Печень — самая важная часть тела жертвы. Только она дает возможность «людям-леопардам» узнать, будет ли их «борфимор», или снадобье, магическим, сильнодействующим или нет. Если печень указывает на то, что все в порядке, то жертва считается вполне соответствующей их цели. К тому же они обычно внимательно обследовали желчный пузырь жертвы. По их поверью, если этот человек до своей смерти занимался какой-либо формой колдовства, то это обязательно отразится на состоянии этого органа.

Сам ритуал убийства и последующее обследование трупа отличались в зависимости от разных сект «людей-леопардов». Так, в одном из обществ жертву сразу же убивали, а потом усаживали на землю под деревом, но могли и не убивать. Вождь, для которого первоначально планировалось такое жертвоприношение, как главный представитель своей народности, благополучие которой требовало такого дополнительного стимула, подходил к жертве и садился ей на плечи верхом. После этого из толпы выходили другие, дотрагиваясь рукой либо до вождя, либо до жертвы. Те, кому не удавалось этого сделать, просто прикасались друг к другу. После этого йонголадо возносил молитву, чтобы такое жертвоприношение способствовало получению хорошего снадобья со всеми его наилучшими свойствами, после чего он, снова подойдя к жертве, вырывал у нее горло.

Потом, как обычно, жертве вспарывали живот, подставляя миску для стекающей крови. Его помощник, быстро погрузив руку в живот, вырывал печень с другими внутренностями. После того как вся кровь стекала и миска наполнялась до краев, кровь, печень, жир и внутренности жертвы уносили в хижину. Саму жертву, которая могла еще жить, несмотря на потерю крови и жестокие муки, относили на платформу рядом с хижиной вождя, где ее оставляли привязанной к столбу. На следующее утро ее относили снова в тайное место в лесу, где разрезали на кусочки. Ей осторожно отрезали грудь, вычленяли несколько ребер. Это была доля вождя. За ней обычно приходила его жена. Она уносила мясо домой, чтобы приготовить еду для мужа. Ноги тоже отрубали, срезали с них плоть, добирались до костей. Голову отрезали, сдирали с нее кожу и удаляли плоть. Кости ног, бедер, череп обычно зарывали под пальмой. Остатки тела резали на мелкие кусочки, которые по жесту вождя раздавали людям, пришедшим на такой праздник. После того как вождь подкреплялся приготовленным для него женой блюдом, он возвращался, и ему торжественно вручались ладони и ступни жертвы, на которые имел право только он. Но, по традиции, он передавал это лакомство, особый деликатес, своим помощникам, менее влиятельным вождям групп, что считалось знаком его особого к ним расположения.

За этим следовала довольно любопытная часть ритуала, который, судя по всему, существовал только в некоторых районах Сьерра-Леоне. Когда главный праздник заканчивался и все участники церемонии съедали по порции мяса, то из стеблей и листьев банановых деревьев мастерили чучело жертвы. Его привязывали к шесту к доставляли в ту деревню, откуда была жертва. Кусочек ее тела, по жесткой иронии судьбы, предлагался отцу или матери, которые, по традиции, должны были присутствовать на такой церемонии, — ведь они сами, по собственной воле, способствовали такому жертвоприношению. Кусок кожи со лба жертвы всегда сохраняли, чтобы накрыть им «борфимор», как и немного жира из ее почки, чтобы добавить в магическое снадобье.

При таком разнообразном ритуале довольно трудно сделать вывод, в чем заключается истинный мотив для убийства и съедения жертвы. Те, кто сурово осуждает каннибализм как отвратительную, недопустимую и непростительную практику, уверены, что туземцы Сьерра-Леоне устраивают такие кровавые бойни только с одной-единственной целью — разжечь аппетит дикаря к человеческой плоти. Но, несомненно, за таким ритуалом, настолько свирепым, безжалостным, разработанным до малейших деталей, стоит что-то другое, нечто большее, чем простая страсть к человеческому мясу. Вы не находите?

Когда туземцев расспрашивали по этому поводу, все они довольно эмоционально заявляли в один голос, что цель таких ритуальных убийств и съедения жертвы — приготовление всесильного препарата, «борфимора», который столь ревниво всеми ими охраняется и используется только скрытно. Тот человек, который обладает таким могущественным снадобьем, утверждают они, получает право господства над другими людьми, особенно над нежелательными здесь белыми, у которых столько силы, которой у туземцев, конечно, нет. У белых, заявил на допросе один член «Общества леопарда», больше силы, чем у черных. Но когда мы едим человеческую плоть, у нас появляется гораздо больше сил и могущества, чем у белых. В том числе и способность не давать белому возможность узнавать все то, чем мы занимаемся. В таком заявлении, по-видимому, больше истины, чем даже себе представлял этот туземец.

Во время судебных разбирательств в отношении «людей-леопардов» выясняются различные варианты каннибализма, как, например, в деле о племени кабати.

В 1911 году в деревне Кабати состоялось жертвоприношение, организованное «леопардами». Только троим из участников было выдвинуто обвинение: верховному вождю (Махава) и двум его заместителям (Махавури). Один из его заместителей был назначен председателем на тайном сборище местного отделения «Общества леопардов». А это означало, что ему предстояло доставить жертву. Поэтому он предложил для этого свою племянницу по имени Мини, в которую, по его словам, вселился бес. После тщательной разработки всех деталей предстоящего жертвоприношения все «леопарды» разошлись. Мини, как было условлено, пошла послушно по дорожке в лесу, где ее схватили, и вся церемония повторилась, как было описано выше. Главный вождь получил в подарок ее скальп с пальцами от рук и ног, а сердце приберегли одному знатному члену общества, который не пожелал лично присутствовать на церемонии. Ее кровь использовали для приготовления «борфимы», а тело расчленили и частично съели прямо на месте казни, как в сыром, так и в вареном виде. Это дело вышло на свет из-за того, что некоторые члены общества обвинили заместителя вождя в том, что тот назначил жертвой родную племянницу, а поисковая группа обнаружила в лесу ее кости. Свидетели признались, что на церемонии присутствовал сам верховный вождь. Во время обыска в его доме было обнаружено несколько пальцев жертвы от ног и рук.

Подобные суды, состоявшиеся в Сьерра-Леоне, дают нам массу деталей о формах человеческих жертвоприношений, бытующих в этой каннибальской стране. Но они очень мало говорят нам о тех богах, в честь которых совершаются такие действия, так как эта сторона проблемы судей не интересует. Короче говоря, отсутствие необходимых знаний об африканских религиях часто искажает картину человеческих жертвоприношений на этом континенте, а также сопутствующего им каннибализма, который проявляется только в некоторых регионах. Ведь человеческие жертвоприношения и ритуальный каннибализм по своей природе — религиозные действия, и их можно понять и осознать только в свете тех культов, которым они призваны служить. Но для людей, склонных игнорировать подобные культы, африканские жертвоприношения — это только преднамеренные страшные убийства. Хотя во многих рассказах об этом нет ни слова, само поведение туземца, подобное зверю, ищущему добычу, будь то волк, медведь или леопард, обладает универсальным религиозным смыслом. Оно означает, что таким образом человек перестает быть простым смертным, что он превращается в олицетворяемую им магическую силу, в какой-то степени в самого бога. Для многих примитивных народов понятие о звере и его добыче, то есть жертве, связано с высшим в отличие от человека существованием. Кроме того, шкура леопарда — это своеобразная форма его причастия к божественному в другом смысле, ибо в душных джунглях такой наряд заставляет воина испытывать чудовищную жару, а перегрев тела, по мнению туземцев, — это главное характерное условие для превращения в мага, шамана, мистика и даже целителя и знахаря, что ведет к достижению иного состояния, равного по своей сути самому богу. Таким образом, за скучным и будничным изложением в британских судах деятельности «леопардов» скрывается целая паутина переплетенных религиозных поверий и суеверий, которые не могут объяснить ни судьи, ни свидетели. Как в случае с ритуальными убийствами в Базутоленде, часто раздаются голоса, что это «что-то новенькое». Но ничего нового, по сути дела, в этом нет. Все они находятся в полном соответствии с древними, универсальными по характеру обрядами. Так, в Америке, у самых древних цивилизаций — Мексики и Перу — главным божеством являлся леопард, для которого существовала своя мифическая версия, а в Мексике доколумбовой эпохи воины, отправлявшиеся за пленниками для человеческих жертвоприношений, наряжались оцелотами.

Глава восьмая

Инстинкт убивать

На рубеже нашего века человеческие жертвоприношения часто рассматривались как чудовищное, но проходящее, временное зло, как проклятие, довлеющее над человечеством на определенном историческом этапе своего развития, проклятие, которое неизменно будет побеждено в ходе прогресса. Еще в 1904 году Эдвард Вестермарк писал: «Существуют такие народы, которые в определенную фазу исторического развития прибегали к позорной практике принесения человеческих жертв, но все же нашли в себе достаточно сил, чтобы в конечном итоге отказаться от такого обычая... С укреплением века просвещения отпадет необходимость в ребяческом методе замены его чем-нибудь другим, так как со временем люди осознают, что подобные жертвоприношения вовсе не нужны их божествам и они их не принимают». Ошибочность такой идеи признается и самим Вестермарком. Для доказательства своей точки зрения он приводит в пример Индию, где брахманы и буддисты в конце последнего тысячелетия до н.э. отменили человеческие жертвоприношения, но он забывает добавить, что они были возрождены, когда индуизм в этой стране заменил буддизм, и достигли своего истинного расцвета во времена британских раджей.

Другая теория, имеющая и сейчас широкое хождение, низводит принесение в жертву людей или животных до обычной неприглядной взятки богам. Бытует взгляд на человеческую жертву, как на вещь, на обычный товар, которые предлагаются богам за какие-то вполне определенные выгоды или преимущества, и в таких случаях мало кто размышляет о тех сложных взаимоотношениях которые существуют между жрецом, лишившим жизни человека, и той общиной, ради которой тот отдал свою жизнь. До недавнего времени предпринимались попытки дать более упрощенные толкования человеческому жертвоприношению как удобному инструменту для классовой борьбы, пугалу, с помощью которого правящий класс терроризирует народные массы. В таких обществах как ацтеки в Мексике, где используется принцип как кнута, так и пряника, бытует мнение, что простому народу якобы просто не терпится принять участие в войнах объявленных их хозяевами, и что они лучше будут сражаться, получив кусочек жертвенного человеческого мяса. Но такое представление весьма и весьма ложно, что я постараюсь доказать ниже.

В нашем анализе человеческих жертвоприношений мы не рассматриваем такой обычай ни как взятку богам, ни как приманку для поклонников, а скорее как акт самоотречения и преданности. С помощью такого действия одна-единственная жертва возвышается до статуса божества, чем заполняет пространство, отделяющее человека от Бога. Через посредство гибели жертвы человек мгновенно превращается в Бога, а Бог становится человеком. Слово «понтиф», обозначающее преемника на престоле Святого Петра, заимствовано из латинского слова «pons», что означает «мост». Выражение «sacrify» (принести в жертву) означает «освятить, сделать священным». В этом процессе жертва в наивысший момент предсмертной агонии на одно мгновение заставляет слиться воедино человека и бога. Поэтому ее гибель уже не взятка богу, а исполненный глубочайшего внутреннего напряжения обряд, объединяющий общину, восстанавливающий ее равновесие. Такой акт будет лишен своего интимного значения, если только все оставшиеся в живых не будут глубоко осознавать, что это действие необходимо и правильно. Ритуал к тому же не имеет ни смысла, ни цели, если он не связан с болью. За спасение, пусть даже краткое или вечное, нужно заплатить самую высокую цену, ибо в стремлении человека возвыситься, преодолеть себя только кровь мученика способна установить связь между ним и Богом, которого он создал по подобию своему. Такого превращения человека в Бога посредством другого человека искали все народы во все времена и делали это, главным образом, с помощью своих религий.

Жертвоприношения не только ведут к единству, они означают еще очищение и возрождение. Такое обновление часто находит свое символическое значение в ритуале омовения водой или баптизме (крещении), ибо возрождение коренится в нечистом, оно порождается грехом, который необходимо смыть. Для народа, который не чувствует вины, не знает греха, такая церемония абсолютно бессмысленна. В своих наивысших формах жертвоприношение — это освобождение от греха через омовение и возрождение. Будь то ритуалы австралийских аборигенов или греческие элевсинские мистерии, во время них люди возрождаются снова, становятся как дети. Христианское крещение — это одна из форм возрождения и очищения. В Индии та жена, которая сама, по собственному желанию, ступает на костер, ритуально очищается. В Африке вождь должен прежде совершить «символическое» прегрешение, чтобы потом очиститься. На Таити, принося жертву богу Оро, люди искали раскаяния в грехе. Греческий бог Фармак брал на себя всю тяжесть вины всех городских жителей. Японские самураи делали себе харакири, чтобы воздать таким образом за поступки, которые бросали тень на честь общины.

Отсюда и жертва, этот мостик, связывающий бога и падших людей. Она должна обладать всеми качествами и того и другого, должна быть и чистой и нечистой. Искупление достигается кровью, испытываемым позором и «козлом отпущения», который должен в той или иной форме сыграть роль и избавителя и злоумышленника, когда он собирается взваливать на себя груз человеческих грехов. Жертву нужно любить и одновременно немного ненавидеть. Как мы знаем, такой парадокс в самой яркой форме проявляется среди индейцев тупинамба в Бразилии, где не предлагают в жертву пленника до тех пор, пока вначале не осыпят его грязными оскорблениями, как врага, а потом не начнут баловать как маленькое дитя, причем «любимчика». Для того чтобы должным образом принести человека в жертву, его нужно одновременно и любить и ненавидеть. Дайяки на Борнео убивают изукрашенного краской раба только после того, как над ним изрядно поиздеваются и проклянут. Среди индейцев племени ирокезов пленников без особого шума подвергают чудовищным пыткам, несмотря на то, что некоторых из них любили и обожали до конца их жизни.

Как известно, множество форм и видов ритуальных убийств, какими бы почестями они ни обставлялись, видоизменялось на протяжении веков. Наиболее поразительные перемены произошли после установления более тесных контактов между местными народностями и европейцами. В результате такого подчас болезненного влияния вожди племен получили в руки смертоносное оружие, их амбиции в результате стали куда более грандиозными, а человеческие жертвоприношения организовывались все чаще. Если миссионеров и не превращали в жертвы, то очень часто их приезд в ту или иную местность рассматривался как своеобразное предзнаменование, требовавшее для своего реального осуществления принесения сакраментальной жертвы. Американские индейцы, похоже, копировали у себя сожжения людей, которые практиковала инквизиция, а африканцы, бросая дерзкий вызов своим новым хозяевам, проводили распятия на деревьях; на южных островах Тихого океана резко возрос спрос на человеческие головы, которые теперь требовались не из-за религиозных обрядов, а в качестве «сувениров» для коллекционеров. Соответственно, расширялись военные кампании с целью захвата черепов. Однако европейцы, которые сами отличались жесткостью в обращении с местным населением, прекратили ритуальные убийства среди своих подданных, и это было сделано силой, а отнюдь не убеждением. В конечном итоге самой важной переменой в человеческих жертвоприношениях стал запрет на них после европейского завоевания. В основе любого человеческого жертвоприношения лежит культ человеческой головы, и этот культ существовал всегда, еще с незапамятных времен. Примитивные люди интуитивно чувствовали, что если они чем-то отличаются от обезьян, то их человеческий гений рождается не в сердце и не в печени, а именно в голове, в черепе, в котором сосредоточен большой мозг. Он поклонялся самому себе как личности, созданной Богом, и своему черепу, и это продолжалось на протяжении всей истории, становясь символом всего незыблемого и божественного. Культ головы, так сказать, десять тысяч лет назад, вероятно, требовал жертв только время от времени, и останки таких жертв были обнаружены на мысе Цирцеи в Италии, где пробыл целый год Одиссей, и в других местах. Но когда на смену бесклассовому кочевому обществу пришло родоплеменное со своей социальной структурой, то началась межплеменная вражда, что в свою очередь способствовало увеличению количества отрубленных человеческих голов, а культ черепа все усиливался, заставляя все большее число «охотников за черепами» участвовать в воинственных набегах. По-видимому, сами истоки межплеменной вражды следует искать не в необходимости кого-то примерно наказать или наградить, а в потребности большое число людей принести в жертву.

Хотя культ головы сохранился до нашего времени, с изобретением сельского хозяйства и развитием первых цивилизаций появились новые формы жертвоприношений. Люди, которые прежде формировали небольшие отряды «охотников за черепами» или служили местными князьками, теперь превратились в подданных великих царей. Их часто рассматривали как живых богов, ведущих свою родословную от самого Творца, который когда-то обитал на Земле как легендарный герой, который был отцом племени. Рассказы о подобных легендарных героях-творцах иногда заканчивались атаками яростного насилия. Но одновременно они прокладывали путь к такой широко распространенной, но далеко не универсальной практике, как ритуальное убийство самого царя. После определенного срока нахождения у власти его следовало предать смерти как потомка Бога, которого когда-то в незапамятные времена тоже принесли в жертву. Таким образом, все новые формы жертвоприношений, по сути дела, стали возрождением первоначальной человеческой жертвы. Ритуалы, которые обычно завершались возрождением или обновлением, также предусматривали съедение бога в облике жертвы ему. Миф об умирающем боге, таким образом, стал основой для человеческих жертвоприношений, хотя во многих регионах мира идея о том, что царь, считающийся божеством, должен принять насильственную смерть, была оставлена; правители теперь получали привилегию посылать на смерть других во имя всеобщего блага. Неважно, кто стал в конце концов жертвой: царь или один из его подданных, важно само представление о возрождении. Человек религиозный очарован, околдован идеей вечного возвращения на землю. То, что случилось раз, должно повториться и повторяться, постоянно, чтобы сохранить живых и позаботиться о мертвых. В Египте только те люди, похороны которых в точности воспроизводили погребальный обряд легендарного Озириса, могли рассчитывать на загробную жизнь. Для сэра Джеймса Фрейзера, автора знаменитого многотомного труда «Золотая ветвь», смерть царя-бога или его «представителя» была определенным ритуалом плодородия. Когда царя (или вождя) покидают силы, он должен умереть, иначе, как полагал народ, урожай на полях не созреет, а скот не наберет веса. Но если царь уже не играет роли жертвы, то такая интерпретация  становится бессмысленной. Происходили и другие перемены, которые объяснялись в ранних культурах различными формами жертвоприношений, не основанными на плодородии. Целью захоронения на царском кладбище в Уре сотен слуг вместе с умершим естественной смертью царем было оказание его личности почестей, обеспечение его благополучия и в потустороннем мире. Во многих местах убивали множество мужчин, женщин и детей, чтобы царь пребывал подольше в добром здравии, чтобы уберечь его от смерти, если он невзначай заболевал. В такой же мере поголовное захоронение часто живых людей для освящения храмов и дворцов и даже мостов только усиливало, по всеобщему поверью, прочность сооружений. Все подобные ритуалы не имели прямого отношения к урожаю, хотя они иногда и преследовали эту цель — тогда содранную с жертвы плоть хранили на поле с сельскохозяйственными культурами или же топили в реке (для лучшей работы системы полива на полях). Еще существовали и «сезонные» жертвоприношения, когда людей убивали во время сева или сбора урожая.

Хотя для жертвоприношения больше не требовалось тело царя, все же основное внимание сосредоточивалось на его личности. В Индии и Мексике некоторые ритуальные действия проходили по инициативе самого правителя. На большей части территории Африки, как и на островах Тихого океана, человеческие жертвоприношения также были, как правило, царской прерогативой. Они были призваны обеспечить как его лич ное благополучие, так и благополучие членов его семьи и подвластного ему народа. В тех местах, где на смену царям и императорам приходили племенные вожди, пленники продолжали оставаться главным источником для жертвоприношений. Чем больше войн, тем больше пленников для такой цели. Их приносили в жертву ацтеки, хотя, например, в Древнем Египте или Месопотамии эта чудовищная практика не получила широкого распространения.

Войны на императорском уровне породили ужасный культ — культ массового убийства. Одной жертвы для умилостивления богов уже не хватало, и множество людей было вынуждено умирать одновременно. Культовые массовые убийства принимали разную форму. Считалось немыслимым, если царь отправлялся в мир иной без своих слуг, громадное число которых тут же, скованных диким ужасом, убивали. В гробницах Ура было обнаружено множество похороненных в них слуг. Заболевшим царям Дагомеи в жертву приносились пленники, как о том свидетельствуют многие очевидцы-европейцы. В древней Мексике кончина царя, правителя, становится одним из многих предлогов для массовых убийств; сотни, если не тысячи, людей принимали смерть при коронации царя или при завершении строительства храма. Массовые ритуальные убийства, хотя и не были повсеместно распространенным явлением, несомненно, уничижительный позорный обряд.

С другой стороны, каннибализм — вовсе не вариация жертвенной темы. Это явление существует с незапамятных времен. Антропофагия (поедание мертвых тел людей) — это логический, хотя и вряд ли неизбежный, процесс, развивающийся от теофагии (съедения богов). Но в то же время, как уже неоднократно указывалось, рассматривать каннибализм только как поедание человеческого мяса нельзя, это означало бы игнорирование религиозной основы церемонии, установленной в память о первоначальном подобном акте, совершенном в начале времен. Миф о каннибале-творце всегда пронизывает этот чудовищный ритуал.

Исследователи пишут о схожести людоедских церемоний. Конечно, неизбежны и различия, которые не всегда поддаются объяснению. Некоторые ученые не принимают в расчет фактор случайности и считают, что изменения установившихся правил зависят от материальных обстоятельств. Однако сфера распространения жертвоприношений в человеческом обществе носит подчас случайный характер и отвергает причинно-следственные отношения. Среди иудеев, например, такой обряд давно вымер, хотя весьма активно продолжается и сегодня даже среди цивилизованных народов Юго-Восточной Азии. Меланезийцы охотно приносили людей в жертву богам и потом съедали, а эскимосы этим не занимались, но зато убивали своих детей. Распространение каннибализма в Африке носит неупорядоченный характер и не выдерживает никакой логики. В Полинезии эти ритуалы разнятся от одного острова к другому. Неканнибалы часто живут почти рядом с пожирателями трупов и охотно продают своих пленников любителям человечины, хотя сами человеческое мясо в пищу не употребляют. Иногда присутствие белых людей даже приводило к увеличению масштабов человеческих жертвоприношений. Но наблюдаемые в разных регионах крайности этой чудовищной практики не объяснялись только лишь колонизацией этих мест европейцами. Например, английское влияние на индийскую религию оказалось вначале минимальным, и обычай самосожжения вдов — «сати» — спокойно существовал, пока англичане не потребовали от калькуттского правительства его запрета. «Сати» нельзя рассматривать как инструмент, помогающий алчным родственникам поскорее завладеть имуществом вдовы. Сыновья всегда желали как можно раньше вступить в права владения, но это совсем не объясняет, почему в некоторых частях страны существует обычай убивать или душить старых вдов, а в других — они мирно доживают свой век, окруженные любовью близких. Трудно, например, найти приемлемое логическое объяснение для такой широко распространенной среди инков традиции хоронить вдов вместе с умершими мужьями. Почему же ее нет у таких приверженцев человеческих жертвоприношений, как ацтеки?

Методы и формы жертвоприношений менялись от одного места к другому, изменялась и интенсивность. Принесение людей в жертву особенно практиковалось среди религиозных фанатиков, у народностей Индии и Мексики, нежели у таких прагматиков, как китайцы. Однако все равно трудно постичь, почему этот обряд в некоторых частях мира совершенно исчез, а в других все еще живет, сохранившись даже до наших дней. Потоки крови на жертвенном алтаре уменьшались по мере того, как люди стали осознавать свою значимость. Индивид уже не желал быть заложником безжалостных, бесстрастных богов, которого можно было произвольно принести в жертву, если вдруг возникала необходимость задобрить какое-то божество и тем самым снять ношу с совести всей общины. Можно в этой связи в качестве примера привести древних греков. После жертвенной смерти великого философа Сократа греческая элита искала пристанища в том, что обычно называлось греческой этикой, а не у своих древних богов, легенды о которых были полны кровожадных историй. Однако греческая этика лишь существенно сократила масштабы человеческих жертвоприношений, но отнюдь не положила им конец, так как боги время от времени требовали принесения им человеческой жертвы. Среди иудеев Ветхого Завета количество человеческих жертвоприношений возросло, когда поклонение богу Яхве подпало под влияние хаанитов, однако ощущалось довольно сильное сопротивление такому бесчеловечному обряду. Израильтяне по зову своих великих пророков исповедовали монотеизм, где больше заботились о поведении человека здесь, на Земле, чем о его жизни в потустороннем мире. Религиозные вожди требовали, чтобы народ «шествовал в стезях Господа», что отмечалось не материальной жертвой, а собственными моральными и правоверными примерами. В результате постепенно отмерли не только человеческие жертвоприношения, но даже принесение в жертву животных.

Приношение людей в жертву значительно сократилось, когда на смену множеству богов пришел один-единственный избавитель, высшая суть самого божества. Прежние божества могли быть и плохими и хорошими. Христиане рассматривали смерть Спасителя как уникальное на все времена событие, которое, по крайней мере теоретически, освобождало человека от обязанности убивать подобного себе. Но и христианство обросло догмами, исчезла существовавшая на раннем этапе веротерпимость, появились враги Спасителя, которые подлежали уничтожению. Мусульмане убивали неверных, а христиане — иудеев и еретиков, на таких церемониях, которые очень напоминали собой языческие жертвоприношения. В Индии подъем буддизма, этой абсолютно не кровожадной религии, по сути дела, положил конец человеческим жертвоприношениям, но как только буддизм был изгнан из страны, так этот процесс возобновился с новой силой.

Человеческие жертвоприношения — это очень важный фактор, и его непременно нужно принимать во внимание, чтобы попытаться понять, как, на какой основе действовали древние общества? К тому же они бросают свет на одну из самых жгучих тем современности — тему насилия. И здесь как антропологи, так и социологи сильно расходятся во мнениях. Одни ученые придерживаются такого мнения, что с того времени, когда примитивный австралопитек (человеко-обезьяна) создал свое первое оружие в Африке, он стал закоренелым убийцей, — в отличие от животных он охотился на себе подобных. У такой теории масса сторонников, может, оттого, что люди жаждут поскорее и поточнее объяснить причины «жестокости, зверства» человека, чтобы тем самым оправдать собственное поведение и поведение окружающих людей.

Такой взгляд на человека-убийцу впервые был выражен еще в 1950-е годы южноамериканским профессором анатомии Раймондом Дартом, и потом его активно популяризировали несколько авторов, среди них Конрад Лоренц, Десмонд Моррис и Роберт Андрей. Другие специалисты, такие, как Эшли Монтэгю, упрямо отстаивают другую точку зрения, они твердо стоят на том, что насилие — это отнюдь не наше наследие, от которого нам не избавиться, что у людей воспитывают жестокость. Эти две противоположные точки зрения на человеческую агрессивность высвечивают корни нынешнего затруднительного положения человека, его неспособности мирно уживаться со своими соседями.

Десмонд Моррис в своей книге «Человеческий зоопарк» сравнивает поведение людей с грызунами, которые могут сожрать своего партнера, если их подолгу выдерживать в суровом одиночестве. Человек тоже в силу такой аргументации — из-за переполненных городов, где его жизнь напоминает жизнь заключенного, — ведет себя подобно грызунам в клетке. В соответствии с этой же теорией современный человек просто демонстрирует позорные качества своих далеких предков, а эта идея строится на представлении Фрейда, что нами до сих пор руководят некоторые инстинкты, унаследованные от наших примитивных предков.

Практика принесения человеческих жертв на самом деле может подтвердить мнение некоторых ученых о том, что человек — это, по крайней мере, потенциальный убийца, что инстинкт убивать объясняется не врожденным проклятием человека, не его неестественным, необычно быстрым развитием мозга, а скорее его неуклюжими попытками уберечься от зла с помощью своей религиозной веры. Человек, пытающийся познать то, что выше его разумения, его самого, вынужден убивать, чтобы умилостивить своих идолов самым великим даром на Земле — даром человеческой жизни.

Я уже упоминал, что главная причина постоянных, бесконечных войн — не жажда завоеваний. В этом можно убедиться на примере межплеменной вражды между такими племенами, как яномами и варао в Венесуэле и в отдаленных районах Новой Гвинеи. Кембриджский антрополог Поль Силлитоу в своем проведенном на компьютере исследовании причин нынешних войн на территории Новой Гвинеи утверждает, что их главной причиной являются ненасытные амбиции вождя. И только среди косвенных причин он называет «выгоду, месть, экономические и религиозные потребности». Только лишь при образовании больших государств и империй территориальные притязания составляют основную причину для ведения войны, связанных с ней массовых убийств.

Какими бы ни были истинные причины склонности человека к убийству, позыв к этому не утратил своей силы и в наше время. Число невинных жертв, увы, возросло, как никогда прежде. Современные деспоты, скажем, в Камбодже или Уганде, уничтожают в кровавых бойнях своих врагов не сотнями тысяч, а миллионами, издеваясь над собственным народом. Тем не менее число человеческих жертвоприношений значительно сократилось и сокращается по сей день по мере проникновения западной цивилизации в самые отдаленные уголки нашей планеты. Территории в недоступных пустынях или на тропических островах обрели признаки разумной государственности, и их бывшие вожди превратились в премьер-министров или даже президентов. Будучи членами Организации Объединенных Наций, они подписывают там Декларацию о правах человека, и если они все еще убивают людей, то используют более приемлемые методы, а предлоги для этого гораздо чаще носят политическую ритуальную окраску. Капризы местных божеств теперь ограничиваются международными банкирами, у которых не завоевать симпатий, не заставить откликнуться на нужды страны, если постоянно демонстрировать им свои «походы за черепами» или мясное меню каннибалов.

Таким образом, человеческие жертвоприношения резко пошли на спад, по мере того как малоисследованные прежде географические регионы превратились в современные государства со своими социальными структурами, полицейским аппаратом, армией, учителями и врачами. Однако «охота за черепами» продолжается в некоторых племенах Индии, среди эквадорских индейцев хиваро, она существовала до 1960-х годов; людей убивали в конце 50-х в Базутоленде, чтобы приготовить из их тела магические лекарства и мази, племя асматов в Новой Гвинее по-прежнему добывает головы врагов для обряда посвящения юношей в воинов, что имело место до конца 60-х годов нашего столетия. Нашему «цивилизованному» XX веку удалось внести свою лепту в это жертвенное пиршество, вспомним хотя бы о первой и второй мировых войнах.

Теперь поговорим о ритуальных самоубийствах, которые, например в Японии, вытекают из религии синтоизма и строятся на этике самураев, на двух важных принципах: абсолютной слепой верности императору и строгом кодексе чести. Этот кодекс, известный под названием «бусидо» (путь воина), требовал от солдата самопожертвования, его собственной жизни, после того как он убьет как можно больше врагов страны. После буржуазной революции Мэйдзи исин в 1867—1868 годах Япония подверглась сплошной вестернизации. Но синтоизм там не умер, приобретя в 1868 году новые качества, после того как император провозгласил его официальной религией Японии. Соответственно, самурайская этика выжила, почти не поддавшись изменениям. Религия и милитаризм всегда шли рука об руку в новой, устроенной на западный лад Японии, где любого солдата приучали с полнейшим безразличием относиться к собственной смерти. Кодекс самураев постоянно совершенствовался и расширялся. Если прежде он был ограничен только представителями высшей аристократии, то теперь «обслуживал» и средние классы, этот «костяк» офицерского корпуса новой армии.

Строгая самурайская этика зиждется на долгой, продолжительной традиции не только индивидуального самопожертвования, но и массовых ритуальных самоубийствах, считавшихся единственной альтернативой бесчестью. Например, когда в 1852 году Сегуну Нобунеги угрожала смерть от рук восставших, он перерезал горло своей жене и затем совершил «сеппуку», или ритуальное самоубийство. Пятьдесят его телохранителей сделали то же самое. Наиболее разительным примером может служить гибель сорока семи ронинов. Отряд самураев совершил массовое самоубийство после того, как отомстил врагам за честь своего господина.

Следуя древней традиции, многие японские военнослужащие покончили с собой в ходе массовых самоубийств во время второй мировой войны. Например, когда 8 июля 1944 года американские морские пехотинцы собирались штурмом взять японский оплот в Марпи пойнт на Марианском архипелаге, то пришли в ужас от чудовищных сцен массового самоубийства, совершенного у них на глазах как военными, так и гражданскими лицами. Некоторые из них пускали себе пулю в лоб, другие прыгали в море с высокой скалы, а несколько солдат были обезглавлены офицерами. Но среди наиболее впечатляющих самоубийств следует назвать пилотов-камикадзе. Их история началась в октябре 1944 года, когда против американских боевых кораблей были предприняты два неожиданных, связанных с самоубийствами нападения. Одно совершил лично контр-адмирал Арими, который безуспешно пытался потопить американский авианосец во время морского сражения при Формозе. Вскоре был сформирован первый отряд камикадзе вице-адмиралом Ониши, главнокомандующим ВМС на острове Миндананао. Это была истребительная эскадрилья, располагавшаяся в Кларкфильде. После того как обычная боевая тактика не принесла им успеха, сам адмирал вместе с тридцатью летчиками прибегнул к этой крайней мере, хотя далеко не все подчиненные разделяли его предсмертный энтузиазм.

По мере того как современный мир завоевывал для себя все больше места, причины различных форм «ритуального» насилия становились все более политическими, все менее религиозными. И такое различие между религией и политикой становится все определеннее, заметнее. До тех пор пока правитель оставался божеством или даже полубожеством, это различие было довольно сложно сделать. Так как большинство современных государств стараются четче отделить религию от политики — и многие даже внесли такой принцип в свою конституцию, — политический акт перестал быть актом религиозным. Одновременное самоубийство преподобного Джима Джонса и девятисот его сторонников в Народном Храме в Гайане в ноябре 1978 года может служить иллюстрацией высказанной выше мысли. Там не было никакого ритуального убийства, а религиоз­ные мотивации слишком прозрачны, хотя в своих бесконечных проповедях в Джонстауне Джонс представлял себя не иначе, как Богом. У Джонса много общего с другим фанатиком — Чарльзом Менсоном. Он отличался от Менсона в том, что сам отдавал приказ своим сторонникам убивать себя, а не других. Оба они были одержимы расовыми проблемами, хотя подходили к ним с диаметрально противоположных сторон. Менсон был явным расистом, убежденным в том, что чернокожие уничтожат белых, а Джонс слыл яростным анархистом. Как Менсон, так и Джонс обладали какой-то дьявольской силой над своим «стадом». Под гипнотическими чарами Менсона Сенди Гуд заявил: «Я наконец достиг в своем состоянии такой точки, что готов убить своих родителей». Джонс тоже оказывал подобное воздействие на своих сторонников: те заявляли о готовности покончить как с собой, так и со своими детьми.

Поэтому даже в сегодняшнем мире, когда существует настоящий культ выхаживания больных пациентов, люди все еще запрограммированы на массовые убийства. Все это облегчает понимание того равнодушия к ритуальной смерти в старых обществах, что с первого взгляда противоречит самой человеческой природе, — будь то дагомейские жертвы, которых наблюдал Бертон, или индусская вдова, добровольно восходящая на костер для самосожжения. Для них смерть — это пункт сбора для следования по дороге к обновлению жизни. В нашем столетии пилотам-камикадзе, как и жертвам пропаганды Джонса, обещали после кровавой бойни счастливую загробную жизнь, так что если сегодня чья-то демоническая воля способна погнать сотни людей на бойню, то стоит ли удивляться, что в древнем обществе люди были готовы с радостью принять смерть на алтаре перед Богом, если только общество, построенное на религиозных традициях, этого от них требовало.

Нынешнее отношение людей к смерти амбивалентно. С одной стороны, врачи борются, чтобы продлить хотя бы на несколько дней жизнь хронически больного человека. И в то же время мы лишь молча недоуменно пожимаем плечами, узнавая об актах массового ритуального убийства, если только такое происходит далеко от нашего дома. Такое безразличие с нашей стороны можно объяснить постоянными, почти ежедневными, примерами самых разнообразных форм насилия. Принцип остается прежним как для матери, приводящей своих детей поглазеть на массовые убийства в ацтекской столице, так и для современных родителей, которые, сидя перед телевизором, наслаждаются сценами массовых расправ и кровавыми военными сражениями. Разница лишь в их масштабности и частоте. Было, например, подсчитано, что американский ребенок до зрелого возраста видит на телеэкране приблизительно 36 000 смертей.

Перед лицом массовой жестокости нашего века можно задать такой вопрос: должен ли современный человек возвращаться к возрождаемым ритуальным убийствам? Если по-прежнему существует нужда в «козлах отпущения», то нельзя ли обойтись без кровопролития на торжественных церемониях, на которых одна жертва-стоик мужественно встречает собственный конец на алтаре перед Богом, с достоинством умирая за всеобщее благо? Если насилие захватывает всех нас, как эпидемия, то обрядовое насилие, по крайней мере, имеет более ограниченный характер. Даже в своих худших проявлениях, которые включают человеческие жертвоприношения, такой обременительный ритуал снижает уровень массовых убийств. Однако ценность подобных, организуемых государством церемоний зиждется на предложении, что как жертва, так и убийца могут своими действиями в конечном итоге привести к каким-то специфическим результатам. Если такой уверенности нет, то ритуальная гибель прекращает быть целью в себе. В основе человеческого жертвоприношения лежит вера в потустороннюю жизнь, которая ни в чем не похожа на жизнь на Земле. Даже когда жертвы умирали только ради будущего служения своему хозяину в другом мире, они не сомневались в уготованных для них там блаженствах.

Почти во всех культурах, кроме нашей собственной, живые и мертвые принадлежат одной и той же общине, и мертвые, по сути дела, никогда не расстаются с родными и близкими. Только в нашем современном мире смерть демифологизирована. Она стала особым состоянием, оторвана от жизни, и мы навязчиво стараемся отделить умирающих как можно дальше от этой роковой черты. До тех пор пока люди верят, что наша жизнь — это все, жизнь и конец существования, то религиозных буйств, несомненно, будет все меньше, независимо от того, какие формы ритуального убийства приходят им на смену. Каким бы исключительным по своему характеру ни было обещание рая, его врата следует искать здесь, в этом мире, а не потустороннем.

Если современным догмам тоже требуются жертвы, то они умирают без всякой надежды, и это уже не ритуальный конец. Традиционное общество всегда искало удовлетворения как материальных, так и духовных потребностей человека, а жертвоприношения и прочие религиозные ритуалы всегда были жизнеспособной, объединяющей силой любой общины. Человеческие жертвы, таким образом, сыграли свою роль в стремлении человека жить в вечной гармонии с Космосом. Ритуалы могут меняться, исчезать, изменяется и вера, но все равно в современном разделенном обществе человеку, как никогда важно обрести утраченное чувство сплоченности.

Глава девятая

Боги Индийского субконтинента тоже жаждут

Учение Махатмы Ганди превратило современную Индию в заповедник ненасильственных действий. Но природа людей всегда двойственна — в той же Индии, где родился в прошлом столетии Ганди, а двадцать четыре века до этого Гуатама Будда, история человеческих жертвоприношений весьма продолжительна. Разрабатывая удивительно странные методы принесения в жертву богам людей, индусы проявили такую изобретательность, которую не сыскать в других странах мира.

Мы, по сути дела, вступаем в совершенно иное измерение в области жертвоприношений. Если иудеи, греки и римляне каким-то образом пытались, по крайней мере, уменьшить поток жертвенной крови, то в остальных частях мира, чуждых греческим и христианским традициям, ничего подобного не происходило. Будь то в Индии, Юго-Восточной Азии, Океании, Африке или Америке доколумбовой эпохи — повсюду живые люди приносились в жертву алчущим крови богам до самого прихода туда европейцев, зверства которых, в свою очередь, отличались совершенно иной жестокостью. В Западной Африке или в Мексике времен ацтеков человеческие жертвоприношения были настолько чудовищны, что вызывали ужас у первых белых захватчиков. В Индии меньше всего приносили людей в жертву две тысячи лет назад — во времена расцвета буддизма. Рекордного уровня человеческие жертвоприношения достигли в эпоху английской колонизации. Формы жертвоприношений, свидетелями которых становились англичане, были настолько разнообразными, что я, не будучи в состоянии охватить их все, решил ограничиться только несколькими, наиболее экзотическими обрядами. Прежде всего остановимся на таком обряде, как сжигание живьем вдов.

Типично индийская смесь насилия и мягкости поражала европейцев, отношение которых к этой стране постоянно менялось, переходя из одной крайности в другую. Англичане в основном с уважением относились к индийской религии, однако постоянно выражали надежду на то, что в один прекрасный день индусы уверуют в Христа и распрощаются со своими языческими идолами и жестокими обычаями. Англичане, эти христиане, судили обо всем только по видимым злоупотреблениям людей, которые относились к женщинам как к несушкам, жили в тесных домах, как в курятнике, и считали куда большим грехом убить корову, нежели человека. Они хоронили молодых женщин живыми и выдавали маленьких девочек за стариков, а их детей потом выбрасывали в устье Ганга на корм крокодилам.

Только после того, как с вопиющими злоупотреблениями было в основном покончено, более духовный и более пассивный индийский подход к жизни теперь вызывал не только похвалы, но и зависть со стороны европейцев, начинающих сомневаться в своих благословенных материальных успехах. Христиане сотнями потянулись на Восток, выражая горячее желание посидеть у ног какого-нибудь гуру и испить сладкого нектара жизни, построенной на самоотречении. Индуизм уже не отвергали с презрением как низкое идолопоклонство, что обрекало его на уничтожение, а рассматривали как мистический ключ, способный открыть врата рая и привести к истинной свободе. Уже почти все забыли о детях, которых индусы бросали на съедение акулам, о вдовах, сожженных на кострах, о «мериа» (жертва), умерщвленных с помощью тысячи порезов, нанесенных на тело, — все были охвачены эйфорией новой веры, темные стороны которой теперь никто не замечал.

Так как человеческие жертвоприношения продолжались и при английском правлении, все они были самым аккуратным образом запротоколированы и их число тщательно подсчитано — редкий случай государственной статистики. Великое разнообразие чудовищных обрядов, наличие достоверных и полных данных о них превращали Индию в желанную страну для ученых и исследователей. Кроме британской статистики мы располагаем индийскими религиозными текстами самого раннего периода, в которых отражены человеческие жертвоприношения с самыми яркими подробностями. Веды были составлены около 1400 г. до н.э., а «Яджурведа» открывается песнопениями, предусмотренными для каждого такого акта. Там перечисляются имена различных богов вместе с той жертвой, которой тот отдает предпочтение, например жрец — для Брахмы, музыкант — для бога музыки, рыбак — для бога рек и т.д. Одна из ранних форм жертвоприношения для достижения могущества человека над всеми земными тварями требовала принесения в жертву одиннадцати человек и одиннадцати выхолощенных коров. Принесение в жертву коней, чтобы разбогатеть, предусматривало и убийство человека. Однако несправедливо считать, что принесение людей в жертву богам — индийская монополия в азиатских странах. «Сати», как европейцы называли обычай самосожжения вдовы вместе с трупом мужа, был не только индийским, но и китайским обрядом, а в Юго-Восточной Азии ритуальные убийства принимали самые разнообразные формы. До недавнего времени бирманские цари сжигали жертвы живьем у ворот своей столицы, чтобы «их духи охраняли город». В Таиланде, когда закладывался новый город, воины царя из засады выслеживали первых попавшихся четырех пешеходов, которых хоронили живьем под столбами ворот. Им теперь предстояло играть роль ангелов-хранителей.

Хотя индусы практиковали множество различных форм человеческих жертвоприношений, они редко съедали свои жертвы. От такой людоедской практики до нашего времени дошли лишь слабые отголоски из далекого прошлого. Например, у отдаленного племени ооруйя жрец, приносивший человеческую жертву богу войны, говорил, обращаясь к соплеменникам: «Это приношение богам вам потом придется съесть». Отдельные случаи каннибализма происходили в некоторых частях Северо-Восточной Индии. В начале XIX века ежегодно жертва приносилась матери-богине Кали, жене индийского бога Шивы, так как считалось, что она питается исключительно человеческой плотью. В новых одеждах, с гирляндами на шее, добровольная жертва обычно сидела на возвышении перед изображением богини, читая про себя молитвы. Завершив чтение, человек подавал палачу особый знак, и тот, тут же срубив ему голову, помещал ее перед богиней на золотом блюде. Только легкие жертвы варили, и их съедали присутствовавшие на казни йоги, а члены семьи местного царька довольствовались лишь горсточкой риса, сваренного в крови жертвы. В 1832 году один раджа, которому не хватало добровольцев для такого ритуала, насильно захватывал с этой целью людей за пределами своего штата, и в результате англичане отобрали у него его владение. Иногда жертвоприношения в честь матери-богини принимали масштабы массового кровавого убийства. В Ассаме, на северо-востоке Индии, когда раджа Нарам Нарайана возводил в 1585 году храм, он по этому случаю принес в жертву 140 человек, отрубленные головы которых поднес богине Кали на бронзовых блюдах, так как у него не было в это время достаточно золота. Подбор добровольцев для этой цели носил случайный характер. Этих людей называли «бхога», их осыпали всевозможными милостями до того дня, когда праздник в честь богини обрывал нить их жизни. Но если добровольцев не хватало, то могли схватить любого крепкого человека. Индусы часто обставляли такие обряды некоторыми тонкостями, но основные формы жертвоприношений оставались без особых изменений. Например, в большом храме Шивы в Танжоре каждую пятницу богам приносили в жертву мальчика, пока англичане не запретили подобную практику. В городе Джайпур в 1861 году, когда раджу короновали после смерти его отца, была принесена в жертву молодая девушка в честь богини Дурги, жены Шивы. Обычай хоронить людей под новыми строениями не исчез и в нашем веке: люди во многих регионах Индии твердо верят до сих пор, что жизнь человека необходима для этой цели, и когда поблизости возводится какое-нибудь здание, стараются не выходить из дома, чтобы не стать нечаянными жертвами. Джордж Григсон, опубликовав свою книгу «Сельская жизнь в Бихаре», рассказывал, что для нее ему потребовалась фотография типичного бихарского дома. Бабушка в одной семье, однако, не позволила ему заснять на пленку ни одного из своих внуков и внучек. Она объяснила, что неподалеку от них правительство возводит новый мост через реку Гандак и строителям нужны детишки, чтобы похоронить их живыми под сваями. Довольно распространенными были жертвоприношения духам воды и рек, так как речных демонов ужасно боялись. Еще до 30-х годов XIX века правитель Мевара в Южной Индии перед тем, как переправиться через реку Махи, непременно приносил в жертву человека, тело которого после этого ритуала выбрасывали в воду на корм рыбам.

Для пополнения числа добровольных жертв в Индии прибегали к разным источникам. Для этого использовались пленники, рабы и преступники, как, впрочем, и заезжие купцы.

В Индии существовало множество самых разнообразных форм принесения в жертву богам детей. Там бытовал чудовищный обычай, когда убивали детей бедных родителей, чтобы жена вельможи смогла родить. Иногда даже приносились в жертву царские дети, чтобы тем самым гарантировать постоянный приплод. Рассказывают, что Сомаке в Северной Индии никак не удавалось зачать сына от целой сотни своих жен. Наконец, когда у него родился сын, король сказал, что ему не нужен один-единственный сын, ему требуется целая сотня, и тогда жрец посоветовал ему: «О, повелитель мой! Позволь мне организовать жертвоприношение и пожертвовать твоим сыном Джантой. И тогда в не столь отдаленном будущем у тебя появится сотня сыновей. Когда жир Джанту сгорит в огне костра, будущие матери надышатся дымом и очень скоро принесут тебе множество сыновей, крепких и здоровых. А Джанту снова родится от своей матери, на спине у него появится золотая отметина». Царь принес в жертву своего наследника. Будущие матери надышались дымом того костра, в котором сгорел ребенок, и все вскоре забеременели, а через девять месяцев у царя родилась целая сотня сыновей, и снова родился самый старший сын Джанту от своей же матери. Жрец умер, и долгое время пребывал в аду в наказание за то, что сотворил. Эта история, конечно, похожа на легенду, но мы располагаем свидетельствами, что подобные обряды существовали, и не в столь отдаленные времена.

Еще в 1860-х годах детей приносили в жертву богу Шиве в Южной Бенгалии, чтобы избежать страшной засухи, и индусы упорно цеплялись за старый обычай жертвовать одним ребенком, чтобы в награду получить нескольких. Уильям Слимен, прославившийся своей борьбой с разбойниками-душителями, сообщает, что бесплодные женщины обещали богу-разрушителю Махадео принести в жертву своего первенца в надежде, что у них появятся другие дети. Мать обычно воспитывала своего сына до периода половой зрелости, когда сообщала ему об уготованной печальной судьбе. Начиная с этого момента он посвящался только одному богу, и ему предстояло в день ежегодного праздника в честь этого божества броситься вниз головой со скалы высотой в пятьсот футов. Но еще более чудовищным обычаем было выбрасывать детей на съедение акулам в том месте, где река Ганг впадает в океан. Жертвы посвящались богине воды. Этот дикий обряд первым попал в поле зрения англичан, которые запретили его в 1802 году.

Еще одна отвратительная практика постоянно досаждала англичанам, — систематические убийства маленьких девочек, которые оказывались ненужными для родителей. Если убийство детей и не было жертвоприношением в строгом смысле этого слова, то оно явно было следствием индуизма и его строгой кастовой системы. О браке девушки за рамками ее собственной касты не могло быть и речи, а продолжительное девичество считалось нецеломудренным и позорным для всей семьи. Правила в этом отношении становились все строже и строже, а выбор постоянно суживался. В начале XIX века, например, хуже всего с молодыми девушками дело обстояло в Пенджабе, где предложение невест намного превышало спрос. Сыновья отдавались семьями тем, кто был готов заплатить за них наивысшую цену, а приданое одной-единственной дочери могло пустить по миру ее родителей. Рождение девочки в бедной, но очень знатной семье касты раджпутов считалось настоящей катастрофой. Самым простым выходом было убийство ребенка — его либо просто душили, либо травили, для чего мать натирала опием соски своих грудей.

Среди тех человеческих жертвоприношений, которые существовали и в XIX веке, наиболее странными, на наш взгляд, были обряды племени гондов в штате Орисса. Это было древнее племя, ранее жившее на севере Индии, пока не было оттуда вытеснено арийскими племенами в 1400 г. до н.э. Их ритуал обессмертил Джеймс Фрэзер в своей знаменитой книге «Золотая ветвь». Все ритуалы были явно связаны с урожаем и плодородием почвы. Гонды приносили в жертву людей в честь богини Земли Тари Пенну. Человеческие жертвы, по мнению многих, были нужны для получения высокого урожая такой культуры, как «тумерик», из которой приготавливался знаменитый краситель. Считалось, что если поле не полить людской кровью и не зарыть в землю куски человеческой плоти, то получаемая из этого растения ярко-красная краска утратит свою обычную глубину. Жертвы для этой цели назывались «мериа», и традиция требовала, чтобы их либо покупали еще в младенчестве или же с детства специально готовили к незавидной судьбе. Кроме тех детей, которые уже рождались как «мериа», дополнительное их число приобреталось у племени ткачей пан, которые в свою очередь крали их у зазевавшихся родителей. Все долгие годы, до того рокового дня, когда «мериа» приносился в жертву богине, его усиленно кормили и баловали. Когда они вырастали, им выделяли участки земли и предоставляли жен, с которыми они производили на свет детей, таких же «мериа», как и они сами.

За десять-двенадцать дней до ежегодной торжественной церемонии у намеченной жертвы сбривали наголо волосы. После нескольких ночей, проведенных в кутежах, в ночь перед главным событием жертву одевали во все новое, и начиналось торжественное шествие сельчан во главе с ним под музыку и танцы от деревни до рощицы «мериа» — на этом месте, неподалеку от деревни, росло несколько высоких деревьев, не тронутых еще лезвием топора. Чтобы посмотреть на ритуал жертвоприношения, сюда стекались толпы людей. Как и в древней Мексике, никто не желал оставаться в такую минуту дома, все поголовно — мужчины, женщины, дети — хотели во что бы то ни стало присутствовать на этом «празднике».

В этой рощице «мериа» привязывали к столбу, натирали маслом, красили «тимереком» и украшали цветами. Вообще в течение целого дня к жертве относились с величайшим благоговением, словно к самому божеству. Толпа людей танцевала рядом с ним, обращая к матушке-Земле такие слова: «О бог наш, мы приносим эту жертву тебе, а ты ниспошли нам хороший урожай, хорошую погоду и крепкое здоровье». Все это время люди, толкаясь, мешая друг другу, пытались завладеть хоть крошечным сувениром от «мериа», пусть даже его плевком. В некоторых деревнях, до того как отвести обреченного на гибель человека в жертвенную рощу, его водили от дома к дому, обитатели которых вырывали у него по волоску с головы. Метод убийства жертвы-«мериа» разнился от деревни к деревне, но принцип сохранялся один и тот же: смерть должна была быть долгой и мучительной. Как и в Мексике, жертва не имела права оказывать ни малейшего сопротивления, и довольно часто с этой целью его заставляли выпить большую дозу сильнодействующего наркотика.



Вот как описывает один из таких обрядов Джеймс Фрэзер:


«Одним из самых простых способов было удушение. Для этого обычно расщепляли толстую ветвь дерева, и в эту трещину просовывали либо шею жертвы, либо его грудь, после чего верховный жрец со своими помощниками сдавливали трещину что было сил. Затем жрец наносил легкие удары по телу жертвы острым топором, после чего толпа бросалась к несчастному, стесывая мясо у него с костей, оставляя, правда, голову и его внутренности нетронутыми... В Чинна Кимеди жертву тащили, например, по полям в окружении толпы, и люди, стараясь не задеть голову и его внутренности, кожами сдирали мясо с его тела, пока несчастный не испускал дух. Другой метод убийства в том же районе заключался в том, что жертву привязывали к хоботу деревянного слона, который вместе с жертвой вращался по оси, а толпа старалась изловчиться и во время этих быстрых вращений срезать с тела несчастного кусок-другой плоти. И это продолжалось до тех пор, пока он не умирал у них на глазах. В некоторых деревнях было обнаружено до четырнадцати таких деревянных слонов, которые использовались в этих кровавых церемониях. В другом месте жертву медленно умерщвляли у костра. Для этого устраивалась низкая, покатая, как крыша, сцена, на которую клали жертву со связанными ногами, чтобы лишить ее возможности оказывать сопротивление, после чего рядом разводили костры и то и дело прижигали несчастного горящими головешками. Он скатывался вниз к костру, но его снова поднимали, укладывая на прежнее место, и чем больше он проливал горьких слез, тем тучнее, по мнению крестьян, выдастся урожай и более обильными будут дожди. На следующий день тело жертвы расчленялось на мелкие кусочки... и съедалось.
Сразу же после смерти «мериа» гонцы относили по кусочку его плоти в каждую деревню племени гондов. Там местный жрец разрезал его надвое, один кусочек он отдавал богине Земли, который сжигался в ее честь в небольшой ямке, вырытой в земле. Второй разрезался на еще более мелкие кусочки по числу членов семьи. Каждый из них заворачивал свой кусочек в листья и сжигал его в укромном местечке в земле».


О том, что обряды с принесением человеческой жертвы — «мериа» — были запрещены, свидетельствуют донесения майора (позже генерал-майора) Джона Кэмпбелла, о котором Фрэзер упоминает в своей книге. Из-за таких жертвоприношений, как «мериа», «сати», убийства через удушение, которые практиковались не в одном каком-то месте, а на территории всей страны, англичане попали в затруднительное положение. Как пишет в своей книге «Люди, которые правили в Индии» Филипп Вудрах, все были согласны в одном: англичане должны проявлять максимум осторожности и не вмешиваться в религиозные представления народа.

Для таких решительно настроенных людей, как Джеймс Томсон, который работал в северо-западных провинциях, это ограничение было не по нутру. Томсон был ревностным христианином, сыном миссионера и опекуном евангелического проповедника. Ему приходилось жить среди язычников, не имея права при этом обращать их в новую веру, и это сильно тревожило его совесть. Как официальное лицо, он не мог вмешиваться. Таким в то время было отношение к индийской религии. Однако долго закрывать глаза на происходящее тоже было нельзя. Могли ли англичане спокойно взирать на эти варварские акты, совершаемые якобы в честь богов, которые в глазах христиан представляли собой неприкрытое, зверское, злодейское убийство? Например, несчастных «мериа» выкармливали все жители деревни на убой в прямом смысле этого слова, как мы выкармливаем свиней, и об этой чудовищной практике англичанам даже долгое время не было ничего известно. Только в 1863 году Джордж Рассел из Мадраса направил британским властям первое донесение. Изучив его доклад, правительство Мадраса решило направить туда для расследования майора Кэмпбелла, строго наказав ему, чтобы вместе с ним направлялся вооруженный отряд, но только для его охраны, а не для защиты «мериа» от гибели, которую им уготовила их судьба.

Но Кэмпбелл оказался таким человеком, который не боялся идти на риск. Прежде всего он созвал всех вождей племени гондов. Он долго беседовал с ними, подчеркивая, какой ужас испытывает правительство от того, что они вытворяют с жертвами ритуальных убийств, добавив, что отныне правительство будет требовать жизнь любого из них за жизнь загубленной жертвы, если они будут упорствовать и продолжать заниматься этой чудовищной практикой. Разве после убийства жертвы ваш урожай стал более обильным, спрашивал он вождей. Те удалились, чтобы обсудить его слова. Он с нетерпением ждал ответа. До этого майор уже отверг предложенный вождями компромисс — приносить только одну жертву в год для всех деревень в целом. Наконец, они вернулись. Люди давно привыкли к обычаю убивать «мериа», сказали они ему, и их раджа не имел ничего против, но теперь, когда они стали подданными «великого правительства», они должны поступать так, как им велят. Пусть оно отныне несет ответственность за все их невзгоды, они перестанут убивать и будут приносить в жертву животных. Вот как вожди объяснили возникшую ситуацию своей богине: «Не сердись на нас, не гневайся, обрати гнев свой против этих джентльменов, которые смогут его перенести». Так и сделали. Племена гондов теперь сдавали своих «мериа», а майор Кэмпбелл проработал в этом районе еще шестнадцать лет, и за это время ему удалось спасти колоссальное число невинных жертв — 1506 человек!

Но ведь боги пока не умерли, и посвященные им кровавые ритуалы не могли исчезнуть за одну ночь — для этого требовалось время.

Боги долин требовали человеческих жертв, как и боги гор. Некоторые племена, жившие недалеко от границы, сумели, несмотря ни на что, сохранить свои племенные обычаи вплоть до наших дней и даже продолжали «походы за черепами». Они тоже верили в магические свойства человеческой головы, в которой находится вместилище души. Представления индусов в горных районах ничем не отличались от поверий туземных племен на Борнео или в Новой Гвинее, где «охота за черепами» превратилась в общенациональное увлечение. Среди наиболее стойких сторонников кровавого культа были горцы народности нага в провинции Ассам, на северо-востоке Индии. Девушки этого племени отказывались выходить замуж за юношу, который не принесет хотя бы одной головы из соседней деревни, так как, по их мнению, мужчина, не обеспечивший себя дополнительной «субстанцией души», лишен способности к деторождению.

Индийские племена по-разному относились к захваченным головам врагов. Так, в племени лхота их развешивали на ветвях главного дерева в деревне, тангхулы увенчивали ими кучу камней, кониаки, жившие на границе с Бирмой, нанизывали их на длинные бамбуковые шесты. Мы располагаем очень немногочисленными сведениями о том, что в Индии «охота за черепами» сопутствовала каннибализму, хотя достоверно известно, что в 1880 году туземцы в Гонома съели половину головы одного британского офицера. Т. Ходсон в 1880 году рассказал о своем визите к горным племенам нага. Вместе с вооруженным отрядом они прибыли на место как раз в тот момент, когда в деревню принесли две головы захваченных врагов. К великому сожалению, одна из голов принадлежала племяннику одного из его охранников. Ходсону с большим трудом удалось убедить туземцев вернуть голову родственнику убитого. Но, нужно сказать, что этот обычай в то время уже отмирал. Один старик рассказал Ходсону, что прежде «походы за черепами» практиковались в широком масштабе, хотя англичанин так и не понял, для чего они нужны туземцам. Горцы нага, к примеру, утверждали, что захватывают головы, так как они приносят богатство их владельцу.

В другой горной деревне человеческие головы подносились в жертву богине Мавели. Она была настолько капризной, что не желала принимать в качестве жертвы животных, и, если ей не приносили человеческую голову хотя бы раз в три года, она напускала на людей страшные болезни.

Любой любопытный ритуальный обряд сохранялся до недавнего времени среди туземцев племени хаси в провинции Ассам. Название хаси для многих в Индии стало синонимом жестоких зверств, и повсюду в стране была известна их ужасная привычка похищать детей и предлагать их в жертву своей богине-змее Тхлен. Индусы верили, что если эта богиня поселялась в доме, то не было никаких средств, чтобы избавиться от нее. До тех пор пока семья кормила богиню ее излюбленной пищей — принесенными в жертву детьми, она процветала, но как только человеческая кровь заканчивалась, начинались всякие невзгоды и частые болезни.

В Индии долго существовала и другая форма ритуального убийства — удушение разбойниками, получившая в стране такой размах, что потребовались решительные действия со стороны английского правительства для ее подавления. Когда в 1876 году Индию посетил принц Уэльский, будущий английский король Эдуард VII, преступления разбойников-душителей уже пошли на убыль. Принца привели в тюрьму в Лахоре, где он беседовал с пожилым, некогда страшным разбойником, жизнь которому была сохранена после того, как он дал суду показания и назвал своих сообщников. Заключенный без тени волнения рассказал принцу, что он отправил на тот свет 150 человек. Августейшая особа, хотя и пораженная таким необычным рассказом, предпочитала человеческим жертвам животных. Прямо из тюрьмы он поехал на охоту, во время которой убил шесть тигров, причем в этом королевском развлечении принимало участие громадное количество охотников и целая тысяча слонов.

Разбойники-душители не были обычными бандитами, убивающими людей ради добычи. Они душили свои жертвы в соответствии с тщательно разработанным ритуалом, посвящая их мрачной и страшной Кали, жене Шивы, одному из первых божеств индуизма. По сути дела, это были ритуальные убийства, один из многочисленных способов принесения жертвы этой богине. В этот период человеческие жертвоприношения в честь Кали были широко распространенным явлением, особенно в Бенгалии, хотя храмы ее имени возводились на всей территории страны.

Кали, по поверью, первой сошла на Землю, на берега реки Хугли, на которых стоит Калькутта, и является одним из самых популярных божеств Бенгалии. Ее почитали на протяжении веков под разными именами. Хотя многие ученые считают, что поклонение богине Кали возникло относительно недавно, ее имя упоминается в «Пуранах», этом большом сборнике мифов и религиозных повествований, составление которого началось еще во II веке н.э. Великий индийский философ Шокарачария в 800 г. н.э. создал знаменитое песнопение в ее честь, так как был ее ревностным поклонником. В первом четверостишии он выставляет ее как жизнетворящую богиню-мать: «Все, что дышит вокруг, обязано тем мне». Но в последующем философ представляет ее уже как разрушительницу жизни. В своих четырех руках она держит символы не изобилия, а смерти: железный крюк, на который насаживают жертвы, удавку, с помощью которой их душат, — именно так индийские разбойники-душители уничтожали своих жертв, предлагая их богине Кали.

Как верования индусов, так и те действия, которые они совершают под их влиянием, просто поражают западных людей. Любимый супруг Кали, великий бог Шива, — это узел, сотканный из противоречий, — он творец, поддерживающий жизнь, и одновременно бог — разрушитель мира. В своем храме Перур на юге Индии он изображен с ожерельем из черепов, в одной из его четырех рук смертоносное оружие — крюк и удавка. Но темная сторона Кали затмевает даже самого Шиву, недаром имя переводится как «черная». Вот как один индийский поэт описывает ее рождение. Она вышла из лба божественной Матери и вся сразу почернела от гнева, когда на нее напали демоны. У нее отвратительное лицо, а в руках кроме неизменных крюка и удавки еще и меч.

На всей территории страны до сих пор сохранились каменные изваяния богини, к которым до сих пор местные жители приносят свои жертвы, как это делалось в Бенгалии на протяжении нескольких веков. Самое распространенное ее изображение — женщина с четырьмя руками и с ужасным лицом, черная как ночь. На шее у нее — ожерелье из человеческих черепов, тело покрыто кровью, медленно сочащейся из них; в ушах у нее вместо серег болтаются два человеческих трупа; в своих двух левых руках она держит отсеченную голову и меч; со всех сторон ее окружают воющие самки шакалов, а из уголков ее рта капает кровь, так как она с улыбкой на лице пережевывает человеческую плоть. Когда она в ипостаси Сиддхакали, на ее тело с луны капает мед, символ детства и плодородия, но даже эта Кали пьет кровь из черепа человека, который она держит в одной из левых рук. В ипостаси Гухиакали — на ней черная накидка, у нее глубоко впавшие глаза, страшные неровные острые зубы, но улыбчивое лицо; слева от нее виден Шива, еще совсем ребенок. В своей четвертой ипостаси, Бхадракали, она испытывает ужасные муки голода. Лицо у нее чернее чернил; она плачет, причитая: «Я не насытилась. Я могу проглотить одним глотком весь мир».

Вот такой была эта мрачная грозная богиня, которую обожали разбойники-душители. В одной из легенд говорится, что она, собрав их однажды всех вместе, продемонстрировала, как нужно отныне убивать группы людей-путешественников, чтобы удовлетворить ее жажду крови. Она называет своих подручных «тхуг», что означает «обманщики». Еще в XIII веке султан города Дели схватил более тысячи таких разбойников. Тевено, французский путешественник XVII века, жалуется в своих письмах, что все дороги от Дели до Агры кишат этими «обманщиками». У них был свой любимый трюк, чтобы обманывать доверчивых путников. Они отправляли на дорогу смазливых женщин, которые горько плакали и причитали, вызывая тем самым жалость у путешественников, после чего завлекали их в ловушку, а потом душили. Душители действовали настолько таинственно, что англичане на первых порах ни о чем не догадывались. Только в 1799 году они начали что-то подозревать, когда два солдата-индуса пропали, возвращаясь в часть  из отпуска. Сипаи (местные наемные солдаты английской армии) были излюбленными жертвами разбойников, так как всегда при них были деньги, которые они несли своим семьям. К тому же душители знали, что долго никто не хватится. Их родственники не знали, что те в отпуске, а командиры, если солдаты вовремя не вернулись в часть, могли подумать, что они просто дезертировали.

Банды «тхугов» обычно выходили на большую дорогу после сезона дождей, осенью. К следующей весне только одна из банд могла задушить более тысячи человек. Иногда их жертвами становились одинокие путники, в другой раз целые группы людей, которые переходили в мир иной в мгновение ока. Главный их завет — не оставлять в живых свидетелей. С этой целью они уничтожали даже собак вместе с их хозяевами. Все обычно происходило по заведенному порядку. Банда разбивала лагерь возле городка или деревни, отряжая нескольких, наиболее пригожих на вид, своих членов бродить по улицам и посещать лавки. Стоило им увидеть небольшую группу путешественников, они тут же находили с ними общий язык. Бандиты неизменно в беседе доверительно затрагивали тему опасности, связанной с долгим путешествием, и в конце концов напуганные путники предлагали от чистого сердца присоединиться к ним, чтобы обеспечить им безопасность в дороге. Атаман для видимости начинал отказываться, но показное сопротивление было недолгим, в конце концов все улаживалось, и вот в течение нескольких дней группа с бандой мирно путешествовали бок о бок. По ночам, сидя у костра, все веселились и смеялись.

В одну прекрасную ночь беседы становились особенно оживленными, а рассказываемые друг другу истории еще более забавными. В такой веселой компании никто не замечал коренастого человека, притаившегося в тени. Это был атаман второго отряда банды. Откидываясь незаметно назад, весельчак — главный атаман — спрашивал его на особом наречии: «Ну, все готово?». «Все, — отвечал тихо тот. — Она глубока и просторна». Вдруг атаман издавал свирепый вопль: «Тащите табак!». Эта фраза была последней, которую несчастные путешественники слышали в этой жизни. Через считанные минуты все они были задушены, а трупы выброшены в заранее приготовленную могилу. По бокам жертвам наносились глубокие раны, чтобы таким образом предотвратить быстрое разложение трупов в неглубокой могиле.

Стать «тхутом» было непросто — это был продолжительный, сложный процесс. В банду допускались мальчики, когда им исполнялось десять — двенадцать лет, и большей частью кандидатами были близкие родственники разбойника-душителя. Новичку предстояло пройти через многие стадии обучения. Вначале он становится разведчиком, своего рода бойскаутом, и собирает сведения о ничего не подозревавших путниках. Потом — могильщиком. По традиции такая работа не требовалась в те далекие времена, когда богиня Кали, спускаясь на Землю, сама пожирала трупы. Эта  легенда требовала, чтобы душитель никогда не оглядывался туда, где было совершено преступление. Но когда он был еще новичком, то, как правило, пренебрегал запретом и, посмотрев через плечо, мог увидеть Черную Кали, присевшую над трупом. Но потом она прекратила являться сама, предоставив эту грязную работу своим слугам, которые душили жертв и рыли для них могилы.

Церемония посвящения новичка тоже была тщательно разработана. Кандидата мыли, облачали в новые небеленые льняные одежды, а его учитель, или гуру, отводил его к тому месту, где на куске чистой белой ткани восседал атаман. Если он давал положительный ответ, не имея ничего против принятия юноши, то тогда все члены банды выводили его на открытый воздух. Там гуру, поднимая руки, устремлял глаза к небу, призывая божество: «О, Бховани! Мать-Природа, жрецами которой мы все являемся, прими раба своего и окажи ему заступничество». Теперь предстояло найти жертву, которой должен был пустить кровь новичок, а в Индии ее отыскать было нетрудно даже в XX веке. Старик, отдыхающий в близлежащей рощице, был идеальным кандидатом. Прежде гуру отводил мальчика подальше, а сам ожидал нужного знака от Кали, например каркающую ворону на ветвях ближайшего дерева. Это считалось самым благоприятным предзнаменованием. После чего юный «тхуг» со своим учителем возвращались в рощу, где ничего не подозревавший старик был рад неожиданной встрече с приятными спутниками. Гуру незаметно подавал сигнал, и дрожащий от страха юноша ловко набрасывал несчастному удавку на шею. Смерть наступала мгновенно. Душитель, разумеется, не испытывал никакой жалости к жертве, никаких угрызений совести, напротив, он был в восторге, что теперь получает особую привилегию — он мог теперь убивать, душить для Кали, Черной матери. В завершение церемонии новому члену банды вручался кусок неочищенного сахара, который он должен был съесть тотчас же, а гуру по этому случаю произносил речь, призывая мальчика отправить на тот свет как можно больше жертв, причем сделать это в кратчайшее время. Однако ему запрещалось душить женщин, прокаженных и представителей некоторых избранных каст, которым оказывала свою защиту Черная богиня.

Тщательно разработанная техника молниеносного убийства жертвы считалась жизненно важной частью успешной подготовки душителя. Все заключалось в умении должным образом обращаться с желтой шелковой лентой, к которой с одного конца привязывалась серебряная монета достоинством в одну рупию, которую он сжимал в левой руке. Желтый цвет — это священный цвет богини Кали. Прежде для убийства применялись и другие методы. «Тхуги» скакали верхом на лошадях и душили жертву с помощью длинной проволоки, на конце которой была удавка, похожая на лассо ковбоя. Убийство, совершенное как новичком, так и опытным душителем, обычно сопровождалось ритуальным съедением неочищенного сахара желтого цвета. Его клали на землю вместе с киркой, которой рыли могилы, и кусочком серебра от удавки. Это были дары богини Кали. После ревностных молитв, возносимых всеми участниками ритуала, раздавалась команда к удушению, словно они все должны были немедленно совершить убийство, после чего раздавали по кусочку сахара всем участникам священной трапезы, «тхагам», которые уже задушили несколько жертв своими собственными руками.

Обо всем, что происходило в стране, англичане, по сути, ничего не знали. Хотя кое-какие подозрения уже высказывались давно, но только в 1820 году генеральный управляющий «Восточно-Индийской компании» приказал капитану Уильяму Слимену положить конец этому безобразию. Сам он уже несколько лет изучал преступную деятельность разбойников-душителей, но, к несчастью, его коллеги не оказывали ему никакой поддержки, с презрением называя его «удавкой».

Если сослуживцы капитана недоуменно пожимали плечами, то местные раджи даже мешали его работе. Многие высокопоставленные индусы сами оказывались вовлеченными в эту преступную деятельность. Когда однажды была арестована банда душителей, то сам махараджа Гвалиора направил туда войска, чтобы отбить бандитов. Работа Слимена шла очень медленно — к 1827 году были арестованы только три сотни душителей. К концу 1832 года ему удалось арестовать и направить в суд 389 душителей. 126 из них были повешены, а 177 приговорены к пожизненному заключению. Хотя преступная деятельность душителей еще продолжалась в некоторых регионах, но уже было недалеко до ее тотального уничтожения.

Упорная борьба Слимена с преступниками завершилась довольно успешно, когда ему удалось добиться осуждения более трех тысяч разбойников-душителей. Но еще тысячи бандитов оставались на свободе. Нужно иметь в виду, что каждый душитель мог похвастаться убийством не менее 250 человек за время «своей карьеры» — таким образом, общее число жертв этих разбойников поражало воображение. Задержанные признавались, что они преследуют отнюдь не выгоду — их цель лишить человека жизни. Объясняя свое поведение, они утверждали, что, хотя для индусов Бог — это одновременно создатель и разрушитель, богиня Кали, заметив, что силы зла и разрушения слабеют, сама спустилась на Землю, чтобы обучить душителей их кровавому ремеслу, пообещав им свое заступничество. Их добыча была лишь земным вознаграждением богини за проделанную ими работу, но все это нельзя было и сравнить с теми воздаяниями, которые она обещала предоставить им в другом мире. Бандиты верили, что они исполняют божественную миссию и что им за это уготовано особое место на небесах.

Среди индийских разбойников-разрушителей оказались и мусульмане, но их было очень немного, и до сих пор остается тайной , как они согласились выполнять столь грязную работу для великой индийской богини. Династия Великих Моголов (мусульман) правила в большей части страны еще до прихода сюда англичан, но мусульмане, как правило, строго придерживались требований Корана и старались воздерживаться от ритуалов, связанных с человеческими жертвоприношениями. Из этого вовсе не следует, что они были так добры к своим подданным. Так, император Джехангир (1605—1627) любил наблюдать, как погибают преступники под ногами слонов. Для наказания за мелкие преступления он создал в своей столице Агре отряд из 40 палачей. В Персии, откуда вышли Моголы, существовал собственный род разбойников-душителей — их называли «убийцами» — assasins (производное от исковерканного слова «hasuisin» — так назывался наркотик, который в Индии приготовляли из конопли). Но в отличие от индийских собратьев деяния персов не имеют ничего общего с человеческими жертвоприношениями. Хотя они и были исламской сектой, но убивали в основном по религиозным или политическим причинам и могли отправить на тот свет любого, на которого им укажет их руководитель.

Хотя человеческих жертвоприношений в Индии больше не существует, сохранилось множество церемоний, когда человеческие жертвы заменяются животными. Так, на ежегодном празднике племен кониаков с крыши высокого здания сбрасывали щенка. Несчастному привязывали к телу копье и кусок ткани. Легко догадаться, каким был такой ритуал прежде. Вместо человеческой жертвы «мериа», которую обычно привязывали к деревянному слону, использовали либо козла, либо буйвола. Их отводили в священную рощу и там точно так же, как прежде человека, топорами разрубали на части. Но ненасытная Кали требует все новых жертв. 17 марта 1980 года в газете «Таймс оф Индия» появилась заметка о том, как тридцатидвухлетний Шанмуга Грамани привел свою дочь Раджакумари в деревянную церковь и там перерезал ей горло. Так она стала человеческой жертвой. И это далеко не единичный случай. Немецкая газета «Зюддойче цайтунг» 21 марта 1980 года сообщила, что ритуальные убийства происходят довольно часто среди фанатично настроенных индусских сект, которые считают, что богов можно умилостивить только свежей человеческой кровью, причем предпочтение в таких случаях отдается детской. По словам газеты «Индиан экспресс», в Коох-Бехаре отец зарубил топором четырех своих маленьких детей (старшему не было и семи лет) перед изображением Черной богини Кали. Подобный случай вызвал гневное негодование в парламенте штата. Лакешман Сингх Гири убил, по крайней мере, троих своих детей, совершая священные обряды в храме Кали, причем сделал это рядом с домом, чтобы тем самым умилостивить злые духи и оказать помощь бесплодным родителям. В этой связи «Таймс оф Индия» задает такой вопрос, протестуя против подобной жестокой практики: «Разве можно себе представить, что в нашем индустриальном веке детей убивают как скот, только чтобы доставить удо вольствие какому-то божеству?». Однако в настоящее время жертвами Кали становятся в основном козы и козлы, овцы и буйволы, которых также убивают с одного маха ятаганом. Тем не менее с традицией приносить в жертву Кали людей еще далеко не покончено. Сегодня не только в Бенгалии, но и в других районах страны повсюду можно увидеть уродливо разукрашенные изображения богини на дереве. Она все еще предстает с ожерельем из человеческих черепов, в одной руке у нее окровавленный меч, а в другой — отрубленная голова с вытекающей из нее по капле кровью.

Кое-какие принудительные изменения произошли в стране особенно под воздействием иностранных правителей, не желавших мириться с существующим положением вещей. В основном это имело место после прихода англичан, которые не собирались расставаться со своими христианскими принципами и пускать дело на самотек. Но даже первые английские поселенцы не очень-то церемонились с жизнью человека. В середине XVIII века британские власти в Калькутте сожгли живьем одну женщину, которая подговаривала любовника убить ее мужа. В том же городе в 1789 году несколько грабителей были схвачены, связаны, им отрубили правую руку и левую ногу, а на ампутированные конечности налили кипящего масла. В результате все эти люди умерли. Рассказывают, что правитель Бомбея Элиу Йейл, обнаружив, что его дворецкий покинул без предупреждения дом, велел его за это повесить. Его советники по вопросам правосудия бросились искать, каким наказанием можно заменить смерть через повешение, и, хотя английский закон предусматривал такую кару за мелкие преступления, они не смогли обнаружить в юридических анналах хотя бы одного подобного случая из судебной практики. Тогда Йейл повесил своего слугу за пиратство. Подавляя крупнейшее антиколониальное восстание в 1857—1859 годах, англичане прибегли к жесточайшим репрессиям.

По-видимому, ничего нет удивительного в том, что новые правители Индии сквозь пальцы смотрели на человеческие жертвоприношения, так как в стране в те времена процветало насилие, убийства. Например, губернатор Сурата, самой первой торговой фактории англичан (1613), однажды резко прервал устроенный в их честь прием. Хозяин дома вдруг впал в неистовство и приказал тут же обезглавить всех танцевавших перед ним девушек, к великому потрясению своих британских гостей.

Не вызывает сомнения, что в конечном итоге большинство форм человеческих жертвоприношений прекратилось бы в любом случае, а англичане лишь ускорили желанные перемены. Множество индийских богословов и ученых отправились в Европу, и им предстояло сыграть важнейшую роль в кампании за устранение обряда сжигания вдов и других подобных ритуалов. Они оказывали довольно сильное давление на власти.

Здесь возникает вполне уместный вопрос: почему индусы продолжали заниматься человеческими жертвоприношениями даже после  того, как ритуальные убийства были сведены до минимума в греко-романском мире и на какое-то время исчезли вообще на христианском Западе? Но тем не менее Индия стоит в одном ряду с теми странами, которые считают себя  «родиной цивилизации».

Знаменитый английский историк и социолог Арнольд Тойнби в своей книге «Исторический подход к религии» без тени колебаний причисляет индуизм к одной из «высочайших» мировых религий. Однако чуть дальше в той же книге он приходит в ужас от «потворствования вожделению Природы с помощью принесения в жертву все большего числа людей, этой принимающей все более широкие масштабы агонии, когда самой эффективной жертвой становится единственный ребенок того, кто такую жертву приносит». Но нам ничего не понять в человеческих жертвоприношениях ни в Индии, ни в Африке, ни в Полинезии или древней Америке, если мы не осознаем, что концепции, объясняющие эти варварские акты, в корне отличаются от наших.

Европейцы, будь они христианами или бывшими христианами, до конца прониклись идеей, что такое хорошо и что такое плохо. Две силы, вовлеченные в бесконечный конфликт, для них — отнюдь не две половины одного божества. Для христиан Бог — это любовь, а его враг — Дьявол. Представление о том, что Бог и Дьявол могут сосуществовать в одной ипостаси, чуждо западной философско-религиозной мысли.

В Индии Шива, муж отвратительной Кали, — один из триады верховных богов (наряду с Кришной и Вишну), обитающих на вершине индуистского религиозного пантеона. Но Шива является не только, создателем, творцом Вселенной и всего сущего, он также и разрушитель ее. В изображении этого Бога мы видим символ смерти — череп и символ рождения и роста — полумесяц. Шива — это чистое созерцание, он слит с вакуумом абсолюта, где не проявляется никакой напряженности, но тем не менее он — олицетворение постоянной активности, он неистов и игрив. В доказательство его злобно-игривого характера можно привести один индийский миф, в котором рассказывается, как Шива стал победителем великого и могущественного дракона, превратившегося в слона. Бог заставил слона безостановочно танцевать, покуда животное не упало замертво на землю. Тогда Шива содрал со своей жертвы шкуру и, надев ее на себя, пустился в чудовищный пляс победителя.

Даже Вишну, которого обычно изображают в более благостных тонах, обладает двойственной природой. «Бхагавадгита», песнь о Господе, классическое сочинение в индуизме, рисует Вишну как верховное божество. Поэма написана в форме диалога между принцем Арджуной и его возницей, которым является переодетый Вишну. Накануне битвы Арджуна колеблется, следует ли предпринять решительные действия — его приводит в ужас та кровавая бойня, которая наверняка за этим последует. В ходе разговора Арджуна начинает догадываться, кто на самом деле его собеседник, и просит его открыть свой секрет. Вишну выражает согласие, и перед Арджуной предстает доброжелательный творец Вселенной. Тот испытывает благоговейный страх, но чувствует, что ему показали далеко не все, что существует и иная ипостась божества. Вишну его предостерегает, чтобы он не настаивал на этом, но тот проявляет упрямство, и тогда Вишну рассказывает ему чудовищную правду; теперь перед принцем проходят картины того, как быстро исчезают все формы жизни в ужасных многочисленных ртах Вишну, того божества, которое их когда-то само создало. В самом важном месте этой индийской поэмы верховное божество таким образом представлено в двух ипостасях: создателя всего живого на Земле и его разрушителя. Для тех, кто исповедует христианскую веру, такой чисто индийский взгляд на вечность может показаться странным и далее раздражающим, но он отлично объясняет отношение индусов к смерти и готовность посягнуть на жизнь человека. Если Бог одновременно хороший и плохой, то человеку нет необходимости стараться быть хорошим и он волен принимать любую сторону природы Бога. Аскетизм индусов может преследовать пассивный уход из этого мира; христианский же идеал — следовать за Иисусом Христом и любить своего ближнего, как самого себя, — утрачивает для них смысл. Дело в том, что жестокую сторону богов всегда легче копировать, да и результаты получаются куда более впечатляющими. Для чего испытывать угрызения совести от убийства своего ближнего в ходе чудовищной церемонии, если даже великий Шива и его жена приходили в восторг от разрушения в руках орудия смерти, а сами питались человеческой плотью?

Кришна, этот более милосердный член индуистской триады, таким образом говорит в «Бхагавадгите»: «Нельзя освобождать себя от обязательств, следующих за рождением... даже если это причиняет зло. Всем предприятиям нашим сопутствует зло, как дым огню». В другом отрывке Кришна говорит, что у этого мира нет никакого смысла — он, по существу, только пьеса, которую разыгрывает Бог с самим собой, заставляя все живые существа двигаться по сцене, подобно марионеткам. Но, поставив Бога выше добра и зла, превратив человека в его игрушку, традиционный индуизм утратил всеобъемлющую этику, в его вере этическое существует с неэтическим бок о бок. В нем лишь весьма слабо представлены такие понятия, как уважение к человеческой жизни и любовь к человечеству, о чем проповедовали Христос, Конфуций и Будда. Индусы, как и их божества, — парадоксальные создания и порой могут проявлять жестокое насилие, а порой — и удивительную милость и незлобивость. Так, например, секта джайн строго запрещала убийство насекомых, а милосердные индусы умоляли прибывших британцев в Сурате не стрелять в голубей и даже предлагали им деньги в обмен за жизнь несчастных птиц.

В Индии, в частности, принесение в жертву человека не было актом жестокости, и, уж, конечно, не неприязни. Жертва в результате получала гораздо больше, чем теряла. В индусских догматах прочно укоренилась идея реинкарнации — этого бесконечного цикла, когда человек после смерти всего лишь принимает иное обличье и возвращается на землю. По этому учению, животные и даже растения обладают точно такой же душой, как и люди, и подвержены воздействию того же железного закона. Для того, кто придерживается такой веры, включая и саму жертву, совсем неважно, кто убит, человек или козел. Смерть утрачивает свое «жало», когда умерший возвращается на эту землю, а конец одной жизни означает начало другой.

В 563 г. до н.э. в Индии на свет появился спаситель, Будда, хотя этот великий ученый не рассматривал себя в такой роли. Он твердо верил в учение о реинкарнации (возвращении) и считал своей главной целью в жизни достижение совершенства, состояния нирваны. Только те, кто мог достичь такого состояния, освобождались от роковой судьбы вечного возрождения и просто гасли, как гаснет пламя свечи. Будда не считал себя истинным спасителем, и лишь перед смертью рассказал своим ученикам о том, что он уйдет из этого мира и никогда сюда не вернется, а они должны позаботиться о себе сами и отыскать свой собственный путь к нирване точно в свете его учения.

Однако такие абстрактные представления не пользовались особой притягательностью: и в первом, и во втором веке до рождения Христа буддизм был пересмотрен и в результате появилась его новая версия — «Великого двигателя». Будда уже не был простым .учителем и философом, он вознесся до уровня спасителя, и теперь всех индусов учили совершенно по-иному: Будда не погас, как гаснет пламя свечи, а все это время трудится на небесах, чтобы спасти других людей. Подобно Иисусу, новый Будда уже не стремился убежать от жизни и от повседневных трудов, а поступил в монахи и принял на себя всю массу людских страданий. Буддизм, таким образом, превратился в религию избавителя, но в конечном итоге она была вытеснена из Индии. Его учение укоренилось только в Китае и Японии.



Индусы решили, таким образом, оставаться без услуг спасителя и начиная с 800 г. н.э. стали проповедовать популярный в народе индуизм, основанный на божествах и поверьях добуддистской эры. Так, Индия, ставшая родиной одной из самых терпимых религий в мире, предпочла поклоняться богам, чья разрушительная природа требовала человеческих жертвоприношений. Основополагающие условия не изменились: отсутствие избавителя, чисто человеческой этики и, наконец, вера в бесконечный цикл возрождения, что превращало смерть человека в весьма тривиальный инцидент. Во имя уважения к высшим ценностям индуистской философии можно с полным правом заявить, что религия, в лоне которой возникли человеческие жертвоприношения, — уже не та, которая существует в этой стране сегодня. Без ритуальных убийств, с некоторым ослаблением некогда строгой кастовой системы индуизм может еще дать очень многое всему миру. Но его последняя версия во многом обязана европейской либеральной мысли и первоначальному смыслу учения Иисуса. Вот что говорит по этому поводу Махатма Ганди: «Хотя я не могу назвать себя христианином в сектантстком смысле этого слова, пример страданий Иисуса — это великий фактор в моей вере в ненасилие, и ему я подчиняю все свои действия». Но все равно, до последнего времени индусы, хоть и подвергались чуждому влиянию, оставались пленниками своих богов, жаждущих крови, а число принесенных им в жертву людей неисчислимо.

Глава десятая

Сжечь вдову!

Первые христиане считали самоубийство единственной возможностью избежать греха, хотя за последние 1400 лет христианская церковь неумолимо учила, что самоубийство — это проклятое Богом дело. Такую практику до небес восхваляли писатели в Индии и Китае, ее традиционно почитали в Древнем Риме и Японии. Очень часто сами боги одобряли такой акт, не обращая никакого внимания на технические «трудности», связанные с гибелью кого-нибудь бессмертного. Так, в одном из песнопений индийских мифологических вед читаем: «Господь, создавший все живые твари, принес себя в жертву». Скандинавский бог Один покончил с собой, повесившись на ветке дерева. Он долго после этого раскачивался на холодном ветру. В Мексике, когда наступила кромешная темнота, два бога бросились в костер и вышли оттуда как новое Солнце и новая Луна, создав Пятый мир, начав эру ацтеков. Таким образом, их царство, само их новое существование, стали возможны только через гибель этих божеств.

Если справедливо представление, что человек отдает одну жизнь, чтобы тем самым спасти многих, то жертва в некоторых случаях может стать собственным палачом. Следовательно, наше первоначальное представление о жертвоприношении должно включать самоубийство, если только оно преследует собой религиозную цель. Принцип остается тем же, он не меняется. Неважно, примет ли человек смерть на алтаре от собственного удара мечом или от чужой руки. Само собой разумеется, самоубийство нельзя исключить из жертвоприношений как таковых, и его даже можно вполне рассматривать как их наивысшую форму, ибо чем меньше добровольности в ритуальных убийствах, тем меньше они нравятся богам. В этом прежде всего на себя обращает внимание жертва, принесенная Иисусом Христом. На практике довольно трудно провести четкую разграничительную линию между свободно выбранной смертью и смертью по принуждению — в некоторых обрядах наблюдаются элементы, сочетающие и то и другое. Например, если в Индии вдова поднимается на костер ради самосожжения, то она недвусмысленно совершает акт самоубийства. Если же женщина подвергалась сильному религиозному давлению со стороны родственников и у нее не оставалось иного выхода, а для этого подчас ее даже приходилось привязывать веревками к спине умершего мужа, то здесь налицо ритуальное убийство, даже если несчастная станет всех заверять, что она идет на такой шаг по собственной воле.

В Индии кроме «сати» существовало множество других форм религиозного самоубийства. Первые индийские священные писания упоминают о такой практике, хотя она, конечно, сильно пошла на убыль с распространением по всей стране буддизма в VI веке до н.э. Тогда людям было строго запрещено убивать себя, хотя в некоторых буддийских текстах такой акт иногда оправдывается. Только после упадка буддизма и возвращения на сцену индусских богов традиция ритуальных самоубийств возродилась с новой силой. В «Пуранах», этих религиозных текстах первых веков укрепления христианства, мы видим совершенно иное отношение к самоубийству — его даже восхваляют, если только этот акт проходит в священных местах и с выполнением определенных обрядов.

В упомянутых текстах авторы утверждают, что такое самоубийство — это не право жертвы, а предоставленная ей привилегия. Это не побег от нечистых, а вознаграждение за аскетическую жизнь, достижение высокого уровня совершенства. Главной причиной было желание одним махом прервать вечный цикл рождения и смерти, к которому приговорен каждый индус, так как самоубийцы, по их представлениям, не могли вернуться назад, на Землю. Такое правило распространялось и на жертву «сати». Вдова умершего человека, принявшая добровольную смерть на костре, уже никогда не возвращалась в этот мир. Другим предлогом была месть за причиненное зло. Духи самоубийц обычно вызывали у всех ужас, и они всегда преследовали тех, кто нанес им оскорбление. Если кредитор постился возле дома своего должника, то тот должен был поскорее заплатить ему деньги, если он только не хотел, чтобы заимодавец умер, а его дух не давал ему покоя на Земле. В Раджистане существовала некая секта «бардов», которые умели заставить людей выполнять свои требования — «трага». Бард обычно проливал собственную кровь или кровь своего родственника, призывая гнев богов на головы злоумышленника, упрямство которого привело к такой своеобразной жертве. Иногда целый отряд бардов окружал дом обвиняемого, и они начинали обряд голодания, заставляя и всех обитателей дома голодать вместе с ними, что продолжалось до тех пор, пока не были удовлетворены все их условия. Дух самоубийц бардов считался священным, и именно он внушал величайший ужас. «Трага», таким образом, превратилась в способ вымогательства денег.

Существовало немало специальных мест, предназначенных для принесения себя в жертву. В одном из текстов «Пуран» говорится, что тот, кто расстался со своим бренным телом в Пехоа, на северном берегу реки Сарасвау, прочитав предварительно все полагающиеся по такому случаю молитвы, уже никогда не умрет. В другом тексте рекомендуется совершать самоубийства в Каси, в районе Бенареса. Этот древний город, по существу, был Меккой для паломников со всей страны, которые были убеждены, что если они добровольно умрут в Каси, то прервется их жизненный цикл и они наконец не будут вовлечены в череду бесконечных рождений. Сам бог Шива предлагал спасение тем, кто отважился умереть в этом месте, и он даже нашептывал им на ухо свою молитву. Другим священным местом было слияние двух рек: Ганга и Ямуны, здесь, как считалось, было удобнее всего полоснуть себя ножом по горлу.

Для ритуальных самоубийц предлагался широкий выбор способов покончить с собой. Можно было утонуть в реке, броситься вниз головой с высокой скалы, сжечь себя или уморить голодом. Смерть от изнеможения была одним из наиболее распространенных методов. Будущая жертва отправлялась глубоко в Гималаи и взбиралась по их крутым склонам до тех пор, пока силы не оставляли ее и она не падала замертво на землю. Некоторые предпочитали умереть, зарывшись там поглубже в снег. Члены секты джейн специализировались на медленном умирании, и смерть от длительного поста считалась излюбленным методом. Существовал очень хороший способ для продолжения предсмертной агонии. Самоубийца ложился на медленно тлеющий костер из коровьего навоза или же просил подвесить его вниз головой над ним, чтобы ему было удобнее слизывать языки пламени. Некоторые члены секты отрезали от себя кусочки плоти, предлагая поклевать их хищным птицам. Подобная методика горячо рекомендовалась в религиозных текстах, составленных в период между XIII и XVIII веками. Можно привести несколько примеров ритуального самоубийства, совершенного великими людьми. В период существования империи Гуптов (основана в 320 г. н.э.) появилась поэма, описывающая гибель царя Аджи, который добровольно утонул в том месте, где сливаются две священные индийские реки — Ганг и Сарайяк, после чего тут же вознесся на небо. Царь Кумарагупта, более поздний правитель Гуптов, взошел в 554 году на мучительный костер из коровьего навоза. Анандапала, сын правителя Пенджаба, в 1065 году бросился в костер после того, как потерпел поражение в бою. В полном соответствии с традицией великий индусский философ VIII века Кумарила добровольно сгорел на костре, а ученый и государственный деятель Хемакандра уморил себя голодом в 1172 году. Существует множество историй о мужчинах и женщинах, которые по собственному желанию расстались с жизнью, занимаясь божественным созерцанием, отказываясь принимать пищу и пить воду, пока не наступала смерть. В XV веке в Индии пали все барьеры на пути к самоубийству. Вначале это было привилегией только высшей касты браминов, ну а теперь такое право предоставлялось члену любой касты. Массовые самоубийства вошли в моду, и когда царь Нарсинга в центральной провинции умер в 1516 году, то пятьсот мужчин и женщин, его верных подданных, бросились в костер. О другом массовом самоубийстве сохранились сведения, высеченные на каменном столбе в Халебиде, штат Майсур, на юге Индии. Он был поставлен в честь генерала Кувары, после гибели которого тысяча преданных ему воинов вызвалась разделить его судьбу. На этом столбе можно увидеть каменные изображения воинов, которые мечом отрубают себе руки, ноги и даже голову.

Обряд «джаухар», когда все племя, как мужчины, так и женщины, расстаются со своей жизнью всего за несколько часов, чтобы тем самым избежать всех ужасов, связанных с пленением, — весьма древний обычай. Он восходит к своим истокам около 1000 г. до н.э. Спустя семьсот лет после этого Александр Великий в ходе своей индийской кампании разорил дотла Агаласси, но оставшиеся в живых его жители, как говорят, около двадцати тысяч человек, подожгли то, что осталось от их столицы, а сами с женами и детьми бросились в огонь. Подобные обряды наблюдались в Индии и после завоевания ее династией Великих Моголов. В 1533 году был осажден город Читор. После того как все отважные воины пали в бою и исход сражения был предрешен, по особому сигналу из бочек в щели скалы был высыпан порох. В огне взрыва погибли тринадцать тысяч женщин во главе с матерью царя. «Героини» таких массовых ритуальных убийств пользовались, как и жертвы «сати», всеобщим уважением, и им поклонялись в храмах. Об их героических поступках вспоминали на религиозных праздниках в Раджистане, а паломники приходили к местам их гибели.

Многие формы ритуального самоубийства существовали без особых трудностей до последнего столетия, и их даже описывали очевидцы-англичане. Наиболее знаменитой из всех была церемония Джаганата, проводившаяся ежегодно в Пури в честь бога Вишну, которая известна и под другим названием — Джаггернаут. Один английский очевидец,  Г. Т. Колбрук, сообщает, что в начале XIX века собственными глазами видел, как люди бросались и гибли под колесами громадной колесницы, на которой доставляли изваяние бога Джагганаты. Хотя такие обряды все еще существовали, они не вызывали особого восторга у английских властей и вскоре были запрещены.

Люди бросались вниз головой в Ганг и в других священных местах, чтобы тем самым добиться особой привилегии при следующем их рождении. Человек, выбравший для себя такую смерть, прежде проходил через ряд омовений, повторяя при этом «мантры», или молитвы. Потом он бросался в воду с лодки или забредал на глубину с привязанными к рукам и ногам глиняными сосудами, которые утаскивали его под воду, когда наполнялись до краев водой. Особо добрым предзнаменованием считалось, если до того, как жертва утонет, ее уволочет в зубах крокодил.

На реке Нарбада в центральной провинции есть остров, на котором до 1824 года религиозные фанатики разбивались о скалу. Она, по преданию, считалась обиталищем супруга питавшейся человеческим мясом богини Кали. Люди также бросались вниз головой в пропасть в горах Нармада, исполняя давно принятые на себя религиозные обеты. А.Б. Кейт описал этот странный обряд, так как для основных действующих лиц, как и для множества зрителей, это была причина не кручины и печали, а радости и веселья. «На этом месте до восхода новой луны собирались толпы народа в день, назначенный для церемоний, которая пользовалась всеобщим одобрением, так как жертва должна была во всеуслышание объявить о своем намерении. Потом она в сопровождении оркестра отправлялась в близлежащие деревни просить милостыню».

Другим обычаем, дошедшим до XIX века, было захоронение живыми прокаженных, которые в результате получали право на собственную могилу, в чем им прежде всегда отказывали.

Англичане, нужно сказать, весьма робко вмешивались в такую практику, и только в конце XIX века решили рассматривать любое ритуальное самоубийство как преступление, в результате чего эти акты утратили большую часть своей религиозности. В начале нашего столетия, однако, монахи и монахини секты джейн время от времени морили себя голодом, соблюдая бесконечный пост до смерти. Англичанам приходилось также вести упорную борьбу с самосожжением вдов. Индийское слово «sati», или «suttee» в английской транскрипции, означает на древнем санскрите «целомудренная женщина». Но этот термин применялся по отношению к тем на самом деле сверхцеломудренным женщинам, которые отваживались добровольно пойти на смерть со своим умершим мужем, хотя они не всегда это делали с помощью самосожжения.

Принесение в добровольную жертву вдов пользовалось такой популярностью в Индии, что несколько измененное слово «сати» стало употребляться для обозначения подобного  обряда и в других странах. Обычай зародился еще в каменном веке и потом проник на все континенты. Фараона Аменхотепа II (1450— 1425 гг. до н.э.) провожали на тот свет четыре его живые жены. В Греции жена Капанея, царя аргивян, была сожжена на костре вместе с мужем. Такой обычай соблюдали в языческих скандинавских странах и среди славян в Восточной Европе. В дохристианской Польше еще в X веке жены довольно часто умирали одновременно с мужем. Арабы-путешественники утверждают, что в Южной России, если у человека было три жены, любимую душили первой, после чего сжигали вместе с трупом мужа на костре.

В Азии обряд «сати» не ограничивался только одной Индией. На острове Бали вдов проклинали, если те отказывались разделить судьбу своих мужей и отправиться вместе с ними в мир иной. Балийцы считали главным источником зла ведьму-вдову, которую называли «рангда»,— она, по преданию, пожирала детей. Поэтому любое вдовство рассматривалось как весьма опасное состояние. Вдовы умирали вместе с мужьями у народности майори в Новой Зеландии, на островах Фиджи и во многих районах Африки. В Дагомее, например, в Западной Африке, похороны царя Аданзу в 1791 году завершились принесением в жертву сотен людей. Его многочисленные жены рассаживались вокруг трупа царя в соответствии с их рангом при дворе: главные жены, затем жены «дня рождения» — их царь обычно брал в жены в день своего рождения — и, наконец, самые красивые и молодые, так называемые «жены леопарда». После чего все они принимали яд.

В Китае обряд «сати» появился даже раньше и существовал гораздо дольше, чем в Индии. Широкомасштабные похороны, когда вместе с умершим правителем предавали земле и сотни живых людей, известны еще с 1500 г. до н.э. Как письменные источники, так и раскопки свидетельствуют о том, что массовые захоронения живых людей в царских гробницах существовали даже во времена Конфуция.

В последние века последнего тысячелетия до рождества Христова все еще был широко распространен обычай хоронить живых наложниц с мертвыми монархами, а захоронение живых с мертвыми в одной могиле оказалось настолько популярным в Китае, что в китайской драматургии до сих пор существует особое действующее лицо, которое олицетворяет собой обряд самоуничтожения живого человека, вознамерившегося отправиться с умершим в мир иной. Такого персонажа можно обнаружить даже в современных драматических текстах.

Голландский ученный Й. де Гроот утверждает, что в сочинениях эпохи династии Хань (206 г. до н.э.—220 г. н.э.) и ее непосредственных преемников приводится такое великое множество примеров ритуальных самоубийств жен и дочерей монархов, желающих сопровождать их в потусторонний мир, что чтение просто навевает скуку своим однообразием. Тем не менее он приводит несколько примеров этого обряда и говорит, что такая практика продолжалась и позже, в эпоху династии Минь в XIV веке (1368—1644 гг.). Первый император династии Минь умер в 1398 году. Нам неизвестна судьба его жены, но мы доподлинно знаем, что за ним в иной мир отправилось множество придворных дам и его наложниц. Одно самоубийство вызывало другое. Вслед за преданными женами в могилу правителя живыми отправлялись его прислуга, рабыни, которые тоже добровольно выбирали смерть. Многие вдовы убивали своих детей ради этого.

Вдовы в Китае действовали вполне сознательно, и тысячи из них совершали такой акт, который никогда не был следствием приступа отчаяния или же страха перед нуждой. Если бы это было так, то все их действия никогда не были бы запротоколированы историками и не сопровождались бы такими высокими похвалами. Акт самосожжения тщательно готовился и совершался по зрелому размышлению. Китайская «сати» обычно перед смертью вызывала духов своих предков и умоляла их принять и ее душу; по этому поводу она надевала на себя лучший наряд, чтобы быть попривлекательней, когда предстанет перед ними после своей кончины. Такой акт пользовался всеобщим одобрением со стороны широкого общественного мнения и моралистов, которые не уставали его восхвалять.

Методы ритуального самоубийства в Китае были куда более разнообразными, чем в Индии, где самосожжение на костре было почти единственным правилом. Большинство китаянок либо вешались, либо вспарывали себе горло, но некоторые из них предпочитали яд или бросались в пропасть. Известны случаи, когда жены кидались в горящий дом, в котором по неосторожной случайности оказывались их мужья или родственники; многие бросались на угли костра, разведенного для сжигания трупа их мужа. Вдовы иногда топились в реке или в море.

Всего еще столетие назад в Китае самой распространенной жертвой «сати» становилась публичная казнь через повешение, но расходы на такой вид ритуального убийства бывали, как правило, настолько высоки, что это «удовольствие» могли себе позволить только очень богатые семьи. Дата такой казни сообщалась по всему городу с помощью расклеенных плакатов. Вот что рассказывает о таком обычае де Гроот:


«Перед наступлением торжественного великого дня главное действующее лицо предстоящего спектакля, «сати», облачается в свой самый лучший наряд и, сидя в паланкине, совершает объезд всех членов своей семьи, друзей, знакомых, чтобы они вдоволь полюбовались ее пышными одеяниями. Ее все радушно поздравляют, превознося до небес. По приказу властей и за счет ее семьи на выбранном месте возводится платформа, которую старательно украшают яркой тканью и фонариками. «Сати» сидит на стуле или платформе, либо рядом с ней, в своем прекрасном наряде, выбранном ею лично для своего ухода в царство теней. Она в полной неподвижности принимает самые высокие по чести в Китае от приближенных Сына Неба, а также простолюдинов. Когда все приглашенные собирались, их угощали чаем и сладостями, после чего самый старший по званию мандарин приглашал женщину подняться на платформу. Через несколько минут она, поправив как следует петлю на шее, отправлялась в вечность, выбивая из-под себя ногами табуретку. После окончания церемонии мандарин уезжал, и толпа постепенно расходилась. Несколько представителей знати, прибывших сюда на своих паланкинах, чтобы добавить пышности героическому самоубийству, совершенному в их присутствии, обходили всех родственников и близких усопшей, воздавая им всяческие похвалы и льстиво напоминая об императорских милостях, которые могут за этим актом последовать...»


Представителей знати и мандаринов, присутствовавших на этом ритуале, щедро одаривали. В течение нескольких дней их приглашали на праздничные обеды, которые стоили немалых денег для членов семьи самоубийцы. Присутствие важных персон на церемонии являлось их негласным одобрением отважного поступка женщины. Даже иностранные газеты сообщили об одном случае, произошедшем в 1879 году неподалеку от китайского порта Фу-че-фу. Иногда подобные акты получали официальное одобрение и погибшим ритуальным жертвам посвящались храмы Изданный в 1832 году генерал-губернатором провинции Хукван указ недвусмысленно подчеркивал признаваемую властями природу такого деяния. Подобно англичанам в  Индии, которые долго не могли собраться с духом, чтобы запретить обряд «сати», китайское имперское правительство постановило, что для него обязательно требуется официальное разрешение. Прежде вдове нужно было обратиться в Совет по ритуалам и обрядам. Если ее заявление получало одобрение, то местным чиновникам предписывалось выделить ей тридцать монет для сооружения мемориальных ворот в ее честь. Практически такое разрешение было очень трудно получить, так как власти давали его скрепя сердце, и мандарины обычно отклоняли такие прошения, давая «добро» только очень немногим представительницам богатых семей, главным образом просителям из числа их ближайших приближенных и коллег.

В Индии обряд «сати» имеет долгую историю. Он был введен Александром Великим в 326 г. до н.э., и греческий историк Страбон тоже пишет в своих сочинениях об обряде «сати». Первый описанный случай в индийских текстах относится к 316 году, когда одну из двух жен индусского генерала его брат привел на погребальный костер. О ней говорится, что она была вся «светла и очень радостна, даже когда языки пламени начали лизать ее тело».

К 400 году самосожжение вдов вошло в моду, особенно в Бенгалии. Дальнейшее совершенствование этого обряда всячески поощрялось индийскими священными писаниями, а «Пурани бриддхарма», написанная в период между 1200—1400 гг. н.э., всячески рекомендует его в самых привлекательных словах: «Жена, преданная своему мужу и следующая за ним и после его смерти, очищает его от великих грехов. Большего по достоинству поступка для женщины не существует, потому что в таком случае ей придется постоянно разделять на небесах компанию своего любимого мужа». Протесты в связи с таким позорным обычаем стали поступать гораздо позже, а этот обряд «сати» крепко укоренился в индуистской религии. Легенда даже утверждает, что четыре жены бога Кришны сожгли себя на костре, приготовленном для трупа мужа.

В бенгальской литературе можно найти еще больше самых разнообразных примеров «сати», которые неизменно удостаиваются самых высоких восхвалений. Великий законодатель этой провинции XVI века Рахунандан рекомендует в своих трудах воспользоваться таким обрядом всем вдовам поголовно. Он оставил свое описание, как именно следует выполнять такой обряд. Прежде всего нужно, чтобы как можно сильнее разгорелся погребальный костер, только после этого вдова, распевая религиозные гимны, может бросаться в огонь.

Не могло быть и речи о привязывании жертвы к умершему веревкой, как это происходило значительно позже. Вся суть такого обряда заключалась в том, что женщина шла на него добровольно, по собственному, искреннему желанию. В литературе этой эпохи нигде нет никаких упоминаний о насильственной смерти жертвы.

Соблазн вечного блаженства и счастья как награды для «сати» объясняется индуистскими верованиями, что мужчина для жены живой бог и если жена сжигала себя ради него, то они будут непременно вместе в загробной жизни. Так как речь шла лишь о добровольном принесении себя в жертву, многие индийские семьи даже иногда хвастались числом своих «сати». Иногда, как это делалось в Китае, на месте казни возводились небольшие пирамиды или холмики в честь жертв. В более позднее время возросло социальное давление, и в поведении обреченных на гибель женщин появлялись темные, малоприятные моменты. Многие вдовы предпочитали умереть, чем вести постылую жизнь в полном одиночестве, которая выпала на их долю. Если матери выражали желание сжечь себя, то их сыновья таким образом освобождались от всех тягот, связанных с их содержанием. Они сразу же становились наследниками всего их имущества. Считалось, что вдова приносит неудачу и зло, и поэтому ей запрещалось даже посещать семейные торжества. Она, оставаясь пока членом семьи мужа, не имела права возвращаться к своим родителям.

Родственники со стороны мужа бдительно следили за ней, чтобы не допустить нарушения ее «целомудрия», что могло поставить под угрозу душу ее умершего мужа. Даже слуги старались избегать ее.

Заккудин Ахмед, автор, который много писал об обрядах «сати» в Бенгалии в XVIII веке, оставил нам описание типичной ритуальной церемонии. После смерти своего мужа вдова объявляла всем о своем решении стать «сати». После этого она надевала свой лучший наряд, ее усаживали в паланкин и торжественная процессия носила ее по улицам в сопровождении неумолкающего оркестра. Прощаясь со своим домом, она патетическим жестом окунала руку в красную охру, оставляя отпечаток своей ладони на белой стене. По пути она раздавала чуть поджаренный рис и фрукты, которые у нее из рук жадно выхватывала толпа, чтобы сохранить в качестве сувенира. Погребальный костер обычно разводили на берегу реки, предпочтительно на берегу священного Ганга. По приезде к месту своей казни вдова погружалась для омовения в воду, после чего переодевалась в сухую одежду. Потом отдавала все свои драгоценности возглавляющему церемонию брамину и облачалась в белые одежды. Жрецы втирали в ее ступни лак, прикладывали окрашенный хлопок к ее рукам, перевязывали его красной ленточкой. Потом начиналось чтение молитв, и вдова обращалась к восьми властителям сторон света, и среди них к Солнцу, Луне и богу Войны, чтобы те удостоили ее своим присутствием на этом церемониале. Она трижды обходила костер под песнопения и молитвы браминов, которые на все лады расхваливали ее поступок. Попрощавшись со всеми, она поднималась на приготовленную платформу, садилась там, укладывая голову мертвого мужа у себя на коленях, после чего ее старший сын подносил к хворосту первый факел. Сразу же все в толпе принимались громко кричать, а барабанщики бить изо всех сил в свои инструменты, чтобы таким образом приглушить ужасные вопли умирающей жертвы.

Хотя во всем мире существовало большое разнообразие ритуалов «сати», этот в Индии был обычным, стандартным. Вдова сгорала на одном костре с умершим мужем. Другая его форма применялась в случаях, если муж умирал, находясь вдали от дома, или если его жена в момент его смерти оказывалась беременной. Ее обычно сжигали потом, одну, а в руках она держала что-нибудь из личных вещей своего супруга, например его чалму. Бывали случаи, когда вдовы сжигали себя на костре спустя пятнадцать лет после кончины мужа. Другие, напротив, слишком торопились, и далеко не единственная неверно информированная жена убивала себя, полагая, что ее муж умер в далекой стороне, всего за несколько часов до его благополучного возвращения. Иногда в пламени костра погибали не только жены, но и наложницы, с которыми муж хотя бы некоторое время сожительствовал, а также и его слуги-мужчины. Иногда мать сгорала вместе с сыном. Так, женщин касты ткачей обычно закапывали живыми в могиле мертвого мужа. В таких случаях могилу обычно выкапывали возле реки. Вдова спускалась в могилу, где уже лежал ее муж, а старший сын, ловко орудуя лопатой, неторопливо засыпал мать землей, пока под толстым слоем не скрывалась ее голова. Обряд «сати» был доступен для женщин любого возраста. Так, в 1812 году со своим мужем была сожжена его четырехлетняя «жена». В Мидрапоре же, в Северной Калькутте, в 1825 году на погребальный костер, пошатываясь, взошла столетняя «вдова».

По мере того как в конце XVII и начале XIX веков такой варварский обычай все сильнее укоренялся в стране, особенно в Бенгалии, он сопровождался все большими злоупотреблениями. Многих детей насильно оставляли сиротами, а других заставляли сжигать себя заживо. Так, к примеру, поступали с так называемыми «маленькими невестами». Их привязывали к полуистлевшему трупу супруга и вместе сжигали. Иногда из одиночного жертвоприношения обряд «сати» превращался в массовое ритуальное убийство. Это часто происходило потому, что родители жертвы хотели повысить свой социальный статус с помощью расчетливого брака с представителями высшей касты кулинов в Бенгалии. Мужчины из знатной семьи сделали подобные браки для себя настоящей профессией, торгуя собой направо и налево, продаваясь девушкам и женщинам за деньги. Мало кто из таких «жен» подолгу жил с этим мужчиной или даже вообще встречался с ним после женитьбы — до наступления этого страшного дня казни, когда их тащили к погребальному костру. Например, в 1799 году вместе с останками одного брамина в Надии, неподалеку от Калькутты, были сожжены тридцать семь женщин. К тому времени, когда наконец костер как следует разожгли, только три из них оказались на месте. Остальных разыскивали в течение трех суток, в продолжение которых костру не давали погаснуть.

В Бенгалии вошло в обычай предварительно связывать веревками жертву, а родственники вдовы вместе с забавляющимися таким зрелищем зрителями стояли рядом с несчастной, подталкивая ее в огонь, а если веревки перегорали и обожженная и изуродованная женщина выбегала из огня, ее хватали и отправляли обратно. Для этого пользовались палками зеленого бамбука, которые быстро не воспламенялись. Однажды темной ночью жертве удалось убежать из горящего костра и спрятаться в кустах неподалеку. Но ее вскоре обнаружили, а ее сын лично швырнул мать на раскаленные угли. Был отмечен и такой случай, когда женщине удалось избежать костра, но ее разгневанный отец позвал на помощь родственников, которые забили ее бамбуковыми палками.



Англичане вначале относились к таким казусам с полным безразличием, и только в конце века у них все же проснулась совесть. «Восточно-индийская компания» в начале XIX века выселила большинство индусов из столицы Бенгалии Калькутты, этого признанного центра культа «сати», но он получил дальнейшее распространение по всему субконтиненту, особенно в таких больших городах, как Бомбей и Мадрас. Маркиз Уэллсли, генерал-губернатор и брат герцога Веллингтонского, хотел было запретить обряд «сати», но его вовремя предостерегли, напугав возможностью возникновения в связи с таким запретом мятежа. Ничего не предпринималось в этой связи до 1812 года, когда это дело было передано в Верховный суд. В результате судебного разбирательства этот обряд не только не был запрещен, но еще и наделен законным статусом. Правда, теперь вдову не могли сжечь на костре без правительственного разрешения. Если все необходимые формальности соблюдались и разрешение выдавалось, то на такой церемонии требовалось обязательное присутствие полицейского офицера-индуса, который лично должен бы удостовериться, что жертва не подверглась воздействию наркотиков, что она совершеннолетняя, не беременна и поступает так по собственной воле. В этом отношении англичане лишь выдирали, по сути, один листок из законоуложения бывших мусульманских правителей Индии, которые разработали систему предварительных условий для выполнения такого обряда. Вскоре после этого англичане запретили практику «сати» в центре Калькутты — теперь обряд можно было проводить только на окраине.

Обряд «сати» все равно расширял свои масштабы, а предпринимаемые властями меры ограничивались лишь составлением дотошно-подробных протоколов на месте казни в лучших традициях Уайтхолла. В 1817 году ими было отмечено только семнадцать случаев самосожжения вдов, но в период между 1815 и 1828 годами только в одной Бенгалии на костре были сожжены 8134 вдовы, включая 511 в самой Калькутте.

В некоторых, весьма редких случаях британские офицеры вмешивались в такую церемонию, чтобы либо прервать ее, либо вообще прекратить. Еще в 1679 году Джоб Чарнок, один из основателей Калькутты, выхватил из пламени полыхающего костра, в котором горел труп мужа одного брамина, его прекрасную жену, он на ней потом женился, и они прожили счастливо целых четырнадцать лет. У такого странного происшествия не было продолжения до 1806 года, когда Чарльз Хардинг, англичанин из гражданской службы в Бенаресе, столкнулся точно с такой же острой проблемой. Красавицу-жену одного брамина уговорили взойти на костер спустя почти год после кончины мужа. Для этого развели большой костер на берегу, в двух милях вверх по течению от Бенареса, со стороны реки Ганг. Вдова до конца не была уверена в своих силах и, как только увидела полыхающее пламя, вырвалась из вцепившихся в нее рук и бросилась в реку. Люди бежали вслед за ней по берегу, а течение уносило ее все дальше к городу Бенаресу, где полицейские в лодке выловили несчастную жертву и привезли ее обратно. Она почти лишилась чувств из-за пережитого приступа отчаяния, страха и от долгого пребывания в воде. Перепуганную, озябшую женщину доставили к Хардингу, но весь город Бенарес яростно негодовал из-за побега вдовы брамина, которой удалось избежать погребального костра. Тысячи жителей окружили его дом, во дворе его ждали все почетные горожане, пытавшиеся уговорить его выдать ее. Среди них находился и ее родной отец, заявивший, что не станет больше содержать свою дочь — лучше пусть ее сожгут на костре, он все равно больше не пустит ее к себе на порог. Жуткие вопли толпы уже начинали действовать на нервы молодому человеку, который в эту тяжелую минуту до конца осознал, какую ответственность взваливает он на свои плечи в таком городе, как Бенарес, с населением триста тысяч человек, городе, в котором то и дело вспыхивали кровавые мятежи. Наконец его осенило.


«Ваш Бог явно отказался от своей жертвы, — обратился он к толпе. — Ее отвергла даже священная река. Она не плыла, ее несло само течение, а за ней бежала громадная толпа, и все это видели. Она не оказывала сопротивления, но и река ее не приняла. Если бы женщина была желанной жертвой, то после того, как ее коснулся огонь, священная река должна была ее поглотить, но этого, как видите, не случилось...»


Такое объяснение пришлось всем по душе. Отец сказал, что после таких веских аргументов он вернет в свой дом дочь, а довольная толпа постепенно рассеялась.

Только в 1829 году обряд сжигания на костре вдов в Бенгалии был официально запрещен лордом Уильямом Бентинком. Однако перемены в укладе жизни утверждались очень медленно, и обряд «сати» все еще существовал во владениях раджей, на что англичане могли влиять лишь косвенным путем. Во многих карликовых государствах престиж властителя часто определялся количеством женщин, сожженных живьем у него на похоронах. Число холостых залпов из орудий, когда он посещал генерал-губернатора, было слабым утешением и в счет не шло. Напряженная обстановка в стране достигла наивысшей точки в 1833 году, когда британское общественное мнение было просто поражено подготовкой к похоронам раджи Идара, чей труп был сожжен на костре вместе с семью живыми женами, двумя наложницами, пятью служанками и одним личным слугой. Британский резидент в Идаре и Ахмад-нагаре был исполнен решимости впредь не допускать массовых ритуальных расправ, но тут ему сообщили, что в бозе почил и раджа Ахмаднагара. Так что он не успел предпринять никаких решительных действий. Только после того, как на костре в Ахмаднагаре с его трупом сгорели пятеро его живых жен, он направил туда свои войска с артиллерийским подкреплением. После коротких боевых стычек резиденту удалось вырвать у сына раджи твердое обещание больше не проводить обряда «сати» ни для себя самого, ни для своих наследников...

Существует еще и японская разновидность ритуальных убийств, которая возведена в настоящий культ в драматических пьесах театра Кабуки, благодаря которому он стал известен во всем мире.

На Западе такой обряд называют «харакири», что дословно означает «вспарывание живота», — слово, которого впору стыдиться каждому воину-самураю. Правильный термин для его названия — «сеппука». Для японцев слово «сеппука» исполнено особой тайны, которая связана с древним представлением о животе как вместилище разума. Поэтому, совершая «сеппуку», отважные мужчины тем самым очищали себя от греха, за что, собственно, они и умирали. Но хотя Японии этот ритуал принес широкую известность в мире, подобные церемонии наблюдаются повсюду в Азии, а Япония составляет только незначительную часть ее обширной территории. Некоторые племена в Восточной Сибири проявляли удивительную склонность к самоубийству, а самоеды, например, открыто утверждали, что самоубийство — это «акт, угодный Богу».

Синтоизм, который позже в своем лоне создал такой обряд, как «харакири», процветал задолго до того, как китайцы принесли буддизм в Японию, еще в VI веке н.э. Такой первобытный синтоизм основывался на почитании предков и природы. Тысячелетие спустя он почти совершенно исчез из-за одерживаемого повсюду триумфа буддизма. Но синтоизм познал свое возрождение. Эта отразилось на двух краеугольных принципах: мистическая преданность императору и накопление высоких моральных ценностей и добродетелей, оставленных в распоряжение потомков ушедшими из жизни предками. Эти два принципа были, конечно, взаимосвязаны, ибо моральные ценности в основном зависят от культа, воздаваемого императору, который считался не только представителем Бога на Земле, но еще и занимал вместе с членами своей семьи серединное положение где-то между Богом и человеком. По традициям синтоизма, император не имел права когда-либо появляться на публике, и даже из числа привилегированных вельмож, которым дозволялось слышать его голос, только совсем немногие понимали его, так как он в таких случаях говорил на малопонятном священном наречии древнего японского языка. Такая неустанная погоня за добродетелями вызывала у человека презрение к этой земной жизни, заставляя его глубоко верить, что он непременно соединится со своими предками в раю. Во время возрождения религии синтоизма возникло движение самураев — сплоченного, хорошо организованного общества, основанного правителями Токугава сегунами, которые впервые пришли к власти в начале XVII века и правили Японией до 1867 года. Их правление известно в истории под названием «период Эдо», он получил название от столицы страны, которая сегодня называется Токио. Самурайская этика зиждилась на двух столпах-близнецах синтоизма: беспрекословное поклонение императору и строгий кодекс чести (бусидо). Главное в бусидо — это неистовое стремление молодого воина принести себя в жертву, но только после того, как он сам сразит как можно больше врагов. Самураи, которых от других отличала прическа: выбритый впереди лоб и узел волос на макушке, а также наряд — кимоно, на котором обычно красовался значок клана, посвящали всю свою жизнь боевым искусствам. Они постоянно носили два меча — один длинный, второй короткий. Это оружие обладало особой мистикой. Длинный меч с двумя ручками служил им для совершения легендарных подвигов, а коротким они обезглавливали павших на поле брани врагов — такой обычай мог быть и следствием древнего обычая «охоты за черепами». В конечном итоге короткий меч служил самураю и для самоубийства, и каждый из них знал, как делать себе «харакири» — это умение достигалось повседневной тренировкой. Такой, весьма мрачный вид самоубийства впервые появился в VIII веке, а потом он был включен в кодекс чести всех самураев и основой ему служил синтоизм. Самурай был обязан сделать себе «харакири», чтобы не попасть в плен к врагу или чтобы смыть навлеченное на себя бесчестье.

В своей первоначальной форме акт «харакири» требовал громадного мужества и силы воли, так как он предусматривал два традиционных глубоких нареза на животе и потом последний роковой удар в брюшину. На практике довольно часто у жертвы не хватало сил, чтобы нанести себе довольно глубокую рану и покончить с собой, и за него его добивал товарищ, который, как того и требовал ритуал, стоял все время рядом, пока жертва разрезала себе живот. В таком случае он длинным мечом срубал ему голову. В период Эдо жертва коротким мечом только вспарывала себе живот слева направо и такой разрез часто оказывался неглубоким и не приводил к смерти. Тогда его товарищ приходил на помощь и обрывал его предсмертную мучительную агонию, отсекая несчастному голову. В это время воинов даже принуждали совершать «харакири» за позорные проступки. Однако для японцев главный принцип оставался неизменным: если ритуал соблюдался так, как требовалось, то такой акт в любом своем аспекте носил чисто религиозный характер и был, по сути, религиозным жертвоприношением независимо от того, по чьей инициативе он осуществлялся — по собственному желанию жертвы или же был навязан ей сверху, — одно и то же название обряда соответствовало обоим его вариантам.

Обряд «харакири» дожил и до современной Японии, которая сформировалась с приходом туда иностранцев и падением режима Эдо в 1867 году. Хотя класс самураев был упразднен как пережиток прежнего феодализма, ритуальные убийства все же еще проводились в ряде случаев. Дух самураев по-прежнему был жив, и японские пилоты-смертники, камикадзе, во второй мировой войне также чтили кодекс «бусидо». Британский дипломат сэр Эрнст Сатов стал очевидцем проведения церемонии «харакири» в 1864 году. Японскому офицеру Таки Цензабуро было приказано лишить себя собственноручно жизни за то, что он обесчестил себя, открыв пальбу по недавно прибывшим в страну иностранцам. В буддийский храм были приглашены по одному представителю от каждого дипломатического представительства. Посланникам даже была предоставлена возможность поговорить с жертвой. Осужденный на смерть офицер вошел в храм с левого придела в сопровождении двух «каи-шаку», или «самых образцовых людей», следом шли еще двое. Он опустился на корточки на небольшом, покрытом красной материей возвышении. На деревянной подставке ему передали меч, а он обратился ко всем присутствующим с просьбой стать очевидцами его героической смерти.

Потом он снял с себя верхнюю одежду, а длинные рукава рубашки завязал под коленями, чтобы не опрокинуться при совершении акта назад. Теперь он был по пояс обнаженным. Взяв кинжал в правую руку, как можно ближе к острию, он нанес вначале удар себе в грудь, а потом погрузил кинжал в левую часть живота, быстро распластав его уверенным движением слева направо. После этого он неторопливо наклонился вперед всем телом, откинув назад голову далеко за спину, чтобы меч беспрепятственно опустился ему на шею. Один из «кай-шаку», который сопровождал его во время обхода двух рядов очевидцев, теперь стоял рядом с жертвой, истекающей кровью, высоко подняв вверх меч. Внезапно подскочив на месте, он опустил свой меч на шею несчастного с таким грохотом, словно в храме послышался удар грома. Голова покатилась по покрытому циновками полу...

Таки, по-видимому, сам попросил своего товарища об одолжении, чтобы церемония вспарывания себе живота не была столь болезненной. В других рассказах о подобных ритуалах приводится немало мрачных, просто чудовищных подробностей. Например, иногда самураи, зарывшись руками в брюшину, вырывали, раздирая, свои кишки.

В более ранней разновидности обряда «харакири» жертва после вспарывания мечом себе живота им же разрезала сонную артерию, чтобы ускорить смерть. Такой метод применялся крайне редко, но все же отмечен один подобный случай в 1912 году, когда умер император Мейжи. Генерал, граф Ноги, герой осады Порт-Артура во время русско-японской войны 1904—1905 гг., принял решение следовать за своим повелителем в могилу. Он не только сделал глубокий разрез живота по диагонали, но и перерезал сонную артерию, то есть совершил подвиг, требовавший особого, беспримерного мужества. Его жена последовала примеру мужа, перерезав себе кинжалом горло точно в такой манере, которая предписывалась в таких случаях всем женщинам — супругам самураев. После успешного завершения войны Японии с Китаем в 1895 году несколько человек совершили «харакири», но не для того, чтобы таким образом отметить победу, а в знак протеста против слишком мягких, по их мнению, условий мирного договора, которые добровольные жертвы сочли для себя бесчестьем. Последние обряды «харакири» состоялись в 1945 году после капитуляции Японии, но тогда жизни себя лишила небольшая группа японцев, в основном старших офицеров.

Самоубийство, самоуничтожение по религиозным причинам были в основном распространены в Индии и Японии, но они не ограничивались все же только одной Азией. Ритуальные убийства были известны и на Гавайских островах, когда там умирал очередной царек, и даже друиды (жрецы) вполне их оправдывали.

Какими бы ни были злоупотребления, связанные с обрядом «сати», в последнее время в Индии самоубийство обычно считалось добровольным актом и зависело целиком от согласия на это жертвы. Такой обряд, будь это «харакири» или «сати», предполагал жестокую, болезненную смерть, и желание подвергнуться роковому испытанию объяснялось главным образом непоколебимой верой в новое рождение. Для тех, у кого такой глубокой веры нет, трудно понять движущую силу этого стремления. Совершенно очевидно, что ритуальное самоубийство абсолютно противоположно по смыслу неритуальному, обычному самоубийству, так как цель последнего — немедленное возвращение жертвы на Землю.

Будучи наследниками христианской традиции, мы инстинктивно не воспринимаем самоубийства. Но строгого запрета на это не существовало и среди первых христиан, и только в 533 году под влиянием святого Августина Орлеанский церковный собор принял решение об отказе в погребальном обряде самоубийцам, которые кончали с собой после совершения преступления. Тридцать лет спустя в этом было отказано всем самоубийцам без различия. Тогда они получили название «мученики Сатаны». Отношение первых христиан к смерти и самоубийству скорее напоминало отношение к подобным людям в Древнем Риме, для которых сама смерть не имела никакого значения. Главное — это достойно, как подобает человеку, умереть. Гонения римлян на христиан не всегда отличались особой свирепостью, и часто многие судьи были только рады предоставить им возможность для побега после вынесения приговора, но они, как правило, отказывались от такой милости, и в результате своего упрямства тысячи мужчин, женщин и детей были обезглавлены, сожжены живьем на кострах, сброшены со скал, изжарены на решетках, изрублены на куски, это в основном делалось только потому, что они сами желали смерти. Уставший от всего этого римский проконсул в Африке заорал, обращаясь к толпе христиан, умолявших его о своем мученичестве: «Ступайте прочь и поскорее повесьтесь сами, облегчите работу суда!». Римляне могли бросать их на растерзание львам ради развлечения, но мало кто из них предполагал, что жертвы будут хвалить своих убийц, усматривая в них божественный инструмент для достижения вечной славы и спасения.

Типичным в этом является отношение к смерти святого Игнасия, который заявил, что львы должны быть еще более свирепыми и, если бы они отказались напасть на него и разорвать его на части, он сам заставил бы их это сделать.

Ибо для первых христиан смерть была избавлением, которого они постоянно жаждали. Для чего жить, если мученика от вечного блаженства отделяет всего один удар кинжала? Первые отцы Церкви, чуть не захлебываясь от восторга, рассказывали о тех радостях, которые ожидают мучеников впереди, и всячески побуждали людей к таким действиям, которые никак нельзя было расценить иначе, как ритуальное убийство. В обмен за насильственную смерть христиане, как и язычники, получали пропуск в рай.

Стремление людей покончить с собой, стать мучеником, превратилось в навязчивую идею, когда в IV веке возникла секта донатистов. Их деяния вызвали такое замечание у святого Августина: «Убийство ради мученичества превратилось у них в повседневное состязание».

Донатисты при этом выдвигали свои, как им казалось, безупречные аргументы. Чем длиннее, активнее и полнее жизнь, тем больше соблазнов для греха, и посему самый надежный путь на небеса — это умереть как можно скорее. Но святой Августин все же увидел в их учении значительный изъян. Если самоубийство разрешается, чтобы избежать греха, тогда «оно по логике должно стать таким средством для всех людей от купели, и в результате на Земле очень скоро не станет христиан». Неистовые призывы со стороны донатистов к смерти, к добровольной гибели верующих заставили в конце концов Церковь осудить их как проповедников ереси. И сегодня остается в силе запрет на самоубийство, хотя за это не предусмотрено никакого серьезного наказания, как это было в прошлом кроме лишения погребального обряда. Еще сто лет назад в Англии тех самоубийц, которые пытались безуспешно лишить себя жизни, обычно вешали после того, как они приходили в себя.

Глава одиннадцатая

Каннибалы в джунглях Индонезии

Третий крупнейший по территории в мире остров Борнео (Калимантан) расположен между полуостровом Малакка и Новой Гвинеей. К северу от него — целая россыпь Филиппинских островов, а к югу полумесяцем выгнулся остров Ява с группой небольших островов, протянувшихся на восток к Тимору, который сам находится совсем неподалеку от Австралии, у ее северного побережья. Борнео почти оседлал экватор. Этот громадный остров в основном населяют племена дайяков, а они получили незавидную репутацию безжалостных «охотников за черепами» с того времени, как первые мореходы начали совершать первые путешествия между многочисленными островами Индийского архипелага. «Охота за черепами» и каннибализм — это две стороны одной медали.


«Обычай «охоты за черепами», по-видимому, столь же древний, как и сам народ дайяков, — писал сэр Хью Лоу в памятной записке о северной части Борнео — Сараваке. Скорее всего, побудительным мотивом к этому послужило поверье у другого племени на Борнео (не одинаков), о том, что человеческое жертвоприношение — это самая подходящая форма жертвоприношения племенным богам. Некоторые из племен верили, что головы, отсеченные у их врагов, принадлежат им по праву, так как эти люди обязательно должны стать их рабами в потустороннем мире.
Празднества здесь у местного населения проводятся по различным поводам: чтобы боги послали обильный урожай риса, чтобы в лесах водилось много диких зверей, а в капканы попадало много дичи, чтобы в ручьях и речках было полно рыбы, чтобы все члены племени были живы и здоровы, чтобы женщины не страдали бесплодием и рожали детей. Но все эти благие пожелания, как они считали, исполняются в точности и наверняка, если племя захватит пленника и устроит особый праздник, на котором съест голову врага».


Другой наблюдатель, на сей раз официальный представитель правительства Саравака, приводит подробности, связанные с тем, как туземцы отрубают головы своим жертвам. Все эти дополнительные детали представляют определенный интерес, так как демонстрируют нам, что даже в таком большом племени, как дайяки, существовали, хотя и незначительные, вариации этой чудовищной практики.


«Способ отсечения головы разнится от племени к племени. Прибрежные дайяки, например, отрубают голову у шеи, чтобы сохранить таким образом обе челюсти. С другой стороны, у горных дайяков — иной метод, отличающийся некоторой небрежностью. Головы рассекают либо вдоль, либо поперек большим малайским ножом-парангом. Часто из головы вырубаются большие куски. Иногда головы отсекаются у самого основания черепа, что требует большой ловкости и натренированной руки.
Многие туземцы обычно носят с собой небольшую корзинку, в которую кладут отрубленную голову. Корзина аккуратно сплетена, украшена множеством ракушек и прядями человеческих волос. Но только те дайяки, которые «на законном основании» добыли голову, а не украли ее, как другие, или не «нашли в лесу», имели право украшать человеческими волосами свои чудовищные корзинки.
Прибрежные дайяки извлекают мозг человека через носовую полость, после чего вешают голову над костром для сушки. На таком костре обычно готовится вся пища для членов племени. Время от времени они, оставив свои занятия, подбегают к костру, отрезают с головы кусок кожи или кусок поджаренного мяса с щеки или подбородка и тут же съедают. Они считают, что тем самым немедленно получают дополнительную отвагу и бесстрашие.
Но мозг не всегда извлекается через носовую полость. Иногда в основание черепа проталкивают палочку бамбука, похожую на ложку, и постепенно извлекают мозг через это отверстие в затылке...»


Но иногда в официальных сообщениях проскакивают любопытные замечания автора. Вот какой комментарий приводит сотрудник Саравакского правительства:


«Мозги из головы обычно извлекаются точно так, как мы обычно извлекаем мозг из рождественской индейки, — через ушное отверстие, которое словно предназначено для усложнения всей процедуры!»


Этот автор уже говорил об использовании человеческих волос для украшения корзинок, в которых дайяки носят свои трофеи — головы пленников. Однако он добавляет одну интересную подробность по поводу этих черепов, которой не наблюдается среди других «охотников за черепами» и каннибальских племен.


«Они срезают волосы с головы жертвы для украшения рукояток мечей и ножен. В этот момент кто-нибудь из них внимательно следит за варкой черепов. Например, нельзя при этом позволить, чтобы нижняя челюсть свисала или проваливалась. Если такое происходит, то ее немедленно подвязывают. Если у жертвы выпал зуб во время боя, на его место тут же вставляют другой, деревянный. Глазные впадины и ноздри должны быть закрыты деревянными кружками. Язык обычно вырезается у основания».


Другое официальное лицо, на сей раз помощник резидента в Верхнем Савараке, направил властям в виде доклада свои разрозненные записи, которые он сделал во время длительного путешествия по этой территории:


«Среди племен дайяков и милано, живущих во многих частях этой страны, до сих пор существует обычай вырезать у воина, павшего в бою, сердце и съедать его в сыром виде, ибо те, кто это делает, по их убеждению, наверняка со временем станут куда более отважными и мужественными туземцами. Хотя лично мне не приходилось встречаться с каннибалами на Борнео, но, по моим сведениям, практика поедания человеческой плоти здесь далеко не вымерла; более того, я уверен, что она существует и до сих пор в малоизученных местах, в глубинке.
Один путешественник сообщил мне, что когда он посетил дайякские племена мерибун и джинканг, то обнаружил, что они занимаются людоедством. Обычно, по его словам, в пищу употребляют только головы, но когда их соплеменник умирает, его труп продают, и любой, кто этого пожелает, не исключая и женщин с детьми, могут полакомиться его мертвой плотью и устроить по этому поводу пиршество.
В этом случае мертвецом оказался довольно молодой человек, и соплеменники отдавали предпочтение самым «вкусным», на их взгляд, частям тела — подошвам ног и ладоням. В племени джинканг съедали, как правило, все тело, за исключением внутренностей, к которым на таком празднике никто не притрагивался...»


У племени джинканг существуют свои тонкости — если только можно употребить такое слово в этом макабрическом контексте — при употреблении в пищу человеческой плоти. Они не едят все части трупа без исключения, как это делается в некоторых других дайякских племенах.

Дайяки — общее название группы племен, живущих главным образом на восточной оконечности острова Борнео, большая часть территории которого была голландской колонией вплоть до второй мировой войны. Некоторые из них обитают на севере Борнео, в бывшем британском протекторате Саравак, теперь это часть Малайзии. Дайяки первоначально жили в долинах в глубине страны, но во времена голландского колониального правления некоторые из них переселились в прибрежную зону, получив новое название — прибрежные дайяки. Им требовалась более интенсивная «охота за черепами», так как малайзийские пираты приглашали их принимать участие в своих морских мародерских экспедициях вдоль побережья. Добычу делили строго поровну: головы пленников становились собственностью дайяков, а захваченные товары и женщины оставались у малайцев.

С «охотой за черепами» среди дайяков голландцам удалось покончить только после жестокой упорной борьбы. Кровавый обычай, вероятно, достиг своего пика в начале XIX века, когда спрос на черепа вдруг резко возрос из-за возникшего экспортного рынка, который мог бы удовлетворить запросы европейцев, посещавших южную часть Тихого океана. Спрос на этот товар рос постоянно. «Охота за черепами» в глубинке Борнео была в самом разгаре еще в 60-х годах прошлого столетия, но к концу века она резко сократилась. Генри Линг Рот, который в 1896 году опубликовал свое научное исследование о дайяках, утверждает, что и в это время они досаждали голландским властям, требуя выдать им на это «лицензию». Те упрямо отказывали и старались перехватить тех «охотников», которые отправлялись без разрешения в свои чудовищные экспедиции. Но, как это часто бывает, дайяки уходили от погони и получали в качестве награды за вылазку свои желанные трофеи — человеческие головы. Но все же после возвращения они были вынуждены сдавать добычу властям, которые тут же накладывали на ослушников крупные штрафы. Но так как жизнь в деревне без трофеев-голов казалась дайякам немыслимой, то они приучились воровать их из мест хранения и порой даже обезглавливали своих гостей, оставшихся у них на ночлег.

Британский раджа Саравака Чарльз Брук писал, что его подданные-дайяки просто умоляли его выдать им разрешение на «охоту», и эти мольбы напомнили ему поведение малышей, упрямо требующих в слезах карамельку. Его отец, сэр Джеймс Брук, первый раджа в этих местах, в своем дневнике в 1848 году перечислил трофеи, то есть черепа, в его владениях. Так, племя сингах могло выставить на поле сражения до тысячи воинов, и его члены не без хвастовства заявляли, что располагают «запасом», насчитывающим тысячу черепов; у племени бубаник было всего пятьдесят воинов, но и у них было полно черепов, у племени субатов всего двадцать воинов и скромное число голов — 25. Все эти трофеи были захвачены в боях с соседними племенами. Черепа малайцев и китайских иммигрантов ценились не высоко и рассматривались как временная неадекватная замена.

Методы хранения черепов отмечались от племени к племени. Одним нравились головы с мясной тканью и волосами, другие предпочитали безволосые, голые черепа. Во всех случаях головы варили, коптили и сушили. Очень часто черепа разрисовывали красными и белыми полосками, а в некоторых прибрежных племенах любители украшали их сложным узором, и такие черепа можно до сих пор видеть в европейских музеях. Черепа также по-разному выставлялись напоказ. Дайяки в глубине страны строили для этой цели специальные дома-хранилища. Главный из них обычно строился вдалеке от деревни и служил кроме этого еще и местом для проведения заседаний высшего совета, а также спальней для молодых холостяков. Посередине дома стоял большой камин, и вообще, по отзывам, это «было приятное и удобное жилище». У прибрежных дайяков черепа обычно становились личной собственностью захвативших их воинов, и их использовали для украшения частных домов. Если за время набега захватывали только одну голову, то иногда ее разрубали на кусочки, чтобы выделить по одному каждому воину. Иногда они разрубали голову на две части, и организовывали тщательно разработанные религиозные церемонии для каждой половинки, словно они — отдельные, целостные трофеи. Большинство дайяков не были людоедами, но их просто одолевала страсть к охоте за черепами».

Такая «охота» освящалась весьма живописным, красочным мифом. На своих главных праздниках прибрежные дайяки вызывали высокий дух своего бога Войны Сингаланга Буронга. Это происходило потому, что их племенной герой по имени Клинг, согласно легенде, однажды устроил большой праздник и попросил Сингаланга поприсутствовать на нем лично. За богом послали мотылька и ласточку. Те в одно мгновение долетели до облаков, за которыми проживало божество. В конце-концов Сингаланг появился в деревне при полном параде, с заклинаниями для победы, притороченными к его талии.- Но он твердо заявил, что до начала торжества должен вызвать из джунглей своих дочерей и зятьев. Одна из них, жена птицы Катупонг, вначале ответила резким отказом, утверждая, что никуда не поедет, а останется дома, если только ей не преподнесут особенно драгоценное украшение. Так вот, этим украшением, которое далось дайякам потом и кровью, оказалось не что иное, как человеческая голова либо в виде разложившейся плоти, либо черного, обуглившегося черепа. Легенда подчеркивает роль дайякских женщин как первых инициаторов «походов за черепами». Именно они больше всех сопротивлялись запрету на такой обряд.

Из этого мифа о божественной «охотнице» возникло представление о голове-трофее как идеальном предмете, воздающем честь даме. Теперь нельзя было завоевать сердца никакой женщины с помощью любого другого дара. Таким образом, у воина должен быть в наличности хотя бы один-единственный череп еще до того, как он задумывал жениться.

Часто будущий жених отправлялся со своими пятьюдесятью или ста соплеменниками в поход, в глубь страны, и в пути нападал на первого встречного, чтобы завладеть драгоценным приданым для невесты. Один туземец так это объяснял радже Джеймсу Бруку: «Ни один знатный юноша не посмел бы начать ухаживать за дайякской девушкой, пока не бросит к ее ногам сетку с черепами. В некоторых районах Борнео существовал такой обычай. Молодая девушка просила своего возлюбленного срезать ей в джунглях толстую бамбуковую палку. Когда он приносил ей желаемое, она, аккуратно разложив на полу «подарок любви», разбивала палкой черепа на куски. После этого они собирали черепки и выбрасывали их в реку. Одновременно с этим она бросалась в объятия возлюбленного — так начинался «медовый месяц». Но обычно черепа хранили, обращаясь с ними весьма осторожно, так как из-за чрезвычайно жаркого климата они требовали к себе постоянного внимания.

Печальную историю рассказывают о восемнадцатилетнем юноше по имени Ашанг, которая отлично иллюстрирует проблемы, возникшие из-за безжалостных требований дайякских девушек в 80-е годы прошлого столетия, когда черепа становились общепризнанной роскошью. Он влюбился в девушку младше себя, но она дала ему от ворот поворот по той причине, что он никогда не срубил у врага голову и не сварил ее. Ничего не поделаешь, вызов брошен! Ашанг вместе с товарищем решили заночевать в доме одного китайского торговца. Они вздумали ночью отрезать ему голову, а после того, как она будет надлежащим образом сварена, — пойди догадайся, что она не принадлежала воину из враждебного племени! Однако их заговор с треском провалился. Всю деревню всполошили дикие вопли предполагаемой жертвы. Прибежавшие в дом человек пятьдесят соседей спасли китайца от верной смерти, только на лице у него с одной стороны зияла глубокая резаная рана. Ашангу удалось, однако, довольно легко отделаться. Его заковали в кандалы на месяц, но потом отпустили.

Кроме предназначения в качестве приданого для невесты отсеченные головы служили многим целям. Они, по мнению туземцев, играли определенную роль в поддержании стабильности Космоса, требовались для любого мало-мальски важного события, особенно это касалось членов семьи вождя племени. Когда умирал раджа, то для его погребения тоже требовались черепа, чтобы служить ему в загробной жизни. Если у вождя рождался сын, то нужны были «свежие» головы до того, как дать имя младенцу. Головы служили верной гарантией, что женщина не будет бесплодной.

Очищение от греха и врачевание болезни были взаимосвязанными явлениями, так как любое заболевание считалось карой за злонамеренный проступок. Вот что рассказывают о знаменитом «охотнике за черепами» Рохане, который завладел множеством черепов. Он был богатым, влиятельным и всеми уважаемым человеком. Вдруг он внезапно заболел, и нестерпимые головные боли, казалось, вот-вот сведут его с ума. Так как в таком состоянии он не мог отправиться на «охоту», то его тесть придумал менее рыцарский способ завладеть еще одним «трофеем», чтобы его зять наконец выздоровел. Он приказал своей девушке-рабыне пойти к реке и принести воды. Вручив Рохану меч, он выпустил его из дома через «черный ход». Рохан прополз на животе весь путь до берега и там одним взмахом снес голову с плеч ничего не подозревающей девушки. Тесть, хорошенько смочив связку листьев в ее крови, принялся втирать ее в тело Рохана, приговаривая: «Я отмываю твою болезнь, я отмываю совершенное тобой зло». Такое радикальное медицинское средство, однако, не помогло, и в результате пациент умер.

Дайяки никак не могли избавиться от навязчивой идеи, что отделенные от тела головы продолжают жить, как люди. Среди прибрежных дайяков существовал такой обычай. После того как в ходе тщательно разработанной торжественной церемонии голову приносили на берег моря и заворачивали в пальмовые листья, она становилась в течение нескольких месяцев предметом глубокого поклонения и льстивых речей. В рот черепу засовывали лакомые куски со стола, а в конце трапезы между зубами втыкали сигару. Такие черепа часто считались приемными сыновьями  племени.

После того как «охота за черепами» была поставлена вне закона, менее замысловатые формы ритуальных убийств просуществовали до двадцатого столетия. Известный немецкий антрополог Г.Шерер в 40-е годы писал в своих трудах, что туземцы используют в настоящее время для жертвоприношений рабов, хотя голландцы официально отменили рабство еще в 1894 году. Он считает, что со времен массовой «охоты за черепами» жертвоприношения рабов преследовали те же цели, они стали временной заменой черепов, когда их запасы постепенно все больше уменьшались. Шерер, вероятно, прав, утверждая, что обе формы жертвоприношений являются вариантами дайякского ритуала. Черепа рабов отличались от черепов пленных врагов своим более низким статусом, их не только не считали «приемными детьми», но к ним относились всегда как к чужакам. Шерер подчеркивает, что рабов добывали, как правило, среди враждебного племени. Раб был напрочь лишен святости как человеческое существо, так как не имел никакой связи с духом предков той или иной группы туземцев. Его смерть ни в чем не меняла его положения, он по-прежнему оставался рабом для того мертвого человека, в жертву которому был принесен. Он, если употребить современное выражение, был «ничем среди хозяев».


«Дайяки, правда, в куда меньшем количестве, обитали и в северной части острова, в Сараваке, — утверждает Шерер. — Самый желанный для них из всех деликатесов — человеческий язык, потом по очередности следуют мозги, мясо с бедер и ножных икр.
Туземцы этого племени затачивают зубы до невероятной остроты, что позволяет им отрывать куски жесткой, жилистой плоти. Но такой обычай существует не только у них».


Этому путешественнику даже удалось установить дружеские отношения с дайяками и поговорить с ними — довольно рискованное дело при подобных обстоятельствах. Когда он спросил их, почему они занимаются людоедством, те ответили вопросом на вопрос: «Если не есть мясо вражеских павших воинов, то как стать такими же бесстрашными, как они?».

Первый английский раджа Саравака сэр Джеймс Брук старался собрать все сведения о каннибализме в той стране, куда был назначен. Этот далеко не легковерный человек скрупулезно проверял все поступавшие к нему сведения. Он не манкировал и личной беседой с человеком, от которого мог получить необходимую информацию.

Среди его посетителей оказались и три «интеллигентных» дайяка из глубинки. Получив надежные заверения в том, что с ними будут хорошо обращаться, те провели несколько дней в резиденции раджи. Они с поразительной откровенностью рассказали ему обо всем, что видели собственными глазами и слышали от других. Их рассказы не зызывали у англичанина никаких подозрений. Этих трех дайяков звали Кусу, Гаджа и Ринонг. Вот что узнал от них раджа:


«Мы члены племени сибару — так называется приток реки Капуа. У нас две тысячи зоинов. Никто из нас никогда не был в верховьях реки, где живет племя кайянов, но они сами часто приходят в Сантанг — там мы и встречаемся. Это многочисленное, могущественное и свободолюбивое племя. Многие из них, как говорят, — каннибалы, и мы знаем, что эти сообщения соответствуют действительности, так как кое-что мы видели сами. Несколько лет назад началась война между малайями и дайяками, и среди дайяков было немало воинов из племени кайянов. Я, Кусу, видел, как они вгоняли небольшие, от восьми дюймов до фута длиной, заостренные железные стержни в мясистые части рук убитых врагов, от локтя до плеча, и ног, от лодыжек до икр и до коленного сустава. Потом они срезали мясо, в котором торчали их стержни, и бросали в заранее приготовленные корзины.
Эти стержни они готовили заранее на такой случай и носили их в коробке, привязанной к концу ножен. Кайяны особенно ценят человеческие головы, как и другие дайяки. Но они сдирают плоть со всего тела своих врагов, оставляя лишь крупные кости. Не желая делиться своей добычей с другими воинами после победоносной битвы, они уносили с собой большие куски мяса, варили их в раскаленных печах, а потом садились в свои каноэ, где устраивали пиршество, не опасаясь, что им кто-нибудь помешает. Не только я, Кусу, но и Гаджа и Ринонг видели все это собственными глазами, видели это и другие воины, принимавшие участие в бою. Человеческая плоть после варки пахнет свининой...»


Рассказ Кусу продолжил дайяк, сообщив, что они были свидетелями каннибализма не один раз. Особенно этим отличалось дайякское племя джанканг. Однажды они совершили набег на соседнее племя унджиа и, взяв в плен множество пленных, убили еще немало других. После этого они подошли к поселку рассказчика.


«Они принесли с собой несколько корзин с кусками человеческого мяса, которое приготовили и съели прямо возле моей хижины. Я знал, что это человеческая плоть, и видел, как один из них жарил отрубленную руку человека на костре. Он удерживал ее над огнем пальцами. Мы все трое это отчетливо видели. Когда мы спросили их, что они делают, те только рассмеялись в ответ.
Племя джанканг съедает всех до одного воинов, убитых в бою. Члены племени даже убивают своих соплеменников, больных и немощных, если те на грани смерти, а потом их поедают. В Сантаге находился отряд этого племени. Один их молодых воинов взобрался на манговое дерево и, случайно упав оттуда, сломал себе руку. Больше на нем не было никаких ранений. Но тем не менее к нему подбежали соплеменники и, полоснув его ножом по горлу, стали жадно поедать его труп. Нам также рассказывали, что для таких праздничных трапез, которые они называют «макантаун», обычно какой-нибудь член племени занимал у своего соседа хорошо откормленного ребенка, чтобы принять участие в пиршестве. Позже он должен был вернуть соседу своего точно так же откормленного ребенка»


Преемник сэра Джеймса Брука рассказывает, что путешественники в районе реки Капуа нашли несколько спрятанных в зарослях длинных бамбуковых палок, словно владельцы этого оружия спешно бежали, почувствовав приближение белых людей. Когда они внимательно осмотрели эти палки, то обнаружили, что полая сердцевина каждой из них плотно забита кусочками человеческого мяса. «Неприкасаемый запас самого отвратительного свойства», — мрачно заметил кто-то из них.

Другой путешественник, проехавший по восточной части острова Борнео, сообщил, что, по его наблюдениям, некоторые племена дайяков стараются избегать всяких контактов с племенем тринг. Попытавшись выяснить причину столь странного бойкота, он узнал, что более развитые племена дайяков презирают племя трингов за постоянное пристрастие к каннибализму, чем они уже давно не занимаются.

Тринги считали наиболее сочными и вкусными такие части человеческого тела, как, прежде всего, ладони, потом колени и мозги.

«Бай, бай, бай! Хорошо, очень хорошо!» — воскликнул разговаривавший с ним туземец, похлопывая его по рукам, ногам и лбу. Этот тринг с гордостью поведал ему, что попробовал крови и плоти семидесяти жертв: мужчин, женщин и детей. «Кровь от их рук, коленей и мозга, — закончил он свои признания, — теперь течет по моим жилам!»

Дайяки имели привычку организовывать многолюдные экспедиции с единственной целью — нахождение новых жертв либо для обеспечения себя новыми головами, либо для пополнения запасов человеческого мяса: эти два побудительные мотива, по сути дела, трудно отделить один от другого. Казалось, они получали удовольствие от малейшей детали при осуществлении таких походов. Точно так же главнокомандующий современной армии, по сути дела, одержим каждой деталью при разработке стратегического плана. Подробный отчет об одной из таких экспедиций нам приводит Джон Дальтон:


«Упорство и настойчивость, проявляемые дайяками в ходе подобной экспедиции, вызызают искреннее удивление. Они заранее получают всю нужную информацию от попавших в плен женщин какой-нибудь далекой леревни во время очередного налета. Когда туземцы направляются к месту добычи, их каноэ никогда не показываются на реке в гневное время. Свой поход они обычно продолжают спустя часа два после наступления темноты. Охотники тихо и быстро плывут по реке, держась поближе к берегу. Одна лодка следует сразу за другой, а покрытые мягкой корой специального дерева ручки весел не издают при движении ни звука.
Так они гребут всю ночь без перерыва и за полчаса до рассвета вытаскивают свои каноэ на берег, где прячут их в густых джунглях. Со стороны реки абсолютно невозможно различить какие-либо следы их пребывания. Если вдруг их вождю или руководителю экспедиции захочется человеческого мяса, то для этой цели убивают одного из своих. Это не только вкусная еда, но еще и трофей — им становится голова несчастного соплеменника. Потом двое или трое из них влезают на вершину высоких деревьев, чтобы обследовать окружающую территорию, убедиться, нет ли где поблизости деревни на отшибе или пары одиноких хижин. Об этом им становится известно по дыму от костров. Если охотники обнаружат такую деревню, то, окружив ее, стараются не дать убежать прочь ни одному из жителей. Если же это большой поселок, то они принимаются за работу с еще большей осторожностью...»


Дальтон упоминает о тех мерах предосторожности, которые принимает руководитель экспедиции. Треть его людей высылается в авангард — они должны первыми продраться через самый непроходимый участок джунглей. Добравшись до поселка, охотники располагаются по его периметру — так, чтобы их никто не заметил. На дороге, ведущей в поселок из джунглей, выставляются дополнительные караулы. Остальная часть экспедиции перебирается по реке на каноэ, рассчитывая прибыть к месту назначения за час до рассвета. Оказавшись в условленном месте, воины, достав со дна лодки спрятанное боевое снаряжение, надевают его на себя. Привязав к берегу свои каноэ, они начинают пеший поход через густые джунгли и колючие кустарники.

Перед самым рассветом, приблизившись к хижинам, они начинают швырять на соломенные крыши «огненные шары», сделанные из сухой, легко воспламеняющейся коры некоторых деревьев. Далее Дальтон продолжает:


«Крыши хижин, одна за другой, быстро воспламеняются. Раздается громкий боевой клич воинов, сопровождаемый треском полыхающей соломы и грохотом падающих на землю шестов и стен. Кровавая расправа начинается сразу же после возникшей паники. Всех жителей-мужчин либо насаживают на копья, либо разрубают на куски, когда они, охваченные ужасом, спотыкаясь, пытаются по лестнице выбежать из охваченных огнем хижин. Пламя хорошо освещает местность, что позволяет нападающим воинам различать и женщин.
Женщины с детьми, те их них, которые не сгорели живьем, устремляются в джунгли по знакомым тропинкам, но там их уже ожидает боевое охранение, от которого нет спасения. У них нет иного выхода, кроме капитуляции. Их всех собирают в одном месте и приставляют к ним часовых...»


Дальтон подчеркивает тщательно разработанные меры предосторожности, позволяющие воинам экспедиции не дать улизнуть от них не одному жителю поселка. На всех тропинках и дорогах стоят охранники, охраняется и берег реки, посередине которой качаются на волнах каноэ с часовыми, следящими за любым безрассудным человеком, которому взбредет в голову переплыть через реку на другой берег, чтобы спастись.

При проведении таких экспедиций тщательно учитывается время суток. Туземцы считают, что сон наиболее крепок на рассвете, вот почему они выбирают этот момент для неожиданной атаки. Небольшой дождь им на руку, так как во время дождя люди спят без задних ног. Но ливень в таком деле недопустим — от воды промокают крыши и гаснут «огненные шары». В таком случае утрачивается элемент неожиданности и паники не возникает.

Старых, захваченных в плен женщин убивают на месте. У пленников-мужчин отрубают головы. Мозг из них извлекается как можно быстрее. Головы потом держат на огне, чтобы получше сохранились.

Дальтон сообщает об одном знакомом вожде племени по имени Сельги, воины которого привезли с собой из экспедиции за черепами, продолжающейся около шести недель, более семисот человеческих голов, треть из них составляла его личную добычу. «Дайяк, — объяснял он Дальтону, — готов перенести любые страдания с радостью, если в результате он в награду получит хотя бы одну дополнительную голову».

Далее Дальтон рассказывает о своих впечатлениях как очевидец:


«Я присутствовал при нападении людей Сельги на два поселка. Все его жители оказались захваченными врасплох, и, конечно, бой велся только с одной стороны, хотя кое-кто и оказывал сопротивление. Я не заметил, чтобы они отражали наносимые яростные удары оружием; они скорее безропотно принимали их на свои щиты или бамбуковые головные уборы. Во время кровавой массовой расправы стоял ужасный шум и грохот, и в этой вакханалии с большой охотой принимали участие те женщины их племени, которым удалось уговорить воинов дать им место в своем каноэ. Старые дайяки любят порассуждать о своих успехах в таких вот экспедициях. Ужас в глазах женщин и детей, которых они захватывали, безжалостно калечили, а потом убивали, — неиссякаемый источник большого удовольствия и даже забавы, когда они, собравшись вместе, вспоминают о своих славных боевых подвигах».


На соседнем большом острове Суматра каннибализм вполне сравним с людоедством племен дайяков, и здешние каннибалы по свирепости превосходят даже страшных любителей человеческой плоти с островов Фиджи (о фиджийцах разговор впереди).

Вот что пишет о них доктор Мейнар: «Моральный кодекс батаков Суматры позволяет им съесть живым человека, совершившего прелюбодеяние, а также тех, кто совершает кражи по ночам, пленников, тех, кто предательским образом нападает на жителей дома или одинокого туземца. Казнь происходит немедленно, без проволочек, в присутствии всего населения деревни. В случае прелюбодеяния требуется соблюсти одну, последнюю формальность: родственники преступника должны в обязательном порядке присутствовать при приведении в силу приговора. Муж, жена и другие люди, непосредственно оскорбленные такими его действиями, имеют право на получение ушей осужденного. Затем каждый из присутствующих в соответствии с его рангом выдирает для себя любимый кусок. Главный судья, отрубив преступнику голову, подвешивает ее над дверью своего дома в качестве законного трофея.

Мозг жертвы, который батаки наделяют магическими свойствами, сохраняется впрок в тыкве. Внутренности обычно не едят, но ступни ног, сердце, приготовленное с рисом и солью, считаются деликатесом. Человеческое мясо едят всегда только в сыром виде или же зажаренным на вертеле на месте совершения преступления, причем употребление пальмового вина и прочих крепких напитков строго-настрого запрещено на таких трапезах, организованных правосудием, на которых разрешается присутствовать только мужчинам. Иногда кровь злоумышленника собирают в стволы бамбука. В нарушение существующего закона женщины, прибегая к любым уловкам, используя свои чары, стараются во что бы то ни стало принять участие в таких тайных чудовищных праздниках.

Некоторые путешественники утверждают, что батаки отдают явное предпочтение человеческой плоти по сравнению с любой другой, но занимаются людоедством только во время войны и после вынесения смертного приговора. Другие обвиняют их в обряде уничтожения в мирное время от шестидесяти до ста рабов ежегодно. Но сегодня батаки уже не убивают своих родителей, когда они из-за своего преклонного возраста уже не могут работать. Прежде каждый год, когда поспевали лимоны, старые люди добровольно принимали смерть. По такому случаю собирались все члены семьи. Старик, собрав все оставшиеся силы, прыжками направлялся к дереву, где его подвешивали не очень туго на ветке за обе руки, и он висел в таком положении, покуда не падал на землю. Танцующие вокруг него соседи, родственники и дети распевали такой рефрен: «Созревший плод непременно упадет!».

Затем они набрасывались гурьбой на упавшего, избивали до смерти, расчленяли труп и съедали его, окуная куски мяса в «самбуль» или посыпая «кари». Когда англичанин предлагает батакам чашку чая или стакан молока, они с отвращением отказываются от угощения, резким голосом отвечая: «Детям необходимо молоко, батаки пьют только кровь!».

И. Джеймс, известный исследователь каннибализма и жертвенных обрядов среди ацтеков и других народностей, так говорит о племенах Борнео и соседних островов. Так как его, как правило, интересует церемониальная сторона человеческих жертвоприношений, он обнаруживает более глубокую причину, лежащую в основе подобной практики, характерной для дайяков и соседних с ними племен.

В Индонезии «охота за черепами» играла такую же роль, как и человеческие жертвоприношения, связанные с сельским хозяйством и культом мертвых, — и в первом и во втором случае главные причины идентичны. Голова считалась органом, в котором сосредоточивается большая часть «субстанции души». Бирманские карены, например, считают, что «тцо», или «жизненная сила», обитает в верхней части головы (индейцы племени ноотка в Британской Колумбии, Канада, считают душу крошечным человеком, живущим в макушке головы). На Сиаме особую осторожность следует проявлять при стрижке волос, чтобы не побеспокоить обретающую в голове «куан» — душу. Многочисленные табу на стрижку волос, тщательное оберегание головы с помощью головных уборов и различных приспособлений возникли из поверья, что душа находится именно там. Несомненно, что обычай «охоты за черепами» основывается на том же представлении.

Как приятно иногда переходить от «достоверных» сообщений об «охоте за черепами» и связанных с ней экспедиций со всеми их мрачными последствиями, к сдержанным, продуманным комментариям ученого такого калибра, как Джеймс. Он утверждает, развивая свой тезис дальше, что у племен, живших в горах Нага, «охота за черепами» ассоциировалась главным образом с выращиванием урожая и разведением скота. Даже среди кайянов на Борнео, несмотря на резкую критику со стороны трех «интеллигентных» дайяков из глубинки, «охота за черепами» связывалась с выращиванием риса.


«На Борнео, — пишет Джеймс, — считается, что в голове человека содержится дух, или «тох», и если его не тревожить, то он улучшает плодородие почвы, способствует активному росту посевов и, таким образом, обеспечивает благополучие не только всей общины, но и тому человеку, который эту голову захватил. Душа представляется чем-то вроде яйца или пузыря, наполненного газообразной субстанцией, которая, когда он лопается, оседает на поля, служа магическим удобрением. Зерно таким образом вызревает на тучной почве, так как этот пар обладает жизнетворящими свойствами. Когда это зерно потребляют в качестве пищи, его жизненная сила проникает в кровь, а затем достигает семенников, с помощью которых как человек, так и животные способны продолжать жизнь на Земле.
Таким образом, существует внутренняя связь между душой и удобрением почвы, а «охота за черепами» преследует цель обеспечения соплеменников дополнительной «субстанцией души», что увеличивает плодородие почвы и, косвенным путем, способность к деторождению всех членов клана, как мужчин, так и женщин. Она способствует укреплению «жизненной силы» в деревне, а следовательно, очень важно добыть голов как можно больше. Как и у ацтеков, которые вели войны для обеспечения себя человеческими жертвоприношениями, «походы за черепами» превратились во вполне нормальную черту местной туземной жизни».


Теория Джеймса, хотя и далеко не новая, так как ее разрабатывали и усовершенствовали другие антропологи, может служить определенным «оправданием» подобной жизненной практики. Но, к сожалению, она не соответствует истинным фактам. Если, например, на самом деле «субстанция души» находится в голове человека, сразу за лобной костью, пусть в виде крошечного человечка или иного образа, то почему дайяки сразу же после убийства коптят голову на костре, почему извлекают из нее содержимое или откусывают от нее еще до того, как процесс ее обжаривания полностью завершен? Все это очень трудно здраво объяснить. Почему у них не было суеверного страха потревожить «субстанцию души»?

Глава двенадцатая

Новая Гвинея: «мстительный» каннибализм и табу

Если путешествовать к востоку от Борнео, окруженного тремя морями, то можно добраться до Новой Гвинеи, этого второго по величине острова в мире. Мы снова в бассейне Тихого океана.

Новая Гвинея лежит к югу от экватора, а ее северная оконечность находится почти на нем. Остров разделен на приблизительно равные части — с севера на юг — прямой линией. К западу — это часть, принадлежавшая когда-то голландцам, теперь входит в состав Республики Индонезия, а на востоке бывшие протектораты Англии и Австралии теперь образовали территорию государства Папуа-Новая Гвинея. Этот регион островов, расположенных в Тихом океане, называется Меланезией — «черными островами». Там живут чернокожие люди с курчавыми волосами.

И в метафорическом смысле Новую Гвинею можно назвать «черной». Здесь повсюду до недавнего времени практиковался самый отвратительный, самый свирепый каннибализм. На самом деле это один из немногих регионов в мире, где и в середине нашего столетия и даже позже каннибализм никак нельзя было назвать приметой далекого прошлого. На Новой Гвинее до сих пор существуют обширные неисследованные районы, не нанесенные на карту.

Во всемирной «лиге» «охотников за черепами» второе после дайяков место занимают племена папуасов, сосредоточенные в основном в западной половине острова. Здесь до недавнего времени проявились все виды мотиваций для широко распространенного людоедства: передача всех наилучших качеств мертвого человека живому, лишение жертвы любой формы потусторонней жизни, простая страсть к человеческому мясу, сопровождаемая невидимой в других регионах мира жестокостью. Но доминирующей причиной является месть. Тем не менее и здесь, как и в других странах, существует целый набор «табу», который удивительным образом варьируется от племени к племени и даже от деревни к деревне.

Преподобный Джеймс Чалмерс, один из многих поразительно мужественных миссионеров, работавших здесь и в результате павших жертвой той позорной практики людоедства, которую они старались искоренить, записал легенду, объясняющую причины каннибализма в Новой Гвинее. В ней мы сталкиваемся с удивительной параллелью Эдемского сада и вправе подозревать, что рассказавший ему ее туземец был обращен в христианство и знал, по крайней мере в общих чертах, повествование об этом в Ветхом завете!


«Я спросил его, почему они едят человеческое мясо. Он ответил, что в его племени женщины первыми предложили мужчинам убивать людей, чтобы потом их съесть. Их мужья, продолжал он, возвращались домой после успешной охоты в «глубинке». По принятому обычаю они пели, танцевали, дули в морские раковины.
Когда их каноэ, тяжело нагруженные тушами кенгуру-валлоби, кабанов и казуаров, подплыли к деревне, стоявшие на берегу женщины спросили их: «Что за причина, дорогие муженьки, почему вы так поете и танцуете?». «Нам выпал большой успех, — прокричали они в ответ. — Теперь у нас полно пищи. Вот, подойдите поближе, убедитесь сами!».
Когда женщины заглянули в каноэ и увидели, что в них лежит, они недовольно воскликнули: «Что это за отвратительная дрянь!». Недовольных голосов становилось все больше. Кто же будет есть это дерьмо? И это вы называете успешной охотой, да?
Мужчины не могли скрыть своего недоумения. Почему они над нами смеются? Чего от нас хотят? Один из них, помудрее, поразмыслив, наконец догадался: «Я знаю, чего они хотят. Они хотят человеческого мяса!».
Тогда разгневанные приемом охотники, бросив свою добычу в реку, быстро поплыли к соседней деревне и вернулись оттуда с десятью трупами. Но возвращались они уже печальные. Никто из них не пел и не танцевал.
Когда к стоящим на берегу женщинам приблизились лодки, те закричали мужьям: «Ну, что вы теперь привезли, дорогие, чтобы накормить нас?». Но мужья им не отвечали. Они, потупив глаза, глядели на свою странную добычу, лежавшую на дне лодки.
«Да, да, отлично! — закричали женщины. — А теперь можете снова петь и танцевать, так как вы привезли нам то, что на самом деле достойно танцев и песен!»
Десять трупов вытащили из каноэ, уложили на берегу, а женщины приготовили из них еду. Все они в один голос утверждали, что она необыкновенно вкусная! И с того дня до сих пор мужчины и женщины этих племен постоянно повторяют, что человеческое мясо куда лучше мяса любого животного».


Все говорит о том, что, какими бы ни были причины возникновения каннибализма в Новой Гвинее, он существовал задолго до того дня, когда на эти негостеприимные берега высадились первые белые люди, и с тех пор он очень и очень медленно отмирает.

Один антрополог, работавший в Папуа и изучавший папуасское племя орокаива, не так давно писал:


«Сами туземцы объясняют свой каннибализм простым желанием отведать хорошего мяса. С антропологической точки зрения, тот факт, что мы продолжаем оставаться суеверными или испытывать по крайней мере сентиментальные предрассудки в отношении употребления в пищу человеческой плоти, озадачивает в большей степени, чем тот факт, что туземец орокаива, прирожденный охотник, стремится насладиться вкусным мясом, если только ему удается его где-то найти».


Но даже такое откровенное заявление не идет ни в какое сравнение со словами путешественника Альфреда Сент-Джонстона, который без обиняков заявил, что «он сам был бы рад покончить со всей этой суеверной чепухой и заняться каннибализмом вместе с туземцами с островов Фиджи». Антрополог Ф.И.Уильямс в своем докладе правительству рассказывает об особенностях людоедства на Новой Гвинее:


«Трупы взрослых людей привязывали за руки и ноги к шесту лицом вниз. Если жертвой становился ребенок, то воин, привязав одну его руку к ноге, взваливал его тело себе на плечи и нес труп, как несут охотники тушу убитого кенгуру. Обычно до этого жертву убивали. Особой обработке подвергались конечности тела. Голеностопные суставы отсекались, а ахиллесово сухожилие оставалось нетронутым. Кости ног и тазобедренные кости удалялись. С бедер аккуратно срезалось все мясо. Мякоть наворачивалось на палку длиной в три фута и привязывалась прочной лозой. В таком виде поклажу было удобно нести на спине.
Когда участники набега приносили привязанную к шесту жертву в деревню, то ставили его «на попа». Всю ночь жители танцевали под аккомпанемент барабана и «уи» — деревянной трубы или раковины. Утром тело относили к ручью, где его разрезали на куски в проточной воде, чтобы смыть кровь. Затем кусочки мяса раздавали всем желающим, словно это простая свинина, а остатки пищи отдавали детишкам, которые играли, зажаривая свои порции на костре».


Уильямс, будучи истинным антропологом, рассматривает и различные «табу» в отношении употребления  в пищу человеческого мяса, а их было, как мы уже упоминали выше, великое множество. В этом случае, как это бытовало и среди других племен, тот воин, который убил пленника, не допускался к трапезе, на которой съедали его жертву.


«Такое правило строго соблюдалось. Однако если запрещалось есть мясо, то все же разрешалось отведать маленькие кусочки печени, но только после того, как она в ходе продолжительной церемонии обрабатывалась различными целебными травами. После этого этот воин считал, что у него намного прибавилось мужества и свирепос¬ти, которые перешли к нему от жертвы. Однако в этой связи следует помнить, что печень считалась у туземцев обиталищем страха и других сильных эмоций, вызываемых войной.
Такой запрет у племени орокаива распространялся не только на воина, убившего свою жертву, но и на его отца, мать и ближайших родственников. Если они, нарушив запрет, все же съедят мяса, то у них разбухнут половые органы, деформируются суставы и головы их облысеют. Судя по таким страшным карам, можно предположить, что в сознании туземцев этому воину могла передаться какая-то инфекция от убитой им жертвы. Воин, вернувшись с жертвой в деревню, немедленно сбрасывал с себя набедренную повязку и, прикрываясь листком, или просто голышом шествовал домой, чтобы там переодеться. Если он убил жертву дубинкой, то он должен был немедленно поменять ее на другую — ни в коем случае нельзя было теперь носить ее на плече, ибо у него распухнут или деформируются суставы плеча.
Воин-убийца должен принять участие в некоторых обрядах и строго соблюдать наложенные на него «табу». Ему запрещалось пить чистую воду из реки, а лишь мутную, после того как на этом месте потопчется его соплеменник-неубийца. Он не должен есть пищу из горшка, а только такую, которая зажарена на костре. Ему предписывалось воздерживаться от половых сношений. Такие ограничения действовали в течение нескольких дней, после чего он получал право, как и другие, есть очистительную похлебку — «суну».


У племени бинанделе есть особый обычай, который непосредственно предшествует церемониальному вкушению «суны». Убийца жертвы влезает на дерево, на котором кишмя кишат крупные и агрессивные насекомые, известные под названием «зеленых муравьев». После того как он устраивается на развилине дерева, его товарищи, срывая с него ветви, закрывают его ими с головой, чтобы его всего, с ног до головы, изрядно покусали маленькие хищники. Просидев так некоторое время и выдержав пытку, воин слезает с дерева и принимается за свою «суну», глубоко вдыхая исходящий от нее пар и растирая суставы извлеченными из чана сварившимися вместе с похлебкой листьями.

Уильямс добавляет, что все эти обряды и «табу» не только очистительные, но еще и защитные по характеру. Они служат одной главной цели: отогнать прочь «асиси» — так туземцы называют дух или привидение убитого.

Этот воин не только считается некоторое время «нечистым» до своего очищения, но еще и во власти духа жертвы, от которого его нужно уберечь. Здесь мы видим совпадающие до малейших деталей параллели между обрядами орокаива и американских индейцев квакиутль.

Покров секретности, когда туземцы как бы перекладывают ответственность за убийство друг на друга, что мы уже наблюдали в Сьерра-Леоне в «Обществах леопарда», здесь, среди племени Новой Гвинеи, становится еще плотнее, особенно у племен, живущих в дельте реки Пурари.

Вот что рассказывает о них Д.Г.Мюррей:


«Племя, жившее в дельте реки Пурари, по своей природе весьма таинственное и тщательно скрывает свои религиозные верования и ритуалы. Они наотрез отказываются обсуждать их с чужаками, но кое-какая информация все же просачивалась в ходе официальных судебных разбирательств. Например, в 1909 году я судил туземца из племени баймури по имени Аваи, которого обвиняли в убийстве женщин из племени барои. В его рассказе есть любопытные детали. Вот что он показал на суде: «Байи велел нам убить трех барои. Возле бухты Ира мы поймали Аимари с двумя его женами. Каири убил Лимари. Я убил одну из его жен, Йому — вторую. Мы, положив их трупы в каноэ, отправились домой. Я не откусывал этой женщине нос. У нас нет такого обычая — откусывать нос человеку, которого убил. Если я кого убиваю, мужчину или женщину, то нос откусывает кто-нибудь другой. Мы откусываем носы у тех, которых убили другие. Мы их на самом деле откусываем, а не отрезаем.
Мы оставили три мертвых тела в каноэ до утра. Утром принесли их в деревню и положили на платформу. После того как мы пропели для них прощальные песни, мы их разрезали на куски, смешали их с саго, сварили их, а потом, завернув каждый кусок в листья пальмы, раздали их всем. Я сам съел руку женщины. Но не той, которую убил. Не в наших обычаях есть человека, которого сам убил. Но если ты убил мужчину, то идешь и садишься на кокос, подкладывая по кокосу под пятки. Ты велишь дочери сварить сердце убитого, и после этого можно выпить бульон, в котором оно варилось. Можно также съесть кусочек сердца, но для этого нельзя подниматься с кокоса...» Как видим, простота его заявления обескураживает. Если помните, сам Мюррей заметил, что никак не мог подыскать ответа на вопрос одного туземца, которого он судил за убийство: почему тот не должен есть человеческое мясо? Он вспоминает, что многие его знакомые туземцы относятся к человеческому мясу, как мы, цивилизованные люди, к говядине или баранине. Он приводит слова одного свидетеля на суде, который дал такие показания: «Мы варим тела мертвых людей. Мы разрезаем их на части и варим в горшке. Варим и младенцев, разрезая, как поросенка. Мы едим их в холодном и горячем виде. Вначале едим ноги. У нас много рыбы в ручьях и кенгуру в саванне. Но наша настоящая пища — это человеческое мясо».


Такая мелкая деталь, как откусывание носа у жертвы, заинтересовала антрополога Уильямса, когда он занимался исследованиями обычаев и ритуалов племен, проживавших в дельте реки Пурари. Ученый обнаружил, что они постоянно испытывали нужду в человеческих жертвах, что было связано с любопытной и по-своему уникальной церемонией посвящения в воины молодых членов племени — «гони». Как и в «Обществах леопарда» в Сьерра-Леоне, здесь такие вылазки за черепами тщательно готовились, проводились тайно и обычно под покровом ночи. Но не всегда. Он приводит такой пример в своем исследовании: «Группа туземцев из племени кайру из своих каноэ выследила одинокого туземца из другого племени. Они, причалив к берегу, пошли по его следам, а тот все углублялся в джунгли. Вскоре они его нагнали и пронзили кинжалом из кости казуара. Затем его притащили на берег реки, где попросили другого члена их «экспедиции за черепами» нанести жертве последний решающий удар. Это, между прочим, характерная особенность всех таких набегов.

Тот воин, который захватывает в плен или сбивает с ног жертву, называется «кениа ваке», и по такому случаю все ему оказывают почести. Но он, по сути дела, не приканчивает жертву, это должен сделать за него кто-то другой. Этот другой, его соплеменник, убивающий жертву, получает единственную привилегию — имеет право откусить у нее нос. Его называют «поке ваке», что означает «человек-нос».

У этого племени жертвы не всегда сразу же расчленяют. Иногда труп кладут на пол в хижине, и каждый желающий может подойти и отрезать от него понравившийся ему кусок.

Обряды туземцев Папуа, связанные с «охотой за черепами», как и подобные обряды на Борнео, восходят к культу предков, и у племени асматов, живущего на территории бывшей австралийской Новой Гвинеи, сохранился весьма колоритный миф по поводу их происхождения.

Жили-были два брата. Старшего звали Десоипитс, а младшего — Бивирипитс. Однажды принес младший домой поросенка, которому собирался отрубить голову.

Когда он извинился перед старшим за то, что не смог раздобыть человеческую голову, тот ответил: «Ну что же, возьми мою!». Бивирипитс, поймав брата на слове, проткнул его копьем, а потом бамбуковым ножом отрезал ему голову. Но отрезанная голова вдруг заговорила, отдавая приказы Бивирипитсу, которые он прилежно исполнял. Вначале голова научила его идеальной технике обезглавливания врагов, а также посвятила в те обряды, которые должны выполнять «охотники за черепами» по возвращении в деревню после набега. Она указала ему на ключевую роль, которую призваны играть черепа жертв при посвящении молодых воинов. Наконец, она обучила Бивирипитса, а с ним и все последующие поколения своего клана, как нужно приготавливать отсеченные или отрезанные головы. Вечером ее следует зажарить, всю ночь продержать на чердаке, а на следующее утро снять с нее скальп. После того как будет извлечен и съеден мозг, череп красят смесью золы, охры и мела, украшают клочками шерсти казура и бусинками. В таком разукрашенном виде череп вполне пригоден для церемонии посвящения.

Человеческие черепа требовались для самых разнообразных целей, таких, например, как освящение дома холостяка или смерть вождя. Но прежде всего отрубленная голова была незаменимым атрибутом при совершении обряда посвящения в воины юношей племени, обряда, о котором подробно рассказал Десоипитсу ставший первой жертвой. В самом начале такой церемонии череп клали между раздвинутыми ногами новичка, сидевшего в такой постыдной позе на полу в доме холостяка. Череп прикладывали к промежности юноши, и в таком положении он находился два-три дня. Все это время он должен был, уставившись на мертвую голову, внимательно изучать ее, принимая пищу только тайно, когда его никто не видел.

После такого продолжительного бдения все жители деревни облачались в свои лучшие наряды, а их каноэ заново красились. Новичок обычно стоял в лодке своего родственника перед положенным на дно черепом. Вначале своим поведением он напоминал старца. Он делал вид, что все силы покидают его, и в конце концов в полном якобы изнеможении падал замертво на дно лодки. В этот момент его поднимал один из братьев матери вместе с черепом и бросал его в море. После этого акта очищения он «возрождался» и теперь принимался исполнять роль младенца, а затем и маленького ребенка, не умеющего обращаться с веслом. Такие церемонии сопровождались замысловатыми ритуальными танцами, а новичок при этом держал над головой череп. И точно, как первый легендарный новичок, он при посвящении взял имя Десоипитса, обезглавленного им брата. Поэтому, когда «охотник за черепами», завладевал чьей-нибудь головой, было очень важно узнать имя ее владельца.