— Ничуть, напротив говорю очень серьезно, клянусь вам.

— И вы утверждаете, что я знаю одного из этих презренных воров?

— Отлично знаете.

— Мне это нравится!

— И тем не менее это так.

— Впрочем, я стольких знаю!

— Хотите я назову его?

— Сделайте милость, граф.

— Это индеец, заклинатель змей, некто…

— Каскабель! — вскричал асиендадо, бледнея.

— Вы сами назвали его, сеньор дон Хесус! Стало быть, вы его знаете.

— Совсем мало, — возразил асиендадо в очевидном смущении.

— Что вы говорите, отец, — наивно остановила его донья Флора, — вы очень хорошо знаете этого гадкого человека, недели не проходит, чтобы он не приходил раза два или три на асиенду.

— Возможно, — пробормотал асиендадо, растерявшись от такого неожиданного разоблачения и потому сам не зная, что говорить, — но что же это доказывает?

— Ровно ничего, — вмешался Лоран, который узнал то, что хотел выведать.

— Он убит? — спросил дон Хесус.

— К несчастью, нет.

— Но, верно, тяжело ранен?

— Да. Юлиан, мой паж, раздробил ему ружейным выстрелом руку у самого плеча.

— Скажите, какой молодец! — покровительственным тоном заметил асиендадо. — Признаться, если бы он и убил его, то потеря для света была бы не особо велика.

— И я так думаю. Но не пеняйте слишком на моего пажа, сеньор дон Хесус, — продолжал он, улыбаясь, — мальчик сделал, что мог, и если не убил его, то в недостатке усердия винить его нельзя.

— Мне?! Пенять на прелестного ребенка, так горячо преданного своему господину?! — вскричал с живостью дон Хесус. — Вы не должны говорить так, граф, и в доказательство, — прибавил асиендадо, сняв с себя великолепную бриллиантовую булавку, — я прошу его принять эту безделицу на память от меня и в награду за храбрость, проявленную им сегодня.

Паж, колеблясь, взглянул на своего господина.

— Можешь принять подарок, Юлиан, — сказал ему тот, — отказом ты оскорбишь сеньора дона Хесуса.

Шелковинка взял булавку и горячо поблагодарил асиендадо.

— Да, да, — продолжал между тем дон Хесус, — слуг я вознаградить могу, но их господина — нечем.

— Их господин, — ответил флибустьер с серьезным видом, — знатного рода, сеньор дон Хесус, так что и речи быть не может о каком-либо вознаграждении, тем более что он только исполнил свой долг дворянина.

— Боже мой, граф! — наивно вскричал асиендадо. — Я так недавно имею честь знать вас, а между тем не перечту всего, чем вам обязан.

— Тише, сеньор дон Хесус, — остановил Лоран, бросив на него значительный взгляд, — не говорите этого, сперва надо ближе узнать друг друга, а потом уж выносить окончательное суждение.

— О! Вас-то, граф, благодарение Богу, я знаю хорошо!

— Может, вы ошибаетесь на мой счет и со временем перемените свое мнение!

— Это невозможно.

— Кто знает?

— Вы странный человек, любезный граф, — сказал асиендадо, немного помолчав.

— Я не понимаю вас, сеньор дон Хесус, — возразил Лоран с легким оттенком надменности.

— Видите ли, то что я хочу сказать, довольно трудно выразить.

— Вы сильно возбуждаете мое любопытство этими вашими вступительными оговорками, сеньор дон Хесус.

— Вы меня простите, если я буду вполне откровенен с вами?

— Все прощаю вам заранее, сеньор. Итак, говорите смело.

— Вот что, граф… Сам не знаю, отчего, но порой мною овладевает престранное чувство в вашем присутствии: разумеется, я питаю к вам живейшее сочувствие, я стольким вам обязан…

— Дальше, дальше.

— Однако иногда в разговоре с вами, вот как сейчас, например, я совсем теряюсь, такое грозное выражение мгновенно принимает ваше лицо, так сверкает молнией ваш взгляд!

— Неужели я так страшен?

— Для меня — очень.

— Благодарю, сеньор.

— Как прикажете, граф, это не в моей власти! И, наконец, даже ваша речь…

— Ну вот, и разговор мой страшен?

— Да как бы вам сказать… у вас тон такой, что придает особенное значение каждому слову, насмешливая улыбка то и дело мелькает у вас на губах; когда вы говорите мне любезность, она звучит в моих ушах, точно угроза; если вы оказываете услугу, мне, наперекор очевидности, так и сдается, что услуга ваша превратится для меня в смертельную обиду. В эти минуты…

— Что же в эти минуты?

— Вы наводите на меня такой страх, что кровь стынет в жилах.

— Уж не предчувствие ли это, сеньор дон Хесус? — ответил Лоран, даже не моргнув. — А ведь предчувствия посылаются Богом, ими пренебрегать нельзя.

— Вот вы опять насмехаетесь надо мной, страшный вы человек!

— Насмехаюсь? Нисколько. Я вовсе не шучу.

— Вот то-то меня и огорчает, граф, что я никогда не знаю, враг вы мне или друг.

— Зачем же мне быть вашим врагом, сеньор дон Хесус? — возразил Лоран, взглянув на него так пристально, что тот вздрогнул и невольно опустил глаза.

— Этот вопрос я и задаю себе: мы познакомились только несколько дней назад, никогда прежде мы не встречались. Случай свел нас, когда мы оба вовсе этого не ожидали.

— Случай иногда так удачно сводит.

— Я и не жалуюсь на него, наши отношения с самого начала были самыми дружескими.

— Согласен, но что же вы заключаете из этого стечения обстоятельств, сеньор дон Хесус

— Ничего не заключаю, напротив, доискиваюсь.

— Можно дать вам один совет?

— Любезный граф, совет от вас мне всегда приятен.

— Вы очень любезны… Не ищите, поверьте, это будет напрасно.

— Но почему?

— Боже мой! Все очень просто: доискиваются только того, что существует, вы же хотите отыскать то, то создано одним вашим воспаленным воображением.

— Ваши слова доставляют мне величайшую отраду и сваливают тяжелое бремя…

— С вашей совести, — подсказал Лоран, улыбаясь.

— Вовсе нет! — вскричал асиендадо. — Моя совесть совершенно спокойна.

— Разумеется, когда за свою жизнь не сделал никому вреда, — насмешливо согласился капитан.

Асиендадо покосился на него, потом, охваченный внезапным порывом гнева, хлестнул лошадь так, что та помчалась со всех ног.

— Что это с моим отцом, дон Фернандо? — с беспокойством спросила донья Флора.

— Не знаю, сеньорита, это с ним произошло внезапно. Если бы дело было не под вечер, я приписал бы это действию солнца.

Но дон Хесус уже успел побороть свой гнев и вернулся на прежнее место возле молодого человека.

— Простите, дон Фернандо, — сказал он, — моя лошадь споткнулась, и я вообразил, что она понесла.

— Я видел, — вежливо поддакнул флибустьер.

— Итак, вы говорили?..

— Ничего я не говорил, сеньор, смею вас уверить, — по крайней мере, я ничего не помню.

— А! Значит, мне показалось.

— Скоро мы доедем до асиенды?

— Вы устали?

— Признаться, да. Я не привык к большим переездам, а путь этот, не во гнев будь сказано, довольно длинен; я не такой железный, как вы, дон Хесус, дорога меня утомляет.

— Это с непривычки, когда всегда пользуешься удобствами жизни…

— Именно, сеньор, я очень избалован удобствами.

— Так утешьтесь, дон Фернандо, мы близко к цели. Когда мы обогнем этот густой кустарник, что виднеется слева в ста шагах впереди, до асиенды останется всего четверть мили. Она окажется у нас прямо перед глазами.

— Во всем своем великолепии, — напыщенно произнес Лоран.

— Ни минуты без насмешки!

— Что прикажете? Такая натура! Я смеюсь над всем — над грустным и над смешным. Следует принимать меня таким, каков я есть… Однако благодарю вас за это известие, сеньор дон Хесус; откровенно говоря, я не прочь поскорее добраться до места — совсем разбит.

— Гм! Я считал вас бодрее.

— И обманулись! Как видите, воля у меня есть, а сил не хватает. Кроме того, подумайте, что я еще далеко не у цели!

— Как?

— Да ведь я еду в Чагрес.

— Знаю, но не сегодня же, надеюсь?

— Нет, разумеется, хоть бы судьба всего моего состояния зависела от этого.

— Ну вот, завтра вы отдохнете и будете в порядке, вот увидите.

— Дай-то Бог!

Разговаривая таким образом без особенной последовательности, они быстро приближались к асиенде дель-Райо.

Стало темнеть, и человек пятьдесят пеонов с факелами в руках бегом спускались с горы и приветствовали возвращение господина громкими криками.

Люди эти, которые бежали в темноте, размахивая зажженными факелами, придавали окружающей картине нереальный, фантастический характер.

Спустя двадцать минут путешественники уже въезжали во двор асиенды.

Капеллан и мажордом ждали у больших ворот; они поздравили прибывших с благополучным приездом.

Путешественники спешились.

Хотя Лоран и жаловался на усталость, однако он проворно соскочил наземь и подбежал к дамам, чтобы помочь им сойти.

— Поручаю тебе слуг его сиятельства графа дона Фернандо де Кастель-Морено, — обратился асиендадо к мажордому, — смотри, чтобы им было хорошо.

Мажордом почтительно поклонился.

Дон Хесус Ордоньес вошел в дом, за ним — две девушки, граф и отец Санчес, который, завидев Лорана, по своему обыкновению тотчас опустил капюшон на лоб.

Все разошлись по своим комнатам, чтобы в ожидании ужина привести в порядок свой туалет, очень нуждавшийся в этом после продолжительного переезда.

Графу отвели ту же комнату, где он был в предыдущий раз. Мигель Баск и паж уже ждали его там.

Лоран переоделся: платье на нем было в крови и во многих местах разорвано.

— Схватка была не на шутку, ваше сиятельство? — спросил Мигель, помогая капитану одеваться.

— Пустяковая, — ответил молодой человек на басконском наречии, которое приводит ученых в отчаяние. — Шайка негров с безобразным Каскабелем во главе похитила дочь нашего друга Хосе.

— Ага!

— Несколько индейцев бросились вслед за ними. Будучи в явном меньшинстве по сравнению с неграми, они отважно ринулись на них и полегли бы все, не подоспей мы, на их счастье, как раз вовремя. Девушку мы вызволили, а мерзавцев перебили. Юлиан выстрелом раздробил руку Каскабелю, и тот с ревом ударился в бегство; за ним разбежались и остальные ночные птицы. Вот и вся история.

— Бедный Хосе! Я рад за него, что все так хорошо закончилось.

— Я тоже. Разумеется, я не заикнулся обо всем этом дону Хесусу. Я сочинил целую историю о засаде свирепых флибустьеров, бежавших из Панамы, прибавил к своему рассказу ожесточенный бой и угодил в его мнении прямо в герои. Он меня боится теперь, как черта, что мне на руку; надо поддерживать его в этом полезном настроении.

— Это будет не трудно, — с гримасой пренебрежения ответил Мигель, — редко мне приходилось видеть такого подлого труса. Все время вашего отсутствия он бил себя в грудь и бормотал молитвы, дрожа как осиновый лист.

— Да, я не считаю его храбрым.

— Вы можете назвать его презренным трусом, ваше сиятельство, и все-таки не смягчите истину.

— А что девушки?

— О! Те ничего не боялись, просто молодцы! Представьте себе, они собирались отправиться к вам на помощь, как только заслышали перестрелку. Какого труда стоило мне удержать их! И то, если бы вы не вернулись, право, мне пришлось бы уступить их настоятельному требованию ехать вперед.

— Добрые души! — прошептал молодой человеке чувством.

— Да, добрые, капитан, и преданные вам души, уверяю вас. Лоран вздохнул, поник головой и задумался.

— Спасет ли ангел демона? — пробормотал он про себя. — Увы, это в руках Божьих! Я только орудие роковой судьбы…

В эту минуту появился мажордом и доложил, что ужин подан.

Лоран тотчас направился в столовую.

Все были в сборе, и капеллан ждал только его, чтобы прочесть молитву.

ГЛАВА VII. Прекрасный Лоран готов верить в колдовство



Дамы, утомленные путешествием, едва притронулись к ужину и, встав из-за стола, сейчас же ушли к себе.

После ухода доньи Флоры и ее подруги капитана, конечно, также ничего не удерживало. Несмотря на убеждение асиендадо провести с ним еще несколько минут, он сослался на страшную усталость. Глаза его, вполне естественно, так и смыкались, он с величайшим трудом подавлял зевоту; разумеется, хозяин не мог удерживать его долее.

Предоставившейся ему свободой молодой человек воспользовался с восторгом и немедленно вышел из столовой в сопровождении своего пажа и камердинера.

— Ах, любезный отец Санчес! — вскричал асиендадо, когда за Лораном затворилась дверь. — Какой замечательный человек этот граф де Кастель-Морено!

— Вы находите, сеньор дон Хесус? — равнодушно спросил монах.

— Разве вы не разделяете моего мнения?

— Я очень мало знаю графа, сеньор, ведь мы не перекинулись с ним и парой слов.

— Действительно, он так недолго пробыл здесь в свой первый приезд.

— Разве на этот раз он пробудет дольше?

— Не смею надеяться, отец Санчес, хотя и сильно желаю этого. У него неотложные дела в Чагресе.

— А!

— Но по возвращении, надеюсь, он опять остановится здесь.

— По-видимому, вы очень интересуетесь этим молодым человеком, — сказал монах, подняв голову и пристально поглядев на асиендадо.

— Действительно, очень: я потерял счет услугам, которые он оказал мне. Не далее как сегодня, часа два назад, не будь его, мы все были бы безжалостно умерщвлены разбойниками, засевшими в засаде и поджидавшими нашего проезда.

— В самом деле?

— Несмотря на мои просьбы, даже, можно сказать, требования, он один бросился на разбойников и перебил их всех. Что за человек! Какая храбрость! Вы также восхищались бы, отец Санчес, если бы, как я, видели его в пылу сражения.

— Боже мой! Разве дело было такое жаркое?

— Вы даже не можете себе представить: нас окружили более сорока человек разбойников-флибустьеров, бежавших из Панамы, где они содержались в ожидании приговора.

— Я полагал, что этих разбойников, как вы их называете, было не более десятка…

— Действительно, это так, — сказал асиендадо, прикусив губу, — но они собрали вокруг себя индейцев и беглых негров, которых немало в этих местах.

— Увы! Хозяева к ним безжалостны; у бедняг нет иного выхода кроме бегства.

— Вы жалеете этих злодеев, отец Санчес?!

— Я жалею всех страждущих, сеньор… Итак, они были вынуждены отступить?

— После упорного сопротивления.

— Слава Богу, что вы спаслись от такой опасности, теперь вы в неоплатном долгу у графа.

— Который, боюсь, никогда не буду в состоянии возвратить, отец мой: граф не такой человек, как все.

— Положим, однако, поблагодарить его вам бы следовало, — возразил монах слегка насмешливым тоном.

— О! Что до этого, то я, конечно, не премину.

— И хорошо сделаете, сеньор. Кстати, не ранен ли граф?

— Нет, а к чему этот вопрос, отец Санчес?

— Просто к тому, что он показался мне очень бледным, даже слабым; он явно нуждался в отдыхе.

— Я и сам не могу понять этого. В том, что он не ранен, можете быть уверены, но меня крайне удивляет, что молодой человек, рослый и превосходно сложенный, который еще сегодня доказал невообразимую энергию и громадную силу, тотчас после сражения стал вдруг жаловаться на усталость, на жар, Бог знает на что еще, и вдруг сделался слаб, как женщина. Вы сами видели его минуту назад. Что можно думать о таком странном поведении?

Отец Санчес пристально поглядел на асиендадо, как будто хотел проникнуть в глубину его души, потом встал и, поклонившись, сказал со значением:

— Это доказывает, что не следует полагаться на внешний вид, почти всегда обманчивый. Доброй ночи, сеньор дон Хесус, да бодрствует над вашим изголовьем ангел-хранитель и навевает вам сладкие сны!

С этими словами он медленно вышел из залы.

— Что хотел сказать этот старый монах? — пробормотал про себя асиендадо, оставшись один. — Вечно он говорит такими загадками, что ничего не поймешь! Ах, если бы я мог избавиться раз и навсегда от его присутствия!.. Но терпение… — прибавил он, нахмурив брови, — быть может…

Он помолчал, потом опять заговорил вполголоса:

— К чему ломать голову над тем, что взбредет в глупую башку полусумасшедшего монаха, и доискиваться разрешения загадок!.. Раз все гости бросили меня, то и я пойду спать, это будет лучше, чем тревожиться относительно всяких химер и сумасбродств без малейшего на то основания… Ха-ха-ха! — презрительно засмеялся он. — Меня не так легко напугать, как полагают! Еще увидим!

Он прошелся по комнате взад и вперед и наконец решился уйти в свою спальню.

Спустя десять минут дон Хесус уже спал в своей постели сном праведника. Асиенда была погружена во мрак и безмолвие, все обитатели ее, по-видимому, наслаждались отдыхом. Однако, если бы нескромный глаз мог проникнуть сквозь стены плотно запертых комнат, он увидел бы совершенно неожиданную картину.

Оставим пока дона Хесуса — единственного, быть может, из всех обитателей асиенды, кто действительно спал, — и войдем в комнату, занимаемую тремя Береговыми братьями. Флибустьеры и не думали спать. Сидя вокруг стола, они пили водку и о чем-то с жаром спорили вполголоса. С мужественного лица Лорана исчезли всякие следы усталости.

Эти трое ломали себе голову, пытаясь доискаться до некоего удачного решения, но оно никак им не давалось и они негодовали на свою неудачу.

Лоран уехал из Панамы вовсе не для того, чтобы попасть в Чагрес, где ему нечего было делать, а чтобы пробраться к устью Сан-Хуана и там переговорить с Монбаром или, по крайней мере, с Медвежонком Железная Голова, заместителем командующего экспедицией, о действенных мерах по захвату Чагреса, овладению фортом Сан-Лоренсо-де-Чагрес, который защищал город, и о наступлении оттуда на Панаму по суше через перешеек.

К несчастью, прежде всего Лорану и его товарищам следовало добраться до реки Сан-Хуан, точное положение которой никто не знал. Правда, река не могла быть очень далеко от того места, где они находились, однако чрезвычайно важный вопрос состоял в том, чтобы не ошибиться и не спутать одну реку с другой, что повлекло бы за собой громадную потерю времени и, пожалуй, провал всей экспедиции.

Три флибустьера находились в страшном затруднении, не зная, на каком решении остановиться. Отправляться в путь одним нечего было даже и пытаться, отыскать же проводника было не менее затруднительно: под каким предлогом могли бы они заставить проводника вести их к устью Сан-Хуана вместо того, чтобы отправиться в Чагрес?

— Я вижу только одно средство, — сказал наконец Мигель Баск с торжествующим видом. — Оно просто и верно.

— Не хвастай попусту, болтун, лучше говори скорее, — вскричал Лоран с нетерпением.

— Вот это средство: завтра утром мы берем проводника, безразлично, кого именно…

— Очень принято слышать, — шутливо ответил Лоран.

— Мы уговариваемся с ним, чтобы он довел нас до Чагреса.

— Однако…



— Подождите. Дорогой мы говорим ему, что передумали и, прежде чем ехать в Чагрес, желаем взглянуть на устье Сан-Хуана. Если он согласится исполнить наше желание — очень хорошо, если же он упрется, мы заставим его идти, приставив к горлу дуло пистолета. Так или иначе, результат выйдет один и тот же. Добравшись до места стоянки нашего флота, мы свяжем молодца, и нам останется только выбрать средство оградить себя от нескромности: мы вольны бросить его в море с камнем на шее или сдать на руки товарищам, которые продержат его у себя пленником и, пожалуй, со временем также смогут воспользоваться его услугами в качестве проводника. Вот мое средство. Ну, что вы скажете о нем, ваше сиятельство?

— Оно совсем неплохо и очень просто; за неимением лучшего, я думаю, надо будет прибегнуть к нему. Завтра с рассветом мы отправимся в путь. Нас, наверное, ждут с нетерпением, малейшая задержка может обернуться катастрофой. Ах! Почему с нами нет Хосе, ведь он дал мне слово!

— Я здесь, капитан, — отозвался тихий голос. Несмотря на свою испытанную храбрость, флибустьеры вздрогнули и быстро оглянулись, схватившись за рукоятки пистолетов.

Хосе, спокойный и улыбающийся, стоял в двух шагах от них.

— Ты сквозь стену пролез, что ли, дружище? — весело вскричал Мигель. — Мы не слышали ни малейшего шума.

— Какая разница, где я прошел, раз я здесь?

— Правда.

— Когда вы видели, чтобы я изменял своему слову, капитан?

— Никогда, вождь, с удовольствием это признаю! Итак, простите мне, мой добрый друг, что я усомнился, не в вас — сохрани Боже! — но в возможности для вас войти в этот дом.

На лице индейца мелькнула кроткая улыбка.

Он точно переродился, так все изменилось в нем — от лица до одежды. Теперь он был в своем национальном костюме. Его тонкая холщовая рубашка, открытая на груди, стягивалась широким поясом из рыжеватой кожи, короткие штаны, также холщовые, едва прикрывали колени, к поясу была прицеплена с одной стороны короткая сабля с широким клинком, с другой — топорик, лезвие которого заканчивалось на обороте заостренным углом, а рукоятка имела фута полтора длины; мешочек с пулями и бычий рог с порохом были прицеплены возле сабли; мокасины из оленьей шкуры, украшенные бисером, привязывались красными узенькими полосками, которые бесчисленное количество раз скрещивались, обвиваясь вокруг его сильных ног; длинные черные волосы, разделенные на прямой пробор, придерживались золотым ободком, в который было воткнуто орлиное перо, и падали свободно по плечам; большой пестрый плащ из шерсти ламы, с золотыми застежками, ниспадал до самой земли.

В этом костюме и с ружьем в руке краснокожий имел несколько дикий и вместе с тем величественный вид, внушавший невольное уважение.

Мигель подвинул ему стул. Хосе сел и пригубил водку из стакана, который ему пододвинули.

— Вот ваш перстень, капитан, — сказал он сдержанно.

— Уже! — вскричал молодой человек.

— Валла-ваоэ летят как на крыльях, когда надо служить любимому вождю. Благодаря вам, капитан, моя дочь была со мной до заката солнца. За такие услуги следует платить не словами, а делом. Надеюсь, недолго быть мне у вас в долгу.

— Хотя я желал бы противного, вождь, — с улыбкой возразил Лоран, пожимая ему руку. — Но как же удалось вам пробраться сюда так незаметно?

— С давних времен мне известны все тайны этого дома, капитан, и потому ничего не могло быть легче.

— Однако в наше первое посещение…

— Я еще недостаточно знал вас, капитан, — с живостью перебил индеец, — мне следовало так говорить. Кем я был тогда в ваших глазах? Бедным пеоном, пожалуй, немного более сообразительным, чем остальные, вот и все.

— Я неправ, бросим это, друг мой, и потолкуем о наших делах.

— К вашим услугам.

— Что вам удалось сделать?

— Все то, о чем мы условились: капитан Бартелеми и его товарищи учат моих воинов владеть оружием, дети и женщины собирают серу и селитру, старики жгут целые деревья, чтобы добыть уголь; вскоре мы будем в состоянии снабжать вас порохом, если у вас будет в нем недостаток, — прибавил он, улыбаясь.

— Никогда нельзя знать наперед, что может понадобиться, — в тон ему ответил Лоран.

— Сегодня утром я виделся с Монбаром. Почти весь флот в сборе у устья Сан-Хуана, готовый приступить к боевым действиям; ждут только прибытия семи или восьми кораблей эскадры Пьера Леграна и Моргана.

— Отлично! — вскричал молодой человек, радостно потирая руки. — Вот славные-то вести!

— Это еще не все, — заметил Хосе.

— Посмотрим, что еще.

— Незадолго до нападения Моргана губернатор Пуэрто-Бельо отправил по разным дорогам пять курьеров в Панаму с требованием помощи.

— И…

— Все пятеро были перехвачены разведчиками и повешены.

— Отлично! Так, значит, в Панаме и теперь еще ничего не знают?

— Ровно ничего.

— Ба! — философски молвил Мигель Баск. — Тем лучше для бедняг-испанцев. Пусть их себе наслаждаются покоем напоследок, их ожидает довольно неприятное пробуждение.

Слова Мигеля, произнесенные полунасмешливым-полудобродушным тоном, так свойственным знаменитому флибустьеру, вызвали общий смех.

— Так вы говорили с Монбаром? — спросил Лоран.

— Да, мы говорили с ним довольно долго… Речь шла также и о вас.

— Мой добрый друг! — сказал Лоран. — Я горю нетерпением увидеться с ним.

— Я обещал адмиралу, что завтра в девять часов утра вы и два ваших товарища будете на его корабле.

— В таком случае нам придется выехать очень рано.

— Зачем, капитан? — возразил Хосе, улыбаясь. — Вам предстоит переезд всего в три мили. Если отправиться в путь в восемь часов утра, мы вовремя будем на месте; адмирал приглашает вас к завтраку, предупреждаю.

— Черт побери! — с живостью вскричал Мигель Баск. — Даже если по дороге нам пришлось бы положить целую сотню испанцев, я не преминул бы явиться на подобное приглашение.

— Такого страшного побоища не предвидится.

— Тем хуже, это было бы забавно!

— Вот беда-то! — вдруг вскричал Лоран, ударив себя по лбу.

— Что такое, капитан? — спросил Хосе.

— Если флот стоит так близко отсюда, как вы говорите, надо держать ухо востро: того и гляди, что дон Хесус, трусливый, как заяц, но хитрая бестия, случайно как-нибудь откроет, что происходит возле его асиенды.

— Меры уже приняты.

— Очень хорошо, но объясните мне, вождь, какие именно; признаться, я не спокоен.

— Я понимаю это, но повторяю, нет ни малейшего повода к беспокойству.

— И все-таки…

— Тут и говорить-то особо нечего. Просто я окружил асиенду живой цепью.

— То есть?

— С захода солнца пятьсот воинов сторожат каждый клочок земли на две мили в округе; кто бы ни попытался пройти за цепь, будет немедленно схвачен и повешен.

— Старая система!

— Почему бы не придерживаться ее, раз она хороша?

— Тем более, что она чрезвычайно проста.

— Вот именно. Что же касается асиенды, то она уже с час как снабжена порядочным гарнизоном.

— Как?! Гарнизон здесь?

— Боже мой! Да, здесь. Я имею полное право утверждать это, — прибавил Хосе, улыбаясь, — поскольку сам же и служил ему проводником и разместил, смею вас уверить, довольно удобно.

— Просто фантастика! — вскричал Лоран. — А как велик гарнизон?

— Угадайте, капитан.

— Откуда мне знать? Вы меня мучаете, точно на шиле держите.

— Какой вы нетерпеливый человек!

— Простите, любезный друг, но вы же понимаете…

— Понимаю и потому повинуюсь. Сколько вас на асиенде дель-Райо, Береговых братьев?

— Тринадцать, я полагаю, по крайней мере. Я, право, теперь и сам не уверен, во сне все это происходит или наяву.

— Благодарю, капитан, вы, верно, считаете меня чуть ли не колдуном.

— Не скрою, что есть такой грех.

— По счастью, священная инквизиция не имеет надо мной власти, — возразил краснокожий, смеясь, — а то, чего доброго, по вашей милости, любезный капитан, меня сожгли бы на костре.

— Ей-Богу! Вы этого заслуживаете, раз так терзаете меня неизвестностью.

— Вы заблуждаетесь, любезный капитан.

— Заблуждаюсь?

— Ваш расчет неверен.

— Какой расчет?

— Да тот, что вы сделали. Вас не тринадцать Береговых! братьев на асиенде, а, позвольте, чтобы не ошибиться, целых триста четырнадцать.

— Триста четырнадцать! Черт возьми! Что еще за шутки, вождь!

— Я не имею обыкновения шутить, когда речь заходит о вопросах столь важных, какие мы обсуждаем в настоящую минуту. Часа полтора назад, пока вы спокойно ужинали в столовой со всеми обитателями асиенды, я ввел в дом триста Береговых братьев под командой одного из ваших лучших друзей, который очень радуется, что наконец-то увидит вас и пожмет вам руку.

— О ком вы говорите, вождь?

— Об Олоне.

— Олоне здесь! — вскричал Мигель Баск. — Ого! Дело пошло! Знаю я этого голубчика, он не любит сидеть сложа руки.

— Какого черта посылает Монбар Олоне — ведь он Монбаром прислан?

— Самим Монбаром, который завтра же сам посвятит вас в свои планы, как он мне сказал.

— И вы ничего не знаете?

— Ровным счетом ничего, но предполагать не воспрещается, а потому…

— И что вы предположили? Говорите!

— Ведь вы с Монбаром братья-матросы?

— Правда, вот уже шесть лет, как все у нас общее.

— Следовательно, вас он считает таким же начальником экспедиции, как и себя. К тому же, именно вам принадлежит первая мысль о ней.

— Это возможно — тем более, что Монбар настолько великодушен, что не будет стараться держать товарища в тени.