1. Малх присутствует при распятии вместе с несколькими учениками Иисуса, очевидным образом потрясенными. Иисус обнажен, а по столбу креста стекают фекалии. Кроме того, Иисус мочится (непреднамеренно) на Малха, который стоит к нему ближе, чем прочие наблюдатели. Такие детали, скорее всего, до крайности расстроят многих христиан.

2. После смерти Иисуса тело его остается висеть на кресте в течение нескольких дней, как то обычно и происходило при публичных распятиях. Питающиеся мертвечиной птицы (о конкретных видах которых арамейский текст ничего точно сказать не позволяет — подробность, которой Гриппин посвящает сноску объемом в 17 строк!) выклевывают его глаза и частично внутренности.

3. Упоминания о Иосифе Аримафейском и погребении в гробнице отсутствуют. Мать Иисуса (Мириам) и с полдюжины других женщин (по-видимому, хорошо знакомых Малху, но не названных им, за исключением двух: «Ревекки» и «Ависаги») поочередно дежурят с ним на Голгофе. Когда римские солдаты, наконец, разбирают кресты и труп Иисуса «падает на землю, подобно мешку с мукой», эта группа устраивает простые похороны, оплачивать которые приходится Малху.

4. Упоминание о Воскрешении в общепринятом его смысле отсутствуют. Малха и других приверженцев Иисуса посещает видение или галлюцинация, в которой Иисус является им в прежнем здравии — таким, каким он был до распятия. Иисус не говорит с ними, но производит несколько жестов, смысл которых становится предметом жарких споров между теми, кто их увидел. По прошествии нескольких недель, в течение которых видения становятся у учеников Иисуса все более и более частыми, они устраивают общую встречу. Обычно трезвый, приземленный стиль описаний Малха обращается здесь в экзальтированную, почти поэтическую медитацию. Поэтому остается неясным, что же, в действительности, произошло на той встрече, однако ученики расходятся после нее в состоянии душевного подъема и уверенности в себе. Имеется несколько намеков на использование наркотических веществ.

Эти и многие другие детали обладают потенциалом чрезвычайно отрицательного воздействия на христианство, как институт. Тот факт, что Малх — это скорее новообращенный, чем скептик, делает его свидетельство лишь более вредоносным, а чрезмерно длинные предисловие и послесловие Гриппина, которые не снабжают нас никакими ключами к пониманию его мотивов — отличных от страсти к арамейскому языку, — лишь помогают придать этой книге своего рода невинную авторитетность.

Обязательное чтение для всякого, кто хочет понять, что может вскоре произойти в сложной эволюции самой мощной из религий Западного мира.

Судя по всему, двадцать три из пятидесяти девяти людей сочли рецензию Фрэнка Фелперина «полезной», что выглядело — с учетом тех усилий, какие потратил на нее Фрэнк — отчасти невеликодушным. А следом Тео понял, что восхищение «Пятое Евангелие» внушило далеко не всем:

Я эту книгу не купил, так что ее автор не получит от меня ни цента. Я прочитал ее за период в два дня в нашем книжном магазине. Так называемое евангелие от Малха — это явная фальшивка, которую мусульмане состряпали, чтобы подорвать нашу веру. Они это и раньше пытались. И когда они только чему-нибудь научатся?

Так написал К. Стефанюк из Дулута, штат Джорджия. Равно пренебрежительным был и отзыв Бойда Бенеса из города «Тоидол» (предположительно, Толидо), штат Огайо:

Не тратьте ваши деньги это одно большое надувательство. Настоящего в нем только тритцать страниц в середке, а остальное ученай выпендреж что он знает арменский, язык, на котором будто говорил Исус. Лучше бы Гриппен отдал эту штуку настоящему писателю, чтобы он из нее что-нибудь хорошее сделал вместо чем давать ее нам в чистом виде, за что я подозреваю некоторые люди его разхвалят. Но только этот тип, Малк, совсем неинтересный. Ухо ему отрезали и распитие он видел, а больше ничего считай и нет. А это типа страница 50. Гриппену надо вернутся туда, где он нашел эти слитки, и попытаться нарыть чего получше, чтобы хватило на книгу. Но только он тогда вторую книгу накатает вместо сделать из этой что надо. Знаю я этих писателей.

Арнольд П. Линч из штата Висконсин, многообещающе объявивший себя «библейским лингвистом», озаглавил свой отзыв так: «ЗАПАДНЯ». Он не стал тратить время на пересказ «Пятого Евангелия» и не счел нужным упомянуть о каких-либо из описанных в книге событий, а предпочел сразу перейти к изложению приговора:

Как обычно бывает с древними документами, вмешательство посредников и толкователей искажает их смысл. Слово «евангелие» заставляет насторожиться с самого начала, будучи термином средневековым, в контексте 1-го века не существовавшим. Положительная сторона книги состоит в том, что Малх обладает потенциально ценным знанием обстоятельств, в которых прошли последние дни плотского воплощения Иешуа, однако, как вы уже догадались, на протяжении всей книги Иешуа неправильно именуется Иисусом, а его отец, — что не может не вызывать раздражение — Богом, а то и Господом вместо правильного Яхве. Это показывает нам, что Тео Гриппин — орудие Сатаны, ничем не лучшее каббалистов короля Якова. (Присмотритесь к присвоенному книге номеру ISBN: 1+3+2 66 = 666.) Апостол Павел сказал (прежде чем его слова подвергли цензуре или перекроили): «Всякий, кто произнесет имя Яхве, будет спасен». Если вы станете читать (пер)версию короля Якова, то имени Яхве не увидите, а если не увидите, то и не произнесете и потому не будете спасены. Умно! И потому, в заключение, скажу: прочитайте эту книгу ради содержащейся в ней информации, но опасайтесь западней и ловушек. Рука Сатаны видна в ней повсюду.

Увидев имя Джеральдины Дес Баррес из Спаниш-Форк, штат Юта, Тео проникся надеждой ознакомиться с мормонским подходом к его книге, однако Джеральдина написала всего лишь:

Я начала читать эту книгу без всяких предубеждений, потому что меня заинтересовала ее тема. Первая часть, в которой рассказывается о Тео Гриппине, как он поехал в Ирак и как его там забрасывали бомбами, довольно хороша. Но потом появляется этот больной язвой святоша и становится скучно. На этом месте я книгу закрыла и больше за нее не бралась. Может быть, под конец она стала лучше. Писатели обычно стараются создать под конец большую кульминацию. Однако Тео Гриппин новичок, так что кто его знает. Может быть, Дэн Браун напишет на основе этой книги роман и получится настоящая бомба.

 Чарльз «Книгожуй» Волман добавил, под загадочным заголовком «ДАЙТЕ НАМ ДЖОЙСА!», следующее:

Тео Гриппин уверяет, что нашел отщет живого свидетеля распутия Иисуса. И то как это свидетель описал, Иисус никак не мог выжить, умер на 100 %. А это 100 % доказательства, что эта книга — большая фальшивка. (Ну, не такая большая, всего 120 страниц.) Факт, что Иисус ВЫЖИЛ, был сотни лет всем известен в эзотерических кругах и, в конце концов, документирован без всяких сомнений в книге Донована Джойса «Свиток Иисуса» («Нью Америкэн Лайбрери», 1972, — к несчастью, вся уже распродана). ДАЙТЕ НАМ ДЖОЙСА! Что кусается Гриппина, он просто пытается нажиться на текущем успехе книг про Иисуса. Каждый раз, как выходит еще одна такая книга, настоящим фактам грозит опасность лишится всей досторевности. Чего вы дальше придумаете — Иисус был женщиной, он уехал в Норвегию и поступил в викминги? Может хватит?

Стефани Гейтнер из Цинциннати заняла позицию более философскую и щедро наградила книгу двумя звездочками, несмотря на надменную снисходительность, с которой она отнеслась к усилиям Тео:

Человек, который написал эту книгу, думает, что он нашел нечто, остававшееся сокрытым в течение двух тысяч лет. На самом же деле, ничто не находится и не теряется, если нет на то воли Божией. Слово Божие не может быть утрачено либо откопано по случайности. Свидетельства, сохраненные Библией, избраны Иисусом для того, чтобы они были выразителями слов его в течение 2000 лет, прошедших со времени его распятия до нынешнего дня. Любые другие документы, обнаруженные с тех пор, будь то Свитки Мертвого моря, или так называемое «Евангелие от Иуды», или так называемое «Евангелие от Малха», увидели свет только потому, что Бог определил предназначение их для определенного времени. Каково предназначение «Пятого Евангелия», я не знаю, однако Бог правит всем, а Тео Гриппин есть лишь орудие Господне, верит он в это или не верит. Каждое слово, написанное им, не говоря уж о каждом его воздыхании, существует лишь благодаря Высшему Разуму, который дозволяет его пальцам передвигаться по клавиатуре или держать перо. Христиане, не бойтесь книги, написанной этим человеком. Все, что открывается нам, должно открыться, все, что сокрыто от нас, должно оставаться сокрытым.

— Ваши круассаны и кофе готовы, сэр.

Слова эти прозвучали уже в третий раз, но Тео лишь теперь понял, что обращены они к нему. Знойная красавица, стоявшая за стойкой бара, произносила их — из уважения к позднему времени — негромко, однако в голосе ее обозначилось, наконец, некоторое озлобление, вырвавшее Тео из его транса.

— Э-э… спасибо. Секундочку, — ответил Тео. Ему хотелось прочесть только один еще отзыв. Занятие это затягивало — при всей его неприятности и неудовлетворительности.

Тереза Боуден, не сообщившая, где она проживает, ограничилась отзывом кратким и кротким:

Мистер Гриппин, до того, как я прочитала вашу книгу, я считала себя спасенной и непоколебимой в моей вере. Я думала, что Иисус держит меня на руках своих, как младенца. Теперь же он потерял меня, и я осталась одна. Теперь я вижу в Иисусе человека, во всем подобного мне, и никого иного — т. е. горстку костей и внутренностей, покрытых оболочкой из кожи. Все мы жаждем большего и все утверждаем на этой жажде мечту о небе, однако, когда останавливается сердце, и этой мечте приходит конец. В моей христианской жизни я много спорила с неверующими и прочла много антихристианских книг, однако вера моя оставалась крепкой. Не смешно ли, что бедный маленький Малх, который так любил Иисуса, и вы, не имеющий никаких замыслов, которые я смогла бы понять, именно вы загасили свет моей жизни? Да нет, совсем не смешно. Уделили вы хоть какое-то время размышлениям о людях вроде меня — прежде чем обнародовали вашу книгу? Готова поспорить, что не уделили. Что же, упивайтесь вашими деньгами, мистер Гриппин, и всем остальным, чем вас оделит успех. Спасибо, не знаю за что.

Бродят помыслы в сердце[6]

— С добрым утром, — произнес за дверью голос. — Обслуживание.

Тео взглянул на лежавшую рядом с ним Дженнифер — не покачает ли она, возражая, головой, не потянется ли за одеждой. Но Дженнифер лишь вяло кивнула. Единственная ее уступка приличиям свелась к тому, что она подтянула повыше простынку, чтобы накрыть голую грудь.

— Войдите.

Вошла опять-таки женщина. Она и глазом не моргнула, увидев большого писателя лежащим в постели с роскошной блондинкой, которая, всего лишь вчера вечером представилась ему, пожав руку, в вестибюле отеля.

— Два свежевыжатых апельсиновых сока, два кофе, тост с поджаренным яйцом — желтком вниз, тост с желтком вверх, две булочки с черничным джемом, два письма и… э-э… компакт-диск Джона Колтрейна.

Правильно. Все это размещалось на серебряном подносе. Правда, Тео заказал только завтрак, но никак не CD. Фотографию на обложке диска он узнал даже с другого конца номера. И изумленно взглянул, надеясь получить объяснение, на Дженнифер.

— Магия кредитных карточек, — пробормотала, шаловливо улыбнувшись, она. — И курьеров.

Они завтракали в постели, купаясь в теплом солнечном свете, который вливался в номер сквозь балконную дверь: в динамиках ноутбука Дженнифер звучали «Звездные края» — на порядочной громкости и с достойным качеством звука. Время от времени, воспроизведение слегка запиналось, однако, вследствие наполовину абстрактного характера музыки, удовольствия Тео это не портило.

— Ты со мной поосторожнее, — сказала Дженнифер; глаза ее поблескивали в тени взбитой, взъерошенной челки. — Я могу сделать все, что придет тебе в голову, только скажи.

— Это я уже заметил, — ответил он. Номер, при всей его величине, попахивал сексом — Тео дважды кончил ночью, да еще разок утром. Предусмотрительная Дженнифер и презервативы с собой прихватила.

— Ты очень заботлива, — прибавил он.

— О, я тоже люблю этот альбом, — сказала она. — Да и настроение у меня для того, чтобы послушать его еще раз, было самое подходящее.

Она вытерла о простыню испачканные в масле пальцы, взяла конверт диска, и, поскольку это был «Диждипак», отпив кофе, раскрыла его, как миниатюрную книгу. Колтрейн в безупречном, как и всегда, сиреневатом костюме, смотрел из полусвета-полумглы вверх — прямой, готовый поднести к губам саксофон.

— Ты по-прежнему номер один, — сказала Дженнифер.

Тео не понял, к кому она обращается — к нему или к Колтрейну.

— В «Нью-Йорк Таймс», — прибавила она. — Вторая неделя продажи.

— Как ты узнала?

— Проверила электронную почту, когда диск вставляла.

— А я и не заметил. Наверное, ты проделала это, когда я моргнул.

— Да, я девушка быстрая, — отозвалась она — прозаично, так, точно это было частью ее работы.

Тео просмотрел два письма, помещенных на поднос кем-то из отельной обслуги. Оба были от литературных агентов. Одна, прежде чем изложить свое предложение, поприветствовала Тео на современном арамейском — Šlama ‘loxun!. Старательная девушка, надо отдать ей должное. Звали ее Зара Обатунде и была она, судя по письму, совсем молоденькой.

— Судя по письму, совсем молоденькая, верно? — заметила Дженнифер. Смотрела она в сторону и как ей удалось прочесть письмо мисс Обатунде, Тео понять не смог.

— Да, — согласился он.

— Ты таких еще много получишь, — пообещала она.

Тео прочитал второе послание, поступившее от Мартина Ф. Салати, агента, который за время турне прислал ему уже три письма.

— Этого я знаю, — сообщила Дженнифер. — Марти Салати. Очень хорош. Профессионал.

— Может, мне действительно нужен агент.

— С агентом ты малость запоздал, — и она повела по воздуху тонкой рукой, совсем как благословляющий паству священник. Тео не сразу понял, что Дженнифер изобразила подписание договора.

— Так или иначе, — продолжала Дженнифер, — это уже не имеет значения. Ты свое дело сделал, Тео, и здорово сделал. По-моему, до тебя еще не дошло, что происходит с твоей книгой. Ты, скажем так, поднялся на уровень, которого достигают очень не многие. Ты… — она примолкла, подыскивая правильные слова, — уже там.

И она ткнула пальцем в потолок. Простыня опять соскользнула с ее голых грудей.

Тео кусочком хлеба собрал с тарелки остатки желтка. Сакс Колтрейна и барабаны Рашида Али метались по люксу для новобрачных, гоняя друг дружку по стенам, по потолку, загоняя под шторы и на балкон и выскакивая с него во влажное небо Балтимора.

Тео Балтимор понравился. Город этот считался очень опасным, но ему он понравился. И отель «Харборфронт» в особенности. До начала 1970-х здесь стоял кишевший крысами банановый склад, а затем выросла сверкающая цитадель роскошных номеров. Но при этом штат ее носа не задирал, все были очень милы с Тео, очень непринужденны. Ну, если не считать той сумасшедшей уборщицы-филиппинки, которая вчера обругала его на ломаном английском, плача и потрясая шваброй. Тео надеялся, что ее за это не выгонят. Нелюбовь к книге — не преступление, к тому же, «Пятое Евангелие» уже две недели подряд занимало первую строку списка бестселлеров, и Тео мог позволить себе всепрощение.

— Когда я должен сесть на филадельфийский поезд? — спросил он у Дженнифер.

— В двенадцать тридцать пять, — мгновенно ответила она. — Но, если хочешь, мы можем отправить тебя трехчасовым самолетом. Твое выступление в «Границах» раньше восьми тридцати не начнется.

— Я бы, пожалуй, побродил немного по городу.

— Если тебе что-то нужно, могу доставить это сюда, — сказала она.

— Спасибо, но мне хочется малость размять ноги.

Она погладила его сквозь простыню по бедру:

— Ммм, это у тебя хорошо получается.

«Звездные края» добрались до титульной композиции и споткнулись, создав впечатление цифровой икоты. Сакс Колтрейна несколько раз с пулеметной быстротой повторил одну и ту же ноту, затем двинулся дальше.

— Это моя любимая царапинка, — сказала Дженнифер. — Фантастика.

— Да, но теперь, когда Алиса Колтрейн умерла, они могли бы исправить название альбома, тебе не кажется?

Он и сам не поверил тому, что решился испытать ее вот так: Мередит, услышав подобный вопрос, просто вытаращила бы глаза. Однако за последнюю пару недель жизнь Тео переменилась настолько сильно, что он начал относиться к своей удивительной удачливости с некоторым недоверием. И, если уж говорить об удачливости, Дженнифер стала своего рода последней соломинкой. Ты приезжаешь в очередной город твоего турне, тебя знакомят с очередной представительницей «Элизиума», и та оказывается не обычной сопровождающей автора, не мелкой, ничего толком не знающей сошкой, но старшим редактором — мало того, она прекрасна, умна, любит джаз и через несколько часов залезает в твою постель. И чтобы она, сверх всего этого, была еще и au fait[7] насчет спорного названия «Звездных краев» Джона Колтрейна, — это казалось почти невероятным.

— Не знаю, — ответила Дженнифер. — Так ли уж важно, называется он «Звездными краями» или «Венерой»? Никому же не известно, как назвал бы его Джон, если бы не умер.

— «Венерой», поспорить готов, — сказал Тео. — Хотя он, может быть, альбома и выпускать-то не стал бы.

— Ну, значит, надо сказать спасибо Алисе, — сказала Дженнифер. — Она его выпустила, тебе он нравится, мне тоже, все довольны, так?

— Хмм, — отозвался Тео. — Я никогда не был уверен в правильности наложения струнных.

А вот это было чистым враньем, как раз струнные-то Тео всегда и любил. Какого черта он взялся теперь разыгрывать адвоката дьявола?

— Разбрасывать струнные и индийские инструменты по всей фонограмме, записанной в оригинале четырьмя музыкантами… не знаю.

— Джон и Алиса были партнерами, — напомнила ему Дженнифер. — В любви и в искусстве. И, кстати, он неизменно поддерживал ее на все сто процентов.

Тео откинулся на подушку. Ему уже расхотелось спаринговаться с ней, а может, она просто выдержала проверку.

— Ладно. Я думаю, самым правильным было бы выпустить этот диск, дополнив его другим, бонусным — с оригиналами записей. Тогда каждый смог бы выбрать, что ему больше по вкусу.

— Конечно, — согласилась она. — Максимум выбора. Это всегда хорошо.

Тео вылез из постели и направился к джакузи, но по пути передумал, свернул к кабинке душа, заперся в ней и открыл краны.

 Струи горячей воды, вот все, что ему требовалось. Он постоял пару минут, позволяя ей стекать по его лицу. Потом вскрыл пакетик дарового шампуня и намылил волосы, отметив, как и всегда, найденную мыльными пальцами лысинку. Втер очистительную пену в свой волосатый живот, отметив, как и всегда, полное отсутствие того, что в посвященных здоровому образу жизни журналах именуется «прессом». Он — самый что ни на есть средний мужчина со средними недостатками. Зато Дженнифер — женщина класса «А», приобретающая, обнажаясь, еще даже большие, чем в одетом виде, стройность и совершенство. Вот это и дает человеку бестселлер номер один. Это он и приобретает вместе с деньгами.

— Не надо покупать мне билет на самолет, — сказал он ей через несколько минут, уже вытираясь. — Мне нужна всего-навсего недолгая прогулка. Может быть, получасовая. Погреюсь на солнышке, поглазею на прохожих. И к полудню буду готов сесть на поезд.

Пока он стоял под душем, Дженнифер времени зря не теряла. Волосы ее были уже тщательно расчесаны, на губах поблескивала помада, тело обтягивала узкая юбка, а вдобавок к ней — свежая белая блузка и замшевая куртка. На экране ноутбука светился список почтовых сообщений, «Звездные края» доигрались до конца.

— Я пойду с тобой, — сказала она.

— Да ну, зачем тебе лишняя морока?

— Доставь мне такое удовольствие, ладно? Ты мне нравишься и моя работа тоже, а она требует позаботиться о том, чтобы ты добрался до Филадельфии целым и невредимым.

Тео поддернул трусы, с привычным смущением отметив, что их резинка подчеркивает его выпирающее брюшко.

— Да я, может, и не хочу туда добираться, — сказал он. — Эти мои выступления перед публикой с каждым днем становятся все более ненужными, разве нет? Книга пользуется огромным успехом. Все про нее уже знают, а кто не знает, так или иначе услышит о ней, независимо от того, выступлю я, не выступлю. Так что… давай притворимся, — ну, то есть, делать я этого не стану, — но давай притворимся, что я забрел в балтиморский бар, надрался и опоздал на выступление в Филадельфии. Что от этого изменится?

Дженнифер чмокнула его в щеку ароматными губками.

— Ты особо-то не заносись, любовничек, — проворковала она.

Облизывая мороженое, Тео неторопливо шел по тротуару балтиморской гавани. Дженнифер шла рядом, неся пластиковый пакет с его покупками (глянцевым томом посвященных истории города фотографий, который Тео хотел послать матери на день ее рождения; несколькими дисками Расаана Роланда Кёрка; рубашкой). Пакет был тяжеловат для ее тонких рук, и Дженнифер на ходу перебрасывала его из одной в другую, одновременно перенося от уха к уху сотовый телефон, на который ей звонили разнообразные коллеги.

В небе сияло солнце. Повсюду было полным-полно родителей с детьми — и не только в торговой зоне, но и на воде, по которой они радостно сновали туда-сюда в лодочках, имевших вид диснейлендовских морских змеев. По пирсу прохаживался человек-оркестр — перебирал клавиши аккордеона, дул в замысловатую трубу, бил в привязанные к его коленям тарелки. Тео указал Дженнифер на ближайший мусорный бак, на кипевшую под ним жизнь: утка с утятами устроили там, переплетя крылья, кучу-малу.

— Ух ты, — сказал он. — Живые.

— А ты думал…? — спросила она.

— Я о том, что они ухитрились как-то выжить в этой кутерьме. Другие давно бы уж спятили или удрали.

— У них очень сильная мотивация, не сомневайся.

И словно в доказательство сказанного ею из переполненного бака вывалилась часть его содержимого — большой, ценой в несколько долларов краб.

— Ух ты, — повторил Тео. Уже удаляясь от бака, он все оборачивался, проверяя, там ли еще утки.

— Если они собственное дерьмо разгрести не способны, думаю, нам лучше обратиться к кому-то еще, — сказала Дженнифер. Она уже опять разговаривала по телефону. — Есть же и другие дистрибьюторы, работающие круглые сутки и семь дней в неделю. Они гарантируют доставку, даже если им приходится пользоваться самолетами «Фед-Экса». Так на черта нам возиться с этими клоунами, только и умеющим, что плакаться на дорожные пробки, в которых застревают их грузовики? Господи, речь же идет о книгах, а не о стальных фермах.

Тео прикончил мороженое. Губы его стали липкими от шоколада. Дженнифер, продолжая разговаривать, зажала телефон между плечом и уголком челюсти, извлекла из кармана куртки маленький пакетик и протянула его Тео. Он решил было, что это презерватив, но, надорвав фольгу, обнаружил под ней влажную салфетку.

— Баум? — сказала Дженнифер в трубку. — Баум пусть тебя не волнует. Он милый и так далее, но…

Она протянула руку и стерла со щеки Тео пропущенный им мазок шоколада.

— События выходят из… э-э… из-под контроля мистера Баума. И он это знает, тут никакого секрета нет. Как бы это сказать? Думаю, ты и сам увидишь: когда сделка с «Океаном» вступит в силу, необходимость в такого рода… э-э… консультациях просто отпадет. То есть…? Хорошо. Хорошо. Я здесь для того и нахожусь.

Несколько минут спустя они уже стояли у пирса, которым заканчивается Ист-Пратт-стрит, и любовались величественной старой электростанцией, преобразованной в гигантский универсальный магазин «Барнс и Нобль». Тео выступал в нем вчера вечером, но тогда было темно, да и Дженнифер провела его в здание прямо из такси. Он успел заметить роскошный аквариум с огромной рыбой-ангелом и изобретательно переделанные в книжные полки дымовые трубы, однако для наблюдений такого рода была открыта лишь малая часть его мозга, все остальное занимало предстоящее выступление. Прирожденным актером он не был и это делало для него чтение вслух особенно обременительным, тем более, что аудитория обычно реагировала на слова Малха ахами, вскриками и перешептываниями. И после того, как он ответил на вопросы и подписал экземпляры книги, Тео оказался эмоционально выжатым настолько, что хотел лишь одного: чтобы Дженнифер отвезла его обратно в отель.

Сегодня же, осматривая книжный магазин, он же универмаг, он же электростанция, издали, Тео понял, насколько внушительным архитектурным сооружением тот был. Построенное для цели вполне прозаической — производства электроэнергии — это здание обладало, тем не менее, мрачным величием кафедрального собора. Гигантская фаллическая гитара, установленная на его крыше в честь находившегося внутри «Хард-рок кафе», вонзалась в лазурное небо, как колокольня.

— Извините, — послышался откуда-то снизу голос, — вы ведь Тео Гриппин, верно?

Тео опустил взгляд. Чернокожая женщина улыбалась, глядя на него снизу-вверх из инвалидного кресла. Толстая, некрасивая, она была одета в ярко-желтый спортивный свитер; казавшиеся укороченными ноги ее завершались ботинками из овчины. Глаза у женщины тоже были ярко-желтые.

— Вы выступали там вчера вечером, — сказала она, поведя головой в сторону «Барнса и Нобля».

— Да, верно, — ответил Тео. — Вы тоже там были? Я вас не припоминаю, мадам.

— Нет, не была, — ответила женщина. — Мне хотелось, но я же в кресле, видите? — а с ним попасть в это здание трудно.

Выговор у нее был простонародный.

— Мне очень жаль, — сказал Тео.

— Мы можем чем-то помочь вам, мэм? — спросила Дженнифер.

— Я читаю вашу книгу, мистер Гриппин, — сообщила, не отрывая взгляда от Тео, негритянка. — «Пятое Евангелие».

— О, спасибо, — сказал он.

— Меня вам благодарить не за что, мистер Гриппин, — ответила негритянка. — Бог приказал мне прочесть ее. Очень интересная книга.

— Э-э… рад, что вы так считаете.

— Я буду очень рада, если вы дадите мне автограф. У меня для них особая книжка есть.

— Э-э… с удовольствием.

Короткопалая рука женщины скрылась и закопошились под ее полиэфирным одеянием. Тео инстинктивно наклонился к ней, ожидая, что она вытащит на свет книжечку для автографов.

Однако вытащила она пистолет. Он повис в пространстве, разделявшем негритянку и Тео, такой мощный и пугающий, что сам выстрел казался, по сравнению с ним, уже и не страшным. Негритянка начала поднимать серое дуло ко лбу Тео.

— Вы сделали злое дело, мистер Гриппин, — сказала она. — И отправитесь прямо в ад.

Все поплыло перед глазами Тео, сердце его колотилось слишком громко и затрудненно для того, чтобы доставлять в мозг необходимые тому количества крови. «Я не готов» — хотелось сказать Тео, однако он понимал, что времени на это у него не осталось.

— Опустите его, мэм, — это был голос Дженнифер, эхом отдавшийся в пустоте.

Тео покачнулся, лицо негритянки вновь обрело резкость. Все в том же пространстве между ними образовался еще один пистолет. Первый был направлен в грудь Тео, но подрагивал. Второй смотрел прямо в лицо негритянки, дуло, прижатое к ее переносице, упиралось ей в глаз. Этот пистолет держала тонкая белая рука, элегантно наманикюренный пальчик обвивал спусковой крючок, узкое запястье не дрожало.

— Отведите пистолет в сторону, мэм, — приказала Дженнифер.

Негритянка подчинилась.

— А теперь убирайтесь.

Негритянка в последний раз взглянула в лицо Тео, опалив его ненавистью. Затем, не произнеся ни слова, опустила ладони на покрышки кресла, резко развернула его и покатила прочь. Колеса ехавшего вдоль воды кресла повизгивали.

Тео упал на колени, два раза кашлянул и изверг из себя жидкую смесь «Пепси» с шоколадным мороженым. Ладонь Дженнифер легла ему на спину.

— Прости, прости, — простонал он.

— Да не за что, — отозвалась она.

Тео взглянул на нее. Дженнифер была поразительно, до жути спокойна.

— Я… похоже, я как-то не привык к пистолетам, — сказал он.

— Это же Мэриленд, — сказала Дженнифер. — Тут все с пистолетами ходят.

Свой она уже вернула туда, где он скрывался прежде. Тео затруднялся представить, в какую полость плотно облегавшего ее тело наряда можно было спрятать, не создав на нем вздутия, отнюдь не маленькую стальную машинку, однако Дженнифер это проделала.

Он содрогнулся и его вырвало снова. Удивительно, как может подействовать на нутро человека угроза штуковиной, которую он миллион раз видел в кино. Герои фильмов, когда в них начинают палить, реагируют совсем по-другому: скачут, точно спортсмены, из стороны в сторону или замирают на месте, как будто пули — это теннисные мячики, которые можно принимать либо игнорировать. А Тео ощущал себя каким-то надорванным. Рвота, попавшая ему на грудь, была, как кровь. Он попытался стереть ее, но никакого толку не добился.

— Эй, — сказала Дженнифер и покачала пакет с его покупками. — Хорошо, что ты новую рубашку купил.

Тео понурился. Самообладание Дженнифер никакого облегчения ему не принесло — оно делало все только хуже. Это Дженнифер полагалось стоять сейчас на коленях, рыдая, или биться в истерике, а ему — успокаивать ее или хлестать ладонью по щекам.

— Скажи, а тебя хоть что-нибудь обескуражить способно? — спросил Тео.

— Конечно, способно, — ответила она. — Я всего лишь человек. Однако каждый из нас должен делать свое дело, верно?

Она провела себя рукой по полосам. Рука немного подрагивала, возможно, от пережитого испуга, впрочем, поднимая ее, Дженнифер успела еще и взглянуть на часы.

— Мы оба пережили шок. Давай вернемся в отель и поможем друг другу справиться с ним.

Тео кивнул. Не в знак согласия, машинально. Ему вовсе не хотелось снова оказаться с ней в номере отеля. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. Ему хотелось выбраться из Балтимора, плохого города, населенного плохими людьми. Хотелось сидеть в поезде, в пустом, желательно, купе, смотреть в окно на размазанный движением пейзаж, совершая дивно неторопливое путешествие, которое займет часы, дни, недели и никогда не закончится в Филадельфии.

— Знаешь что, — сказала Дженнифер. — Отправим-ка мы тебя туда пораньше. Я сейчас позвоню в одно место и ты полетишь самолетом.

Множества

— Надеюсь, Дженнифер, хорошо о вас заботилась, — с легким намеком на улыбку сказала Томоко Стейнберг, ведя его от пассажирского выхода к парковке аэропорта Джона Ф. Кеннеди. Томоко была маленькой японкой, выглядевшей в ее футболке 1980-х с надписью «Фрэнки сказал: расслабься», олицетворением ироничной щеголихи. Футболка, размера на четыре большая, чем следовало, выполняла функцию платья, а ее белый хлопок приятно контрастировал с красными колготками Томоко. Доходившие до середины икр сапожки блистали белизной, однако были мягки, помяты, — как будто она годами носила их день и ночь, не снимая. Лет ей было около пятидесяти, но выглядела она на двадцать пять; поискав вчера в Интернете сведения о ней, Тео узнал, что Томоко — вдова знаменитого скульптора.

— Да, пожалуйста, — ответил Тео. — То есть, да, спасибо.

Он истомлено улыбался, ковыляя рядом с ней по вестибюлю аэровокзала. Устал он до невероятия.

— Вы ведь устали до невероятия, правда? — спросила Томоко, мягко убирая его с дороги валивших целой толпой, толкая перед собой высокоскоростные багажные тележки, бразильских туристов.

— Неделю мог бы проспать.

— Думаю, вам хватит и одной хорошей ночи, — сказала она. — Постель у вас будет удобная, обещаю.

— А, так про кошмарный филадельфийский отель Дженнифер вам рассказала?

В Филли они разместились на третьем этаже богатого, престижного отеля — в номере, окна которого выходили на оживленную улицу. Устроившаяся под ними небольшая ватага протестующих, пела специально для Тео христианские гимны и выкрикивала оскорбления. Попытка Дженнифер отвлечь его плотскими утехами провалилась, и Тео, чувствуя себя ни на что не годным, ускользнул от нее на выступление в книжном магазине. А когда вернулся в отель, Дженнифер вдруг объявила, что ей придется улететь поздним самолетом назад в Балтимор («Там кое-что заваривается»), — возможно, она нагонит его в Бостоне. Тео лежал в постели один, окруженный миниатюрными бутылочками спиртного, смотрел сквозь наслоения своего же табачного дыма в потолок и слушал протестующих. Останавливаться эти верующие никогда не умели.

— Про кошмарный отель? — эхом отозвалась Томоко Стейнберг.

— Там было… э-э… шумновато.

— Когда мои авторы приезжают в Нью-Йорк, в отелях они не ночуют, — заверила его Томоко. — Они ночуют в нашем доме.

Под «нашим домом» подразумевалась, предположительно, бывшая студия Стейнберга, превращенная в манхэттенский офис «Группы Океан», мультимедийной компании, переживавшей ныне муки слияния с «Элизиумом».

— Мне не хочется доставлять вам лишние хлопоты.

Томоко щелкнула уголком рта, показав золотой зуб.

— Согласитесь, что это звучит немного смешно, — сказала она. — В нынешних обстоятельствах.

Пристанище Стейнберг, хоть оно и размещалось в стратосферически дорогой части Манхэттена, оказалось и меньше, и старомоднее, чем ожидал Тео. Благодушный молодой практикант по имени Хизер, открыл им дверь с такой беспечной небрежностью, что ее электронные датчики, массивный стальной замок и тройной толщины стекла показались Тео не устрашающими препятствиями, но всего лишь эксцентрично причудливыми свойствами этого здания, над которыми его обитатели давно научились посмеиваться.

Занимавшее первый этаж, скромное по размерам помещение представляло собой словно бы улей в разрезе, окрашенный в небесно-голубые тона, украшенный авангардными скульптурками и заполненный приятным шумком работы, большая часть которой вращалась вокруг компактных компьютеров и сканнеров-принтеров. Плакат с черно-белой зернистой фотографией молодого Филипа Гласса, играющего на электрическом органе перед горсткой собравшихся в синематеке «Режиссерского кооператива» слушателей, занимал почетное место у окна, которое отбрасывало на него аккуратный теневой узор своей решетки. На телефонах то и дело вспыхивали лампочки, однако трубки с них снимались редко, — преобладающим звуком был здесь мелодичный гул приглушенных разговоров, ведомых молодыми людьми.

— Кофе и все остальное, — распорядилась через плечо Томоко и указала Тео на лифт: — Прошу.

— Не знаю, хватит ли мне сил, чтобы пройти через это, — простонал Тео, глубоко утонувший в диване, на который так часто плюхался прославленный Билл Стейнберг и которому, несмотря на сигаретные прожоги и покрывавшие обивку брызги эпоксидного клея, дозволено было остаться в квартире.

— Через что?

— Через сегодняшний вечер.

— Все обойдется, — сказала Томоко. Она опустилась на колени посреди плюшевого берберского ковра и принялась дразнить своего шпица свернутым в трубку журналом. — К завтрашнему утру у вас от этого вечера только воспоминания и останутся. А перед Бостоном получите передышку — два свободных дня.

— Я все повторял себе, что происходящее меня забавляет, — задумчиво сообщил Тео. — Пока мне не пригрозили пистолетом.

— Как романтично, — отозвалась она и хмыкнула. — Нет, правда, я вам сочувствую. Наверное, это было ужасно.

— Мне кажется, что на каждое мое новое чтение приходит все больше сумасшедших.

Миссис Стейнберг уже стояла на четвереньках, строя собаке глазки.

— Ну, от этой книги у кого угодно крыша может поехать, — сказала она, перемежая слова нечленораздельным проборматыванием материнских нежностей. — Вам следовало помнить об этом, когда вы ее сочиняли.

Оттуда, где сидел Тео, лица ее он сейчас видеть не мог — только клинышек колготок. Пытаясь справиться с приступом паранойи, он поозирался вокруг. Здесь ему ничто не грозило; он находился среди доброжелательных, интеллигентных, услужливых людей, в уютной чердачной квартире, видевшей некогда, как создаются великие произведения искусства. В одной руке он держал чашку прекрасно сваренного кофе, в другой печенье. На стенах висели интересные экспрессионистские полотна одаренных молодых живописцев, несколько африканских статуэток и японских орнаментов. Шпиц был смышлен и воспитан. И спокоен, спокоен, спокоен.

— Та часть книги, которая выводит людей из себя, принадлежат Малху, — сказал Тео. — Я за них отвечать не могу.

Томоко повернулась к нему, позволив песику завладеть его добычей.

— Вы слишком скромны, — сказала она. — Ваш Малх блестящ. Совершенно фантастическое творение.

Пауза. Шпиц, носивший, кстати сказать, кличку «Маркер», опустил мохнатую мордочку на свернутый журнал и смежил веки.

— Я не придумывал Малха, — сказал Тео. — Он настоящий.

— Именно такое впечатление он и производит, — радостно подтвердила Томоко Стейнберг.

— Вы не поняли. Я говорю серьезно. Я действительно нашел свитки. Действительно перевел их с арамейского на английский. Малх, Иисус, сцена распятия… все это правда.

Какое-то время Томоко всматривалась в него, ошеломленно приоткрыв рот.

— Ничего себе, — наконец, произнесла она, начав, похоже, понимать подлинную, сокровенную ценность того, во что вложила деньги ее компания. — Так это же еще лучше.

То, что могло обратиться в неловкую и даже некрасивую сцену, было отменено настоятельной необходимостью собрать с ковра осколки битого стекла. Тео запустил кофейной чашкой в ближайшую стену, а попал в горку с напитками. Ни ему, ни Томоко не хотелось вызывать снизу кого-либо из работников «Океана», чтобы те помогли навести здесь порядок. Вот они и ползали по полу на коленях, молча и осторожно одолевая дюйм за дюймом, подбирая пальцами острые осколки и перекладывая их в пустое ведерко для льда. Долгое время в комнате не было слышно ни звука, не считая медленного, размеренного дыхания двух людей, несколько более быстрого — Маркера и тихого звяканья стекла о металл.

 Вскоре стеклышки покрупнее были собраны, однако к нитям «бербера» еще продолжали липнуть крошечные осколки. Резать о них пальцы ни Тео, ни Томоко не хотелось. Оба осторожничали. В их взаимной заботливости проступило подобие интимности, она соединила их, — что-то вроде того.

— Простите, — сказал Тео.

— Да ладно. Я видывала вещи и похуже. Поверьте, что бы вы ни учинили, все равно окажется, что я видела кое-что похуже.

— Вы о других авторах говорите?

— Да. И не только о них. О муже. Святом Билле Стейнберге, посланном Богом в дар пластическим искусствам. Критики вечно твердили, что он скорее набрасывается на свои скульптуры, чем ваяет их, — и были правы, — однако набрасывался он не только на глину.

— Спасибо, мне сразу сильно полегчало.

Она снисходительно улыбнулась.

— Давайте подумаем о том, как помочь вам протянуть следующие десять, примерно, часов. Потом вы ляжете спать. А завтра проснетесь другим человеком.

Они уже добрались по ковру до места, где остатки стекла были слишком мелки, чтобы подбирать их мальцами.

— Пылесос у вас имеется? — спросил Тео.

— Не думаю.

— В таком доме и нет пылесоса?

— У нас имеется уборщица, — ответила Томоко. — Род живого пылесоса. Она приходит каждый день в десять тридцать и проводит здесь час. А все необходимое оборудование приносит с собой.

Томоко взялась за углы ковра, сложила его, подняла с пола, отчего ковер приобрел изрядное сходство с дохлым козлом. Затем подошла к окну, распахнула створки и тряхнула ковром в воздухе.

— А это не опасно для тех, кто может оказаться под нами? — спросил Тео.

— Мы на третьем этаже, — беззаботно ответила Томоко. — О стекле позаботится ветер.

Людей на чтение набилось в книжный магазин столько, сколько позволяли нью-йоркские правила противопожарной безопасности — плюс еще двое-трое. Больше, чем видели здешние продавцы со времени визита Дж. К. Роулинг. Тео сидел в одном из служебных помещений, глядя в бокал с вином, который ему удалось уравновесить у себя на колене. Кроме него в комнате находилось еще четыре не то пять человек, — в точном их числе Тео уверен не был, поскольку старался не отрывать взгляд от бокала, а имена, приделанные к рукам, которые он пожимал, уже успел позабыть.

Интересно, это на него начала действовать таблетка, полученная от Томоко перед посадкой в такси, или он просто-напросто съезжает с ума? «Обычное тонизирующее средство, хербальное», — заверила его Томоко, произнеся «хербальное» на американский манер, «ербильное». Что и напомнило Тео один жаркий спор с Мередит на лингвистические темы. И воспоминание это заполнило его голову, не оставив в ней места для размышлений о плюсах и минусах приема таблетки. Даже сейчас, ощущая, как нутро его выбирается из пределов тела и начинает безнадзорно бродить по комнате, он только о Мередит думать и мог.

— Феноме-наа-льно, — произнес устроитель сегодняшней читки, йети в футболке с изображением группы «Пиксис». — Феноме-наа-льно.

Этот тип, запомнить имя которого Тео оказался решительно не способным, был кладезем сведений о славе и успехах «Пятого Евангелия». И сведения свои он, чтобы скоротать время, оставшееся до начала встречи с читателями, одно за другим скармливал Тео.

— «Унесенных ветром» вы скоро обштопаете, — сообщил он.

— Обштопаю? — переспросил Тео.

— На вашем счету уже двадцать восемь миллионов штук.

— На моем?

Устроитель раскинул в стороны руки, словно норовя обхватить ими рынок во всей его необъятности.

Впрочем, один из коллег устроителя оказался склонным к скептицизму.

— Это ты малость заврался, голубчик, — заметил он. — Ни одна книга не продается в Америке тиражом, большим двух миллионов в год.

«Пиксис» его вызов принял:

— Я сказал: «на вашем счету», Мэтт. А это не только книги, уже проданные людям, и не только в Америке. Я говорю обо всем мире, о числе заказанных экземпляров, о том сколько их попадет к концу этого года в книжные магазины, разбросанные от Амстердама до Якутска.

— Ну, а этого ты и вовсе знать не можешь, — сказал Мэтт. — Это домыслы.

— Домыслы, основанные на реальных цифрах. Ну хорошо, согласен, это не цифры продаж. А кроме того, покупатели могут начать тоннами возвращать книгу. Хотя я в этом сильно сомневаюсь.

В разговор вмешалась Томоко Стейнберг, по-видимому, хорошо знавшая устроителя:

— На самом-то деле, картина выглядит еще лучше. Показатель «Унесенных ветром» — это полное число экземпляров, проданных со времени первого издания. А первое вышло Бог знает когда. В допотопные времена.

— В тридцатых, — сказал «Пиксис». — Конечно, любые цифры обманчивы. По-твоему, они преуменьшают достигнутое «Пятым Евангелием», а Мэтт считает, что преувеличивают. Я ведь что, я пытаюсь дать мистеру Гриппину общую картину. Ладно, вот вам другой пример — «Хижина дяди Тома». Те же двадцать восемь миллионов. Но эта книга вышла в тысяча восемьсот пятьдесят втором. По моим прикидкам, мистер Гриппин, к концу нынешнего года — ну, максимум года через два — вы получите цифру продаж, до которой Гарриет Бичер Стоу пришлось ковылять полтора столетия. Вот с чем мы имеем сейчас дело.

 — Поразительно, — сказал Тео. На поверхности его вина плавала пылинка, перенимавшая цвет потолочной флуоресцентной лампы. Он покачал бокал, чтобы увидеть, как эта яркая точка закружит в красной жидкости.

 — Конечно, «Гарри Поттера» или «Властелина Колец» нам так сразу сделать не удастся, — сказал «Пиксис». — Не уверен, что это вообще возможно. Но, думаю, «Код» мы позади оставим. Дайте только срок.

В комнате появилась молодая продавщица, выходившая посмотреть на собравшееся множество народа.

— Состав неплохой, — сообщила она. — Все возрасты, все цвета кожи. Детишек, правда, нет. Ну, так это все же не «Гарри Поттер».

— Это сочинение Малха, человека, который жил в первом веке после рождества Христова, — сказал, обращаясь к вину, Тео. — Не моя книга. Его. Давайте не будем об этом забывать.

— Да, но миру-то ее дали вы, мистер Гриппин, — сказала продавщица. Хорошая, похоже, девушка. В накрахмаленной белой рубашке, свеженькая, чистосердечная. Тео и ахнуть не успел, как мысленно увидел ее стоящей на коленях и отсасывающей у него с расторопностью порно-звезды.

— И начинаю жалеть об этом, — пробормотал он.

— Ну и напрасно, — сказала Томоко. — Людям нравится, когда книга задевает их за живое. Они могут притворяться рассерженными, но, на самом деле, им это по душе. Потому что такая книга резко отличается от бездумных, вмиг забываемых развлечений, которыми мы пробавляемся все остальное время.

— Слушайте, мне только что пришло в голову правильное сравнение, — с радостным воодушевлением объявил «Пиксис». — «Властелин Колец», «Код» это все не то, не «Пятое Евангелие». Выдумки. А тут — рассказ о том, что происходило на самом деле, более или менее. Что-то вроде «Ребенка, которого звали „оно“» Дэйва Пельцера. Многие думают, что его книга побила все рекорды продаж. Расходится-то она хорошо, но вовсе не как горячие пирожки. Знаете, сколько ее изданий в бумажной обложке продается за год — в среднем? Не двадцать восемь миллионов. Не два и восемь десятых. Меньше семисот тысяч. Меньше семисот. Вдумайтесь в эту цифру, друзья. Подлинная история. Страдания ребенка. Интерес со стороны масс-медиа. Автор, готовый разъезжать по рекламным турне, пока его ноги носят. И все равно — семьсот тысяч.

— По-моему, «Ребенок, которого звали „оно“» — дерьмо собачье, — заявила женщина со свеженьким личиком, и иллюзии Тео относительно ее чистоты лопнули, как мыльный пузырь. — Я ее покупать не стала.

— Ты ее бесплатно получила, — усмехнулся Мэтт.

— Нет, я о другом. По-моему, эта так называемая автобиография сильно… ну… фальсифицирована. А о Малхе я этого не сказала бы.

Мэтт кивнул:

— Да, Малх на голову выше Дэйва Пельцера. Он больше похож на… Анну Франк.

— Продано двадцать пять миллионов экземпляров, — тут же сообщил «Пиксис». — По всему миру и начиная с тысяча девятьсот сорок седьмого. Как выражается Мэтт: уподобляй подобному. А мы обойдем Анну Франк еще до конца этого года. Кстати, мистер Гриппин, какой аванс вы получили, если не секрет?

— Забыл, — ответил Тео, окончательно загипнотизированный пылинкой, которая теперь казалась ему бесконечно малым дельфином, попавшим в бухточку стоялой воды.

— Его ограбили, вот все, что я могу сказать, — сообщила Томоко Стейнберг. — Если бы он сразу обратился к «Океану», мы бы не поскупились.

— О, мне только что в голову пришло, — сказал Мэтт. — Мистер Гриппин?

— Ммм?

— Свитки. Где они сейчас?

— Сейчас?

— Где вы их держите? Оригинальные папирусы?

Тео поднял бокал к губам, от души глотнул вина. Пора бы ему очухаться, скоро к публике выходить.

— Папирусы, — произнес он. — Они у меня дома лежат.

— Даже не в секретном банковском сейфе?

Тео слабо улыбнулся:

— В секретных банковских сейфах документы хранят только персонажи Дэна Брауна да приверженцы какой-нибудь теории заговора. А я живу в самом обычном мире.

— Ну, не знаю, мистер Гриппин, в самом обычном мире, во всяком случае, здесь, в Нью-Йорке, дело обстоит так: если у вас имеется пачка на редкость ценных документов и вы уезжаете в турне, наверняка найдется куча людей, которые постараются залезть в вашу квартиру и их похитить.

— Канада, — сказал Тео. — Я живу в Канаде.

— При всем уважении к вам, мистер Гриппин, слово «канадец» — отнюдь не магический амулет, оберегающий человека от любой беды.

И в тот же миг музычка, звучавшая в развешенных по всему магазину динамиках, умолкла и ее сменил шум, создаваемый большим числом разговаривающих, шмыгающих носами, ерзающих на стульях — в общем, живых людей. Вкрадчивый голос, который Тео не удалось соотнести ни с кем из тех, кому его здесь представляли, произнес: «Благодарим вас за терпение. Проверьте, пожалуйста, выключены ли ваши сотовые телефоны. Сегодня вас действительно ожидает событие исключительной важности. В истории книгоиздательства не часто встречается книга, о которой можно сказать, что она…» — и так далее, и тому подобное. Тео вслушивался в эту болтовню так, точно с ним она никак связана не была, а относилась к чему-то, что он ошибкой принял за представляющее интерес.

«Пиксис» шагнул к нему, поднимая волосатую, как у йети, ручищу. Тео съежился, однако этот тип всего лишь хотел посмотреть на часы.

 — Началось, — произнес он.

Деяния

Да не скажет никто, что Спаситель наш, когда пришло время его распятия, оказался лишенным отваги. Хотя, к печали моей, это уже сказано. Симон из Капернаума, бывший некогда самым ревностным из учеников, а ныне якшающийся с блудницами пропойца, уверяет всех, кто соглашается слушать его, что Иисус умер так, как умирает любое ничтожество, любой малодушный преступник, любая, на самом-то деле, дворовая скотина, — без чести и благородства. С каким благородством, мог бы спросить кто-нибудь, принял бы в подобных обстоятельствах смерть сам Симон? Но я не спрошу. Наш Господь учил нас любить врагов наших. А прискорбная правда состоит в том, что Симон, коему должно было обратиться в сияющий светоч веры, стал нашим врагом, и не желает иного, как только увидеть нас поверженными во мрак.

Но довольно о Симоне. Вы просили меня рассказать о последних днях нашего Спасителя, а я вместо этого трачу слова на человека, который проливает дешевое вино на колени свои да водится с блудницами. И не так, как водился с блудницами Господь, да поймет это каждый! Я говорю о поведении сущей свиньи. Но хватит, хватит о Симоне и злых поношениях, коим подвергает он отвагу Господа нашего.

Малодушие пред лицом тяжких увечий вещь совсем не простая. Дух может быть храбр, а тело слабо. Или скорее, деяния тела совершаются без помышлений о храбрости либо слабости; они просто совершаются. Когда воины схватили нашего дорогого Иисуса за запястья, чтобы уложить их на поперечину креста, и когда человек с деревянным молотком склонился над ним, Господь наш закричал и прижал руки к бокам, точно дитя, которого щекочет мать. Это не было малодушием. Ибо так ведет себя плоть, встречаясь с подобной угрозой.

Прошу вас, братья и сестры, вообразите, как к мягкой коже запястья вашего подносят железный штырь, и вы знаете наверняка, что через несколько мгновений молоток вгонит его в вашу плоть, в ваши кости. Кто из нас не содрогнулся бы? Кто лежал бы спокойно, говоря: Делай, что должно?

В саду, где я впервые встретил его, наш возлюбленный Иисус принес себя в жертву и это было деянием высшей отваги. Я был свидетелем того, как творец нашего мира отдал себя в руки тех, кто умертвит его. Симон спрашивает снова и снова: Почему не свершилось чудо? На что я отвечаю: Какие еще чудеса из чудес потребны Симону сверх того, что Господь всего сущего принял обличие смертное и отдал себя на растерзание? Не странно ли, что Симон, коему дарована была благодать каждодневно видеть Иисуса, есть, гулять и сидеть с ним и наполнять уши, сиречь его уши, Симоновы, всей мудростью, какую изрекал Иисус, так ничего и не понял? Между тем как я, лишь дважды приближавшийся к Спасителю нашему и не обладавший даже двумя здоровыми ушами, кои позволяли бы ясно слышать его, понял все. Однако оставим о Симоне.

Воины уперлись коленами в руки Господа нашего, чтобы не мог он ими пошевелить, и привязали его к поперечной балке креста. А после вогнали штыри в запястья нашего дорогого Иисуса. Он закричал и две струи крови ударили в воздух. Воины спешили, стремясь побыстрее исполнить работу свою — сделать так, чтобы руки его поднялись выше сердца, и Спаситель наш не принял милосердную смерть от истечения крови. Толпа радостно завопила, когда крест встал прямо и комель его ушел в яму. Простите этих людей, друзья мои. Они не питали ненависти к Иисусу. И ни к кому из тех, кто был предан в тот день мучениям.

Братья и сестры, вы никогда не присутствовали при распятии; я молюсь о том, чтобы вам и не пришлось присутствовать при нем, ибо дело это ужасное и развязывает страсти, кои невозможно объяснить. Я могу сказать лишь, что исполнение трудной работы всегда порождает радость. Два тяжелых бруса лежали на земле, а на них — тяжелый человек (ибо Иисус при невысоком росте его, был отнюдь не мал в обхвате); и потому, когда начался подъем креста, стали возрастать и сомнения: не победит ли подобный вес усилия тех, кто его поднимает. Глядя на такую натугу, забываешь о зле, которое совершается перед тобой, и желаешь только добавить к чужим трудам и свою силу. Воины постанывали, лица их багровели, комель креста все глубже уходил в землю, и многие из мужчин, бывших в толпе, выдвигали плечи вперед, как бы разделяя бремя воинов. И многие женщины тоже.

Братья и сестры, мне напоминают, что вы спрашивали у меня, кто из учеников присутствовал там в тот день. Ответить на этот вопрос не просто. Во-первых, потому что распятие длится дольше, чем один день, это скорее пытка, чем казнь, и к наступлению ночи редко когда испускает дух больше одной ее жертвы. желающих посмотреть, как подвигаются к смерти распятые, приходит все меньше и меньше. Во-вторых, придя к Голгофе, я еще не знал никого из учеников, кроме Иуды и, возможно, пары других — тех, кого видел в Гефсиманском саду при скудном свете. Думаю, я должен был запомнить лицо того, кто отсек мне ухо. Однако лица этого я никогда больше не видел.

Итак, с уверенностью я могу говорить лишь о женщинах. Ибо я уже знал их как жен и дочерей старейшин храма. Шестерых, не то семерых из них, жавшихся друг к дружке в поисках утешения, увидел я там, на Голгофе. Ревека и Ависага, о коих вы знаете из других моих писем, были там, и также родственницы иных старейшин, и среди них дочь самого Каиафы.

Как презирал я их всего неделю назад! Помню, когда они впервые подпали под чары неотесанного пророка из Капернаума, мы с Каиафой побеседовали об их опасной глупости. Мы уподобили тогда Иисуса бешенному псу со слюнявой мордой, который наделяет первую встреченную им женщину своей заразой, а затем она начинает распространяться от женщины к женщине, перескакивая из одной пустой головы в другую. Или, иначе сказать, из одной пустой дыры в другую, сказал Каиафа, и я заревел от смеха, точно осел. Как корчился я от наслаждения — ведь первосвященник храма лично удостоил меня шутки! И насколько громче смеялся бы я, если бы кто-то напророчил мне, что всего неделю спустя и меня не минет та же зараза, что поразила этих женщин! О, сладкая зараза! Да будет она распространяться из уст в уста и из сердца в сердце, покуда не овладеет всем миром!

 Но вернемся к моему рассказу. Женщины Иисуса пришли на Голгофу соединенные горем. Дочь Каиафы была, как всегда, весьма красива, и рыдания красоты ее не убавляли. Одни женщины становятся, заплакав, некрасивыми, другие нет. Однако я опять отклонился от вашего вопроса, простите меня. Как я уже объяснил, точно сказать обо всех учениках-мужчинах я ничего не могу. Сомневаться в том, что Симон был там, не приходится; мы можем не верить Симону во всем, но не в этом. Как вам известно, в последующие недели и месяцы Иаков и Андрей сдружились со мной. Оба они клянутся, что присутствовали на Голгофе, и мне больно сомневаться в них, ибо они любят нашего Иисуса всем сердцем; и все же, их воспоминания о частностях случившегося расходятся с тем, что я видел своими глазами. Скажу одно — если они были с нами, то лишь недолгое время.

Среди распятых в тот день был человек именем Варнава, большая часть толпы на него-то посмотреть и пришла. Он умер быстро — потому, как я слышал, что брат его дал ему яд. И после смерти Варнавы многие из толпы повлеклись обратно в город. Если вы изучите, как изучал я, обыкновения человеков, то узнаете, что люди подобны стаду скотов. Нечто привлекает одного или двух из числа их, и прочие следуют за ними, а скоро уже и великое множество народа. Потом кто-то уходит, и за ним еще один-два, затем дюжина, а в скором времени расточается и великое множество.

Так было и на Голгофе. Сначала люди стеснились там, чтобы посмотреть, как прибивают к кресту Спасителя нашего, однако большая их часть разбрелась еще до захода солнца, а после смерти Иисуса от всей толпы осталось человек двадцать или меньше. Наше бдение на той горе, а инако сказать, бдение женщин и мое, ибо мы ожидали, когда Господа нашего снимут с креста, и следили, как птицы кружат над его головой, было таким одиноким, что я и сказать не могу. Когда бы присутствовал рядом с нами кто-то еще из учеников, время, быть может, шло бы быстрее. Там, на горе, было несколько людей, ждавших, когда снимут братьев их или отцов, однако, как я это помню, Иисуса дожидались лишь Малх и несколько женщин. Нелегко было нам ждать, не ведая, когда закончится ожидание. Но и то сказать, рыбари могли бы проявить в отношении этом немного больше терпения.

Вижу, однако, что я перепрыгнул к концу рассказа, пропустив середину. Вернемся же ко времени, когда наш дорогой Иисус был еще жив. Простите мне, братья и сестры, то, что я перескакиваю с одного на другое. Ведь я, по занятиям моим, разносчик слухов, а не историк. К тому же, жалкое здоровье мое позволяет мне браться за письмо только раз или два в день, а все прочее время я вынужден отдыхать. Будь я сильнее, рассказ мой получился бы более связным, он летел бы от начала к концу с уверенностью стрелы. Но то, что я записал, не записать я не мог.

Итак: крест с Иисусом на нем прямо стоял в своей яме. Он был последним из воздвигнутых в тот день крестов. Шестерых преступников распяли тогда, и наш Спаситель был шестым в их ряду. В первый час представление, которое разыгрывалось на Голгофе, было из тех, что привлекают внимание больших толп. Распятые корчились и извивались. Они походили на людей, спящих тревожным сном и тщетно пытающихся принять удобную позу. Или же на людей, охваченных судорогой плотского наслаждения. Однако спустя недолгое время движения их стали замедляться, каждый нашел собственный скромный способ дотягивать до следующего вздоха. Тогда-то толпа и начала расходиться, оставляя на горе лишь родственников и друзей умиравших.

Иисус вскричал: Отче, для чего ты меня оставил? — а после провисел долгое время в молчании. Глаза его опухли, но оставались открытыми, рот тоже. Я ждал. Другие зеваки соскучились и отворотились, ища иных зрелищ, я же не отрывал глаз моих от Иисуса. И наконец, нижняя челюсть его задвигалась, точно челюсть коровы. Он издавал некие звуки, но я их не слышал. Я думал, что, быть может, он говорит нечто или готовится сказать, и пожелал услышать его слова. И подошел поближе, а поскольку воины меня знали, то они дозволили мне приблизиться к кресту и даже коснуться его. И я поднял взгляд на возлюбленного нашего, стоя в тени наготы его.

— Прошу, кто-нибудь, прошу, убейте меня, — вскричал он. Такими были последние слова, изошедшие из уст его в часы муки, хоть он и говорил со мной иными способами, о чем я вскоре поведаю.

Руки его страшно задрожали, это он попытался подтянуть себя повыше, но затем снова соскользнул вниз и нутро его растворилось само собою. Моча его пала на мое лицо, и зловонная жижа стекла по кресту на руку мою. Я услышал, как в толпе многие засмеялись, и услышал обращенный ко мне хриплый совет на языке римлян. Но меня ничто уже не заботило. Моча Спасителя горела на лбу моем, прожигая мне череп до самой души. Глаза мои стали незрячими и, все же, я видел яснее, чем когда-либо прежде.

Я видел мир как бы с высоты, превосходящей самую высокую гору. Люди, бывшие далеко внизу, также и в толпе, собравшейся на Голгофе, казались мне меньшими, нежели муравьи; в расточении их они были, как капли дождя на горячем песке. Дома городские были просто камушками, а храм — побрякушкой в пыли.

В голове же моей звучал голос Иисуса, говоря: Этот мир — лишь сон; и радости, и горести его суть сны; и Рим — сон, и Иерусалим. Только я, Иисус, есмь сущий. Я есмь Бог, строитель и разрушитель миров. Я повелитель ангелов, и однако же, я вижу и хромца, спешащего при заходе солнца в дом свой, и вдову, мечущуюся во сне.