответил старик, вставая.

Он расспросил Серого Медведя, который передал ему в двух словах подробности того, что произошло.

— Положение опасно, но еще не все погибло, надеюсь, — заключил Белый Бизон, внимательно выслушав рассказ вождя. — Соберем несколько человек, способных владеть оружием, и попытаемся дать отпор.

Вдруг раздался страшный залп из ружей, к которому примешивались боевые крики и громкое «ура».

— Завязался решительный бой! — вскричал Серый Медведь.

— Вперед! — ответил старик. Они бросились вон из комнаты. Положение было крайне опасным.

Пользуясь опьянением караульных, майор Мелвилл разбил двери своей темницы и с двадцатью американцами храбро напал на краснокожих, между тем как охотники, оставшиеся снаружи, пытались перелезть через палисад.

Индейцы прерий, не зная о смерти Красного Волка и полагая, что действуют согласно его наставлениям, продвигались сплошной массой к форту, чтобы овладеть им.

Серому Медведю приходилось бороться в одно и то же время с неприятелем внутри форта и неприятелем вне его, но он не отчаивался; напротив, его энергия как будто росла с опасностью, он был везде, поспевал повсюду, ободрял одних, журил других, словом — всем вливал в душу свое пламенное рвение.

Услышав его голос, многие из воинов вскакивали на ноги и примыкали к нему. Снова разгорелась жестокая битва.

Между тем охотники, подстрекаемые графом и Меткой Пулей, прилагали неимоверные усилия, хватались за неровности вала и с упорным ожесточением лезли один через другого, чтобы взобраться на палисад и проникнуть в форт. Хотя и несколько озадаченные неожиданностью, поскольку думали, что застигнут неприятеля врасплох, охотники бились с невообразимой стойкостью, то и дело бросаясь на приступ под смертоносным огнем; они решились, по-видимому, скорее дать убить себя, но не отступить ни на шаг.

В продолжение двух часов, пока еще было темно, сражение продолжалось без явного преимущества ни с одной, ни с другой стороны, но когда на горизонте показалось солнце, дело мгновенно приняло иной оборот.

Во мраке индейцы не могли рассмотреть, с кем они бьются, но едва занялся рассвет, как их взорам представился сражающийся в первых рядах среди их врагов и беспощадно валивший краснокожих тот самый человек, на которого они более всего полагались, которого их вожди и колдуны предвещали им как знамение победы.

Индейцы смешались и, несмотря на усилия вождей, попятились назад.

Граф, окруженный Меткой Пулей, Ивоном, переселенцем и его сыном, бил индейцев, как на бойне, он мстил за измену, жертвой которой сделался, и при каждом ударе валил их, словно зрелые колосья.

Наконец граф достиг ворот форта, но там наткнулся на отборное войско под командой Белого Бизона, отступавшее в полном боевом порядке лицом к неприятелю, ожесточенно преследуемое майором Мелвиллом, который уже завладел фортом.

Настала минута — мы не скажем колебания, но остановки в сражении между двумя неприятельскими отрядами; каждый сознавал, что судьба битвы зависит от того, кто из них одержит верх.

Вдруг показался Серый Медведь, вне себя от горя и бешенства. Размахивая знаменем, которое держал в руке, и коленями управляя великолепным конем, он ворвался в плотные ряды неприятеля с тщетной надеждой ободрить своих воинов и восстановить равный бой. С коня и всадника струились кровь и пот, на искаженном лице вождя уже лежала печать смерти, но в нем еще сияла восторженность, глаза метали молнии, и дрожащей рукой он заносил топор, окровавленный до самой рукояти.

За ним следовали человек двадцать преданных воинов, также раненых, но, подобно ему, твердо решившихся не пережить своего поражения.

Домчавшись до передовых постов американцев, Серый Медведь остановился, нахмурил брови, судорожная улыбка мелькнула на его губах, он гордо поднял голову, привстал на стременах и медленно обвел вокруг себя пристальным взором.

— Братья черноногие! — вскричал он громким голосом. — Вы не умеете быть победителями, так научитесь, по крайней мере, умирать. За мной, мои верные воины!

И, вонзив шпоры в бока лошади, которая заржала от боли, он ринулся на американцев с кучкой воинов, которые сопровождали и поклялись не бросать его. Это небольшое число людей, обрекших себя на смерть, было поглощено массой охотников и скрылось среди них. Несколько мгновений длилась глухая борьба, ужасное побоище, резня, которую трудно передать пером, исполинский бой пятнадцати полунагих человек с тремястами, потом волнение мало-помалу утихло, опять восстановилось спокойствие, и ряды охотников вновь сомкнулись.

Черноногие герои легли костьми, устроив себе кровавые похороны: сто двадцать американцев пали на поле битвы, покрыв собой тела врагов.

Лишь один отряд Белого Бизона еще сопротивлялся, но пробил и его последний час — майор Мелвилл преследовал его с тыла, граф де Болье нападал на него с фронта. Произошла страшная схватка. Индейцы упорно сопротивлялись и дорогой ценой уступали белым победу, но, стесненные со всех сторон, падая под меткими выстрелами охотников, они вскоре пришли в замешательство, бросились в разные стороны и пустились бежать.

Только один человек остался на месте действия, холодный и бесстрастный.

Это был Белый Бизон. Опираясь на свою длинную саблю, бледный, но с гордым взглядом, он и теперь еще смотрел на противников с выражением вызова, хотя не мог уже более с ними биться.

— Сдавайтесь! — крикнул Меткая Пуля, бросаясь к нему. — Сдавайтесь — или я убью вас без пощады!

Вождь презрительно улыбнулся и не удостоил охотника ответом.