Но что это? Сбоку, из чащобы, к притормозившему БА-64 выскочили шесть немцев, стали колотить по броне. Затем отбежали в сторону... Нас они не видят.
«Петров, милая душа! Что же ты придумаешь в данной ситуации?» — пальцы до хруста сжали бинокль.
А Александр не мудрствовал лукаво: открылся башенный люк и из него полетели гранаты. Гитлеровцы шарахнулись к лесу, несколько осталось лежать, сраженные осколками. Бронеавтомобиль резко сдал назад, по убегавшим ударил длинными очередями пулемет...
Теперь настала и наша пора. Броневики взяли разгон, и разведчики принялись прочесывать огнем рощу. Приблизившись, бросили поверх макушек деревьев «феньки». Гранаты лопались, как в пустой железной бочке, осколки сшибали ветки, кое-где вспыхнула сухая трава...
Немцы, как они после сказали, решили, что их атаковало со всех сторон крупное подразделение, и сочли сопротивление бессмысленным. А всего их в роще было до роты. Группа прикрытия оказалась довольно пестрой: в нее входили солдаты и офицеры из 294-й пехотной дивизии, несколько саперов, артиллеристы с двумя пушками, команда факельщиков. Этим «спецам» так и не удалось улизнуть — подготовленную машину мы буквально изрешетили...
Из рощи послышались крики:
— Вир эргабен унс! Шиссен нихт!* — навстречу нам с поднятыми руками вышло человек пятнадцать гитлеровцев.
* Мы сдаемся! Не стреляйте! (нем.)
Отправлена лаконичная кодограмма: «Путь свободен». Потом все собрались у моей машины, по рукам пошла канистра с пахнувшей бензином водой.
— Командир! — как бы спохватился Алешин.— Еще великий Наполеон сказал, что войско марширует на своем животе.
— Последуем совету Бонапарта. Готовь обед!
Семен стал вытряхивать весь наш провиант.
Расстелены плащ-палатки. В консервные банки вонзились финки, нарезан хлеб, сало. Я достал флягу «для растирания»...
Первую кружку поднесли сержанту Петрову. Саша у нас именинник — и в «плену» побывал, и пленных связку приволок.
А Алешин бодрил людей байками. Вот уж неунывающая натура! Однако в самой дрянной обстановке всегда собран, реакция мгновенная, находчив, хитер и хладно кровен. За это я его и любил. Разведчик прирожденный.
В стороне молча сидели пленные. Что с ними делать? Не тянуть же за собой этот табор.
Я подозвал унтер-офицера. Ситников растолковал ему что к чему: пусть берет своих германцев и чешет по дороге строем в нашу сторону. Только без выбрыков — мы проследим...
...Бригадная колонна взяла на юг, к отдельному совхозу. Пересекаем железнодорожное полотно. Впереди, в боевых порядках батальона капитана Субботина, взвод разведки. У высоты с отметкой 274,0 — траншеи.
Следует сказать, что участок, где намечалось сломать оборону гитлеровцев, прорубить в ней брешь, оказался самым опасным. Стоило лишь батальону вытянуться из лощины, как на него обрушился огонь артиллерии. Перед бойцами выросли фонтаны земли, за которыми стали отчетливо прорисовываться бегущие фигуры немцев. Трещали автоматные очереди, хлопали винтовочные выстрелы, с далекого фланга с воем и скрежетом заработал шестиствольный миномет: казалось, какой-то диковинный зверь мечется там на цепи...
Роты припали к земле, подсекая контратакующую пехоту из пулеметов и автоматов.
Когда на гребень лощины выскочила «тридцатьчетверка», за ней другая, третья, все с облегчением вздохнули и уже без команды поднялись во весь рост...
Субботин, тяжело дыша, с почерневшим лицом, нашел наш бронетранспортер в куцой ложбинке, присел на корточки, опершись на автомат.
— Слушай, разведчик! Прощупай пульс у левого фланга. Не может быть, чтобы фрицы соорудили такую плотную стену. Трещина должна быть. В бой не ввязывайся, понял, Саша? Я вот что кумекаю — судя по отчаянности, с которой они дерутся, здесь у них нет поддержки с флангов.
Через несколько минут «скауткар» растворился среди взрывов. Действительно, левый фланг у немцев — гол. Окопы пустые. Почему-то на бруствере валялась металлическая кровать. Интересно, кто на ней собирался дрыхнуть?..
Сообщил комбату: двигаюсь беспрепятственно.
— Понял! До встречи у Волновахи!
Бригада полковника Сафронова от нас откололась, взяла направление к южным окраинам города. Мы пошли к Новогригорьевке.
Поскольку темп движения был довольно высок, а бригада наступала на широком фронте, все разведчики находились «на передке». Одни уходили на задание, другие возвращались. Отдыхать приходилось урывками: покемаришь пару часов у колеса броневика — и подъем.
Наш разведдозор находился километрах в четырех южнее Волновахи, на перекрестье шоссейной дороги и железнодорожного полотна.
Неожиданно столкнулись с конным разъездом, чуть его не расстреляли. Какая-то дурья голова, не разобравшись, крикнула:
— Власовцы!
Но все обошлось. Оказалось: разведчики из 5-го кавкорпуса отклонились от своего маршрута, мы не ожидали их здесь встретить. После взаимных приветствий потолковали, покурили и разошлись.
Укрыли броневики, стали ждать прибытия начальника разведки бригады. Капитан Ермаков едва нас нашел, начал чертыхаться:
— Вы что, в преисподнюю провалились?
Мы, довольные, посмеивались.
Алексей Степанович раскрыл карту, я вытащил из планшетки свою.
— Надо окраинами пробиться в город. Но перед этим следует проконтролировать местность в районе Рыбинского. Постарайтесь выявить удобные подходы, выяснить, перекрыты ли они сторожевыми постами, секретами. С мелкими группами в бой не вступать, здесь таких «подсадных уток» немало. К направлению не привязываю: ищите обходы, промежутки в обороне немцев и быстрее выходите к городу. Связь — через тридцать минут. Экстренные сообщения передавайте сразу. Ну, с богом...
Передвигались скачками — от укрытия к укрытию, но быстро. Дело шло к вечеру, хотелось побольше понаблюдать, главное, засечь скопление танков. Вскоре наступила темнота...
Ночь показалась длинной до бесконечности. Думалось, что аспидное небо, подсвеченное заревом, никогда не смоет со своего лика эту сажу, никогда не нальется живой синевой.
Медленно наступал рассвет. Сколько раз приходилось вот так встречать первые проблески дня. Теперь же все почему-то казалось необычным: и свежесть легкого предутреннего ветерка, и роса, которой «плакали» стальные борта бронетранспортеров, и последняя вспыхнувшая на горизонте ракета...
Взглянул на циферблат: вот и наше время приспело. Броневики потянулись к окраине города.
Вдоль штакетников, словно вырезанных из жести, прошмыгнуло несколько гитлеровцев. Две-три пулеметные очереди — и вперед!
На связи — капитан Ермаков. Чувствуется, как подрагивает от волнения его голос: «Прорвись любой ценой к станции. Там эшелон с нашими людьми...»
С этой минуты для нас не существовало никаких преград: бронетранспортеры кружили по узким улочкам, искали кратчайший путь к вокзалу. Немцы, принимая нас за своих, проскакивали рядом, бежали через поваленные заборы в огороды и сады, мелькали между домами, лихорадочно перетягивали пушки...
А со стороны западных окраин уже закручивался огненный вихрь. Бронетранспортеры все чаще и чаще стало качать, словно лодку на крутой волне, от близких разрывов. Удушливая гарь поплыла по улице. Смешались тошнотворные запахи взрывчатки и пороха, паленой резины, отработанной солярки. Дым лез в рот, нос, першило в горле. Не захочешь — закашляешься, как от злейшего самосада.
Тяжелый дух войны...
Рядом проползли три грузовика с оттопыренными боками — везли какое-то барахло. «Черт с ними,— подумал,— далеко не уйдут, наткнутся на танкистов».
— Давай скорей к станции!— торопил водителя. Бронетранспортеры, наконец, прорвались к железно дорожному полотну, ведущему к вокзалу.
— Успели,— облегченно вздохнул Ситников.
Откуда-то с верхотуры начал шпарить пулемет. Цок-цок — защелкали пули по броне.
Вот и станция. Пыхтит паровоз, чувствуется, ждет «зеленую улицу».
— По вагонам с решетками не стрелять! — приказываю экипажам.
Алешин, поплевав на ладони, утопил пальцы в гашетки. Крупнокалиберный пулемет заклокотал, брызнул свинцовыми каплями. В унисон ему сверкнуло от других машин, раскаленные струи бронебойных и зажигательных пуль располосовали лоснящееся цилиндрическое тело паровика.
Паровоз тронулся с места, прополз несколько метров и вдруг засвистел, задохнулся клубами пара и остановился. По-видимому, продырявили котел.
Разорвало и несколько цистерн с горючим. Они оказались очень кстати, эти цистерны. Их будто прицепили специально для растопки.
Бронетранспортеры еще ближе подошли к голове эшелона. В просветах металась охрана, разведчики колошматили ее короткими очередями, отсекали от состава.
Теперь к вагонам с решетками! Миновали платформы с какими-то ящиками, заводским оборудованием, углем, круто развернулись у вагонов, исчерканных мелом: цифры, надписи...
Разведчики перевалили через борта броневиков, стали прикладами автоматов сбивать замки. Рванули скользящие двери.
В вагоне битком набито наших людей — в основном молодые женщины, подростки. Какой-то миг они стояли в нерешительности, затем, поддерживаемые разведчиками, стали прыгать вниз.
— Наши!
— Родимые!..
Возгласы, крики, плач.
— Бегите от станции! — крикнул я сбившимся в тугой клубок людям.— Прячьтесь...
— Обниматься будем потом,— сказал какой-то молодайке Ситников. Она, как слепая, тянула руки к Семену, вздрагивала от рыданий.
Возле вагонов стало пусто, и я решил: надо скорее уносить ноги. Чем черт не шутит! Мы ведь в самом центре города, запросто можно угодить под огонь и гитлеровцев, и своих.
Попытался выйти на связь, но в эфире стоял невообразимый хаос от помех.
Предчувствие не подвело: на пристанционной площади разорвалось три тяжелых снаряда. Со звоном посыпались оконные стекла...
С запада к городским окраинам звеньями прошли немецкие пикировщики.
Гитлеровцы, которые засели вокруг железнодорожного узла, видимо, нащупали место нашей остановки, открыли огонь из минометов. Попав в своеобразную «вилку», решили пробиваться к своим с тыла. Рискованно, но иного выхода нет.
Крадучись, двинулись по лабиринту узких улочек, которым, казалось, нет конца.
А грохот боя приближался с каждой минутой, над крышами домов и верхушками деревьев повисло плотное пыльное одеяло, прошитое огненными стежками.
На повороте нос к носу столкнулись с танком — не разберешься в такой кутерьме, свой или чужой, сдали назад, приготовили гранаты.
Танк чуть развернулся, его ствол угрожающе стал вынюхивать цель. Сейчас саданет — и от нашей «коляски» только тырса полетит. Словно невидимая пружина выбросила из бронетранспортера разведчиков. Залегли.
— Так это же «тридцатьчетверки»,— поднялся на колени Алешин, пятерней размазал пот и грязь на лице.
Пригибаясь, я подбежал к машине, поднял руку. Звякнула крышка люка, показалась голова в шлеме.
— Ну и страху ты нагнал на моих ребят,— пожал заскорузлую руку сержанту.
— А вы на меня. Тут из-за каждого угла могут рога воткнуть.
— Старшего лейтенанта Иванова не видел?
Начштаба пошел левее. Там засекли семь «тигров» и две самоходки. А перед этим он искорежил орудие и разметал прислугу. Второй расчет так и не успел развернуть орудие. Старший лейтенант подмял его гусеницами, придавил заодно и замешкавшихся артиллеристов...
Я рассказал командиру экипажа, как лучше пройти в глубь города. Решили пробиваться вместе...
Одновременно с нашим наступлением на Волноваху на левом фланге активно действовали морские десантники лейтенанта Константина Ольшанского. Имея задачу оседлать дорогу Мангуш — Мариуполь, они в тылу противника резали коммуникации связи, уничтожали встречные автомашины, мотоциклистов, громили обозы... Немецкое командование, обеспокоенное действиями десантников, решило во что бы то ни стало покончить с ними. Восточнее села Мангуш батальон гитлеровцев обошел с двух сторон отряд Ольшанского, начал окружать его. Командир принял решение занять круговую оборону на холме, обозначенном на карте как высота 68,2.
Больше часа немцы атаковали с трех сторон высоту, волнами накатывались на позиции моряков, но каждый раз плотный огонь заставлял их пятиться на исходные рубежи. Противник наваливался снова и снова, но прорваться сквозь завесу огня так и не смог. Десятки трупов усеяли лощину.
Когда стало смеркаться, к месту боя подошла еще одна колонна машин с автоматчиками. Очевидно, немцы, получив подкрепление, решили продержать высоту в кольце до утра, чтобы потом со свежими силами покончить с десантом. Ольшанский принял решение: прорваться со стороны северного склона, где цепь противника была более редкой. Потом, разделившись на группы, пробиваться к Мариуполю.
На рассвете третьего дня десантники заметили в степи всадников. Кто-то из моряков вскочил на ноги, стал махать бескозыркой:
— Ур-ра! Наши! Казаки!
В освобожденный Мариуполь матросы и казаки вошли вместе.
В те дни вся страна узнала из сообщения Совинформ-бюро о боевых делах ольшанцев: «Десантная группа моряков под командованием лейтенанта Ольшанского ночью высадилась на берегу Азовского моря и оседлала дорогу, по которой отступали немецкие войска. Наши бойцы внезапно напали на колонну противника и истребили до 600 вражеских солдат и офицеров».
10 сентября мы услышали по радио волнующее сообщение. В приказе Верховного Главнокомандующего говорилось, что войска Южного фронта стремительным ударом овладели важнейшим узлом железных дорог в Приазовье — городом Волноваха и, наступая вдоль побережья Азовского моря, освободили от фашистских захватчиков крупный центр металлургической промышленности юга — город и порт Мариуполь. В боях особо отличилась и наша 6-я гвардейская механизированная бригада. Ей присваивалось почетное наименование «Волновахская». Москва салютовала освободителям Мариуполя, Волновахи, Чаплино и Барвенково.
Командир бригады полковник Артеменко, выступая на торжественном митинге перед личным составом, сказал:
— Пройдут годы, отшумят бури войны, но вечно в памяти будет храниться боевая слава гвардейцев. Отцы с гордостью будут говорить детям: «Я служил и воевал в Волновахской гвардейской бригаде».
Проникновенно и горячо звучали слова ефрейтора Чижова:
— Закончится война, народ залечит раны. Из руин вырастут новые прекрасные города. В каждом доме будет счастье мирной жизни. А о днях сегодняшних, суровых в грозных, народ сложит песни, легенды. И советский воин-богатырь будет самым дорогим героем на земле. Дети и внуки наши будут славить своих освободителей, нас с вами, друзья, за то, что мы громим кровавый фашизм. Не пожалеем своих сил и жизни для окончательного разгрома врага!
«Дойдем до Днепра!», «Доберемся до фашистского логова!» — эти призывы выражали помыслы и настроения разведчика сержанта Воробьева, награжденного за бои в Донбассе орденом Левина, артиллериста Строкова, медицинской сестры Радченко, начальника политотдела 37-й танковой бригады подполковника Овнинова, всех без исключения воинов бригады.
Измотанных стремительными марш-бросками и беспрерывными боями, нас выводили в резерв. Короток отдых, которого так долго ожидаешь, но за это время нужно сделать очень многое. Ремонтировали износившуюся технику и вооружение, заправлялись горючим, запасались боеприпасами, продовольствием. Мылись, стирались, чинили обувь, читали газеты. От души смеялись над листовками-карикатурами. Одна из них, помнится, сопровождалась подписью: «В связи со взятием советскими войсками Мариуполя у фюрера сильнейшая Волноваха».
Почти во всех частях побывал в эти дни командир корпуса генерал Свиридов. Карп Васильевич интересовался всем — для него не существовало мелочей. Кого-то хвалил, поощрял, иным устраивал и нахлобучку.
Вместе с комбригом полковником Артеменко и начальником политотдела полковником Парфеновым заглянули и в разведроту. Свиридов разведчиков любил, но не преминул уколоть:
— В последнее время каких-то некачественных «языков» берете, всякую мелкоту — рядовых, ефрейторов. Офицеров надо, да пограмотней!
— Так офицер — это не подкова, как сказал один казак,— на дороге не валяется, — вклинился в разговор Алешин. — Но стараемся, товарищ генерал...
Комкор вскинул брови, посмотрел на сержанта, на его грудь с орденом Славы, двумя медалями «За отвагу», свежими нашивками за ранения.
— Чувствую, стараешься. А другие?..
Я набрался смелости:
— Офицеров у Гитлера становится маловато. Вчерашние юнкера ротами командуют.
— Ничего, сойдут и юнкера. А вообще-то я разведчиками доволен, лихой народ. Но помните — лихость без хитрости хуже дурости. Берегите себя...
Как-то, закончив драить свои «броники», мы устроили «банный день». Возле машин крутился адъютант Субботина Петя Каверзнев — балагурил с разведчиками. Подошел ко мне, шепнул на ухо:
— Товарищ младший лейтенант, у комбата сегодня день рождения. Так что милости просим...
...Вечером офицеры собрались в землянке. Сплющенная «катюша» немного коптила, но две свечи давали чистый свет. На столе, сколоченном из горбылей, банки с тушенкой, рыбные консервы, дымилась в котелках каша — ее Каверзнев только что принес от котла. Цепочкой выстроились алюминиевые кружки. И совсем неожиданные яства — куриные яйца, копченое розовое сало, домашняя колбаса, шафранная антоновка.
Сели, первым тостом помянули тех, кого война вычеркнула из жизни свинцовым карандашом, пожелали имениннику вот так же встретить победу. Переговорили о многом: о прошлой мирной жизни, кто о чем мечтает. Но больше всего — о боях, об удачах и досадных просчетах.
— Я вот никогда не думал, что стану военным,— поправил комбат иголкой шинельный фитилек.— На гражданке занимал пост начальника отдела кадров в тресте «Удмуртлеспродторг». Как, звучит? То-то... А было мне тогда знаете сколько? Восемнадцать. Знаний — с гулькин нос, но старался. А тут война, беда нагрянула. В военкомате — толчея. Спрашивают: «Где повестка?» — Хлопаю глазами: «Какая повестка? Война идет, а вы о бумажке спрашиваете».— «Покажи тогда военный билет!» — «Пожалуйста».— «Но у тебя ведь бронь».— «Да то по ошибке записано. Я отлично стреляю...» Говорят: «Понадобишься — вызовем. А сейчас топай...» На следующий день снова осаждаю военкоматовское начальство. Опять осечка! Лишь через месяц вызвали. Рад, конечно, на фронт еду. Поехал... Да только не на фронт, а в Уфимское пехотное училище. Там мальчишеское представление о командирстве враз выветрилось. И теперь, ребята, когда хорошенько понюхал порох вперемешку с махрой, кровью не раз умывался, скажу: на войне прежде всего нужна ясность ума. Все остальное — потом: и смелость, и энергия, и, простите за высокий штиль, беззаветность. Особенно это важно для командира, какие бы погоны он ни носил — сержантские или генеральские. Там, где солдата может охватить буря чувств, эмоций, командир обязан сохранять железное хладнокровие. В противном случае не поздоровится и ему, и его подчиненным...
Я смотрел на сидящих и думал: какие же мы молодые! Мне недавно стукнуло двадцать, комбату — двадцать один, Ермакову, начальнику разведки бригады,— двадцать четыре... Да, война не смотрит в метрики, а берет цепко за шиворот и швыряет в смертельный водоворот — плыви! И надо барахтаться, надо выплывать, не сдаваться, превозмочь свою беспомощность, слабость, неумелость. Это потом придут мудрость и опытность, знание тяжелого фронтового ремесла.
Каверзнев заварил крепкий до черноты чай, стал разливать по кружкам.
— Вот вы все о боях-сражениях, товарищ капитан, а места для любви и не оставили,— хитровато прищурился Петр.
— Робкий я по этой части, Петруша. Девчата меня книжным женихом окрестили. Днем работа, вечером — книжки. А любовь есть, настоящая. Сейчас она горем, кровью испытывается.
— А у вас зазнобушка была, Александр Денисович? — не унимался адъютант.
— Мы по этой части сродни с Семеном Михайловичем. Может, и побежал бы на свидание, так в разведку надо идти. Нет времени...
Разошлись, когда рассвет растворил желто-белый призрачный свет лампы...
...Непривычно мирно текла жизнь в резерве. К нам приезжали делегации трудящихся из различных районов. Гости навещали раненых в медсанбате, угощали их молоком, маслом, сушеными фруктами.
А в начале октября произошла еще одна встреча — волнующая и незабываемая. Гвардейцы принимали бывшую участницу подпольной молодежной организации «Молодая гвардия» Нину Иванцову. В начале войны она по рекомендации райкома комсомола прошла специальную подготовку, была оставлена для работы в тылу врага на временно оккупированной территории. Затем Нина вступила в ряды «Молодой гвардии» — доставляла донесения боевых групп, осуществляла связь с партизанами, распространяла листовки.
Сердца гвардейцев наполнялись ненавистью к врагу, когда они слушали рассказ о гибели юных патриотов, о дикой расправе, учиненной над молодогвардейцами.
— Разве люди могли так поступить? — с гневом спрашивал товарищей командир танка «Донской казак» лейтенант Линник. И сам же отвечал:
— Нет! На это способны только дикари, людоеды. Поклянемся, друзья, что не будем знать покоя до тех пор, пока не уничтожим на нашей земле последнего фашистского зверя...
Нина Иванцова провела в корпусе десять дней. Потом она ушла на фронт. Воевала, была комсоргом батальона, награждена орденами Красной Звезды, Отечественной войны II степени, медалью «Партизан Отечественной войны» I степени...
А мы снова собирались в долгий, трудный и опасный путь. Прощай, Волноваха! Прощай, город, чье имя понесем отныне на своем гвардейском знамени!
Берег левый, берег правый...
Опаленный огнем, омытый кровью, еще не вздохнувший полной грудью после отгремевшей грозы в донецкой степи, гвардейский корпус догонял убегающего врага, чтобы не дать ему оторваться, чтобы снова навязать ему бой.
Дует ветер, прозванный в Приазовье «губатый». Свежевыстиранные гимнастерки уже припорошило солью, все та же пыль — спутница колонн. Но настроение у всех приподнятое — за плечами остались Сталинград, Ростов, Маныч, Новочеркасск... Десятки рубежей и позиций с причудливыми названиями, сооруженных по последнему слову фортификации, прорваны в Донбассе. «Черепаха», «Крокодил», «Саламандра», «Черная ящерица»... Сгинули все эти «пресмыкающиеся», пропали.
А впереди — «Даешь Днепр!» Но дойти до него, испить желанной водицы можно, лишь перешагнув через оборонительный рубеж на реке Молочная, который немцы пышно и грозно из любви к высокому слогу нарекли «Вотаном» по имени мифического божества древних германцев, бога ветра и бурь, бога войны. Знак Вотана — изображение головы буйвола. Этот рубеж был южной оконечностью Днепровского вала.
Анализируя доклады разведчиков, просматривая аэро-фотоснимки, наше командование шутило: «Река Молочная, да берега не кисельные». В этой горькой шутке заключался глубокий смысл.
Молочная — река спокойная, относительно неширокая, но глубина ее местами доходила до двух метров и больше, дно илистое, берега вязкие, заросшие камышом. На отдельных топких участках от уреза воды тянулись солончаки: всюду чисто, гладко, камень — и тот на виду. За ними сразу же, точно крепостной вал,— крутые высоты.
Общая протяженность оборонительных рубежей по реке достигала ста пятидесяти километров. От Ворошиловки этот рубеж поворачивал на северо-запад, проходил по ряду высот и в районе Васильевки упирался в днепровские плавни. На юге он тянулся западнее Молочной, примыкая флангом к широкому и глубокому соленому озеру. Следовательно, фланги прикрывались крупными естественными препятствиями. Ну а уж над искусственными гитлеровцы постарались.
Оборона строилась по принципу сочетания опорных пунктов и узлов сопротивления со сплошными траншеями и изолированными полевыми сооружениями. Последние представляли собой отдельные окопы и гнезда, которые не имели ходов сообщения ни по фронту, ни в глубину и предназначались для ведения длительного боя даже в случае полного окружения.
Учитывая печальный опыт боев на Миусе и стремясь избежать ошибок, гитлеровское командование решило несколько видоизменить построение обороны: перед задним краем и в глубине были отрыты противотанковые рвы, затоплены водой и прикрыты проволочными заграждениями. Балки и овраги, которыми изрезана прилегающая к реке местность, немцы превратили в непреодолимые, по их мнению, препятствия.
Каждое село в полосе обороны было превращено в крепость. Дом с домом соединялись траншеями. На многих участках наши разведчики обнаружили плотные смешанные минные поля, ловушки и сюрпризы.
Для усиления опорных пунктов на открытых местах, главным образом в садах, противник в качестве неподвижных огневых точек использовал подбитые и даже исправные танки и штурмовые орудия. А в крутых скатах по западному берегу реки, достигавших высоты двадцатипятиэтажного здания, были устроены замаскированные скрытые огневые точки.
Особенно сильно неприятель укрепил Мелитополь. Внутри города имелась целая система опорных пунктов, занятых боевыми группами. В их состав входило от одного до двух пехотных батальонов, усиленных танками и артиллерией.
В целом группировка на Молочной состояла из десяти пехотных, трех горнострелковых и двух танковых дивизий. Для укрепления обороны из Крыма на самолетах были переброшены еще две дивизии — авиаполевая и горнострелковая. Правда, войска эти были порядком потрепаны, но за таким мощным щитом они могли оказать упорное сопротивление.
Воодушевляя своих солдат, генералы Манштейн и Холлидт действовали методом «кнута и пряника». Дело в том, что Гитлер решил раскошелиться и выплачивать солдатам и офицерам тройной оклад денежного содержания, а в Берлине чеканилась специальная медаль — «За оборону мелитопольских позиций». Однако, не особенно рассчитывая на эти «стимулирующие» меры, командование вермахта своевременно позаботилось и о том, чтобы никто не смог самовольно покинуть позицию. Каждый солдат знал: ходы сообщения вырыты таким образом, что, отходя с переднего края в тыл, не минуешь командных пунктов, а там путь преградят свои же офицеры и силой оружия заставят повернуть. Как и на Миусе, тут, на Молочной, немцев заставляли подписывать специальную клятву с торжественным обещанием не покидать обороняемых рубежей. В расписке указывался домашний адрес солдата, перечислялись члены семьи. Отныне их судьба зависела от поведения мужа, брата, сына на фронте, а сами они становились заложниками, «гарантом героического поведения на войне». Наш корпус находился во втором эшелоне, имея последующую задачу развить успех в оперативной глубине. А пока путем различных маневров имитировалось накопление сил.
Стоял один из дней сентября. Туманно, пасмурно. Накрапывал дождь. Как только плотная дымка немного рассеялась, сразу же заговорила артиллерия. Тысячи трасс от снарядов прорезали молочную пелену над полем боя. Зашуршали, оставляя в небе светящийся след, снаряды «катюш». Саперы проделали проходы в минных полях и проволочных заграждениях, после чего поднялась за танками пехота.
Особо ожесточенные бои велись южнее высоты Ворошиловки, восточнее колонии Альт-Мунталь, на окраинах населенных пунктов Пришиб, Богдановка, Блюмштейн. По огромному количеству раненых, которых отправляли в тыл, можно было сделать вывод о яростном сопротивлении гитлеровцев.
В течение первого дня наступления прорвать укрепления на Молочной не удалось. Противник спешно начал восстанавливать нарушенное управление, подтягивать вторые эшелоны и резервы.
На следующее утро, как и накануне, над долиной реки стлался туман, мешая наблюдению и корректировке огня. Тем не менее после короткой артподготовки наступление возобновилось. Но гитлеровцы тоже не дремали: они поставили самоходные установки и танки на открытые позиции, вражеская авиация тучами висела над полем боя. Таким образом, и второй день для наших войск оказался неудачным.
Противник прилагал все усилия для пополнения своих потрепанных частей за счет солдат и офицеров, прибывающих с Таманского полуострова. Пленные из 500-го батальона особого назначения оказались штрафниками. Некоторых даже приковывали к пулеметам. И все-таки в немецкой обороне удалось кое-где пробить бреши. От того же батальона через шесть суток осталось не более пятнадцати процентов личного состава. Огромные потери понес и отдельный велосипедный полк, который ранее охранял мосты во Франции, а позже в Крыму.
Ввиду того, что неоднократные попытки прорвать оборону на Молочной успеха не имели, командующий фронтом генерал Толбухин решил временно приостановить наступление. Поступил приказ — окопаться, танки и артиллерию поставить в аппарели и замаскировать.
В этот период относительного затишья особое внимание уделялось разведке. Каждую ночь уходили поисковые группы — требовалось точнее определить наиболее сильные узлы обороны гитлеровцев.
Находясь во втором эшелоне, мы вели разведку в основном путем наблюдения, иногда перехватывали сведения от своих коллег, находившихся в непосредственном соприкосновении с противником.
Теперь наши действия направлял новый начальник разведки капитан Козлов. Коренастый, русый, с темно-голубыми глазами, в которых светились ум и энергия, Борис Михайлович сразу же пришелся «по вкусу» разведчикам. Знающий до тонкости наше рискованное ремесло, он никогда не принимал опрометчивых решений, действовал расчетливо, спокойно.
Пришел к нам и новый ротный старший лейтенант Когутенко — высокий здоровяк с богатырским раскрыльем плеч. Мне импонировала привычка Ивана Ивановича вначале все взвесить, обязательно поинтересоваться мнением командиров взводов, а уж потом принимать окончательное решение.
Итак, мы «кантовались» во втором эшелоне, раздробленные, в отрыве друг от друга.
Для того, чтобы создать у противника впечатление накопления сил, перегруппировки, требовалось в первую очередь горючее. А его не хватало. Даже разведчикам перепадали крохи. Но мы старались, как говорится, собрать с бору по сосенке, мотались впереди корпусных частей, идущих к Молочной, по крупицам копили сведения. Из них, как из мозаичной смальты, складывалась внушительная картина обороны гитлеровцев.
В одном из поисков пришлось познакомиться со старшим сержантом Владимиром Привольневым, разведчиком из 4-й мехбригады. Я и раньше слышал об удачливом следопыте, которого привозили в часть на захваченной трофейной машине сами же немцы. Как-то он прибыл в распоряжение на нескольких подводах, где роль возниц также исправно исполняли пленные.
И вот мы сидим с Владимиром, его разведчиками и двумя «языками» в редкой лесопосадке. Чувствуется, что ребята чертовски устали: лица обросшие, потемневшие, руки в ссадинах, исцарапанные, маскхалаты в болотной тине, прожженные... Один надрывно кашляет, видимо, заболел,— тело била дрожь, щеки пылали. К еде так и не притронулся.
Владимир развязал кисет, извлек газетную «книжечку, вместе с ней листовку. Прочитал вслух: «Граница Великой Германии будет проходить по Днепру». Сладко зевнул, завернул в листовку кусочек пожелтевшего сала.
— Доберемся мы и до этой границы. Вот только надо перемахнуть Молочную, обломать рога Вотану. Так, господа «языки»?
Немцы зыркали по сторонам, не понимая, что говорит их новый «хозяин».
Привольнев и на сей раз был удачлив. ...Этот дзот за рекой, по словам Володи, сидед, как чирей на филейной части. Перекрывал все удобные пути в глубь обороны. С какой стороны не подойди — харкает огнем, сечет все живое. Шальной пулей сразил разведчика из группы Привольнева.
— Ну погоди, гад! Встретимся с тобой! — сказал тогда старший сержант и погрозил кулаком в сторону дзота.
Ночью он опять ушел на разведку... У дзота стоял часовой. Входная дверь закрыта. Прыжок — и обмякшее тело часового потянули в сторону, надежно упрятали.
А гитлеровцы допивали в своей норе вечерний кофе. Но тут дверь чуточку приоткрылась и в щель вкатилась «лимонка». Глухо прозвучал взрыв. Разведчики ворвались в дзот, где ошарашенные, оглушенные взрывом «хозяева» огневой точки не могли сообразить, что же произошло. Действовали быстро: один стал у пулемета, второй занял место часового у входа. Остальные попарно расположились в траншеях по обе стороны дзота, чтобы предотвратить неожиданный визит «соседей».
Изредка постреливали короткими очередями из пулемета, пускали в небо осветительные ракеты, точь-в-точь, как это делали немцы. А Привольнее в это время вел наблюдение, метр за метром исследуя ломаную линию траншей, уточняя расположение огневых точек, наносил обстановку на карту-схему.
Оставленные в разных местах на восточном берегу разведчики «неосторожно» обнаружили себя огоньками карманных фонариков, вспышками спичек, громкими криками. Гитлеровцы реагировали треском длинных пулеметных очередей, выстрелами из минометов...
С высоты холма многое прояснилось. А к дзоту в течение ночи так никто и не подошел. Перед рассветом разведчики взорвали огневую точку и благополучно ушли на свой берег...
Мне и после приходилось встречаться с Владимиром. Геройский парень! К тому времени два ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды украшали его грудь. Сам командующий фронтом генерал армии Толбухин в письме, опубликованном в газете «В бой за Родину» отмечал: «Крепко вы бьете фашистов, умело воюете искусно ведете разведку. Молодец!».
На правом берегу Молочной, южнее совхоза «Садовое», располагался сильно укрепленный, можно сказать, ключевой опорный пункт гитлеровцев. С его штурма и начался прорыв «линии Вотан» южнее Мелитополя.
Ночь бойцы провели по пояс в воде, в камышах, навьюченные пулеметами, «цинками», ящиками с минами. И вот, соблюдая маскировку, двинулись вперед, прихватив с собой лестницы и фашины. На рассвете начался штурм.
Нескончаемые атаки и контратаки. Грохот, кряканье мин, пулеметная и автоматная трескотня, пыль, чад... Все корежилось, мялось, коверкалось, как в молотильном барабане. Преодолевая сопротивление врага, штурмовые группы с помощью лестниц взобрались на отвесную стену и завязали рукопашный бой.
Как и в сентябрьских боях, приходилось буквально прогрызать вражескую оборону, платить сотнями жизней за освобождение каждого метра родной земли.
Нелегкую задачу пришлось решать гвардейцам бригады полковника Епанчина, которого из-за болезни временно замещал подполковник Дежуров. Как только первые роты стремительным броском преодолели участок открытой местности от поселка Лихтенау к Молочной и достигли камышей, немцы ударили по плавням. Было видно, как над рыжими метелками вспыхнули оранжевые зарницы, казалось, через реку повис невиданной ширины огненный мост. Пробивая камышовую стену, бойцы вязли в болотной тине, спотыкались, но упорно шли вперед.
Осенняя вода пронизывала до костей холодом, набухшие влагой шинели и телогрейки стали колом, от перегруженных спин валил пар. Камыш резал руки — все в кровоподтеках, изъеденные солью...
Считанные метры остались до противоположного берега. Вот и первая траншея...
Ночной бой скоротечен и жесток. Батальон майора Кайко начал теснить немцев к северной окраине Ново-богдановки, но дальше пройти не мог. «Рыцари Вотана» контратаковали с такой яростью, что казалось немыслимым удержаться. Но комбат скорее почувствовал, чем увидел, что численно превосходящий противник вдруг как-то обмяк, стал нерешительным. Тут же послышалась стрельба в тылу гитлеровцев. Оказалось, другой батальон 4-й мехбригады капитана Русинова при поддержке танков блокировал Новобогдановку справа. А провели батальон и танкистов в тыл опять-таки разведчики Владимира Привольнева.
В этот период подразделения 5-й мехбригады полковника Сафронова сосредоточились южнее села Троицкого в готовности форсировать реку.
Сто метров! Всего лишь сто метров нужно было преодолеть, чтобы зацепиться за плацдарм. Но как тяжело давались эти метры, распаханные фугасами и простроченные пулями!
Две попытки форсировать реку — и обе неудачные. И лишь когда усилилось давление на соседнем фланге со стороны гвардейцев Дежурова, полковник Сафронов решил: пора действовать!
Прелюдию к наступлению исполнили артиллеристы. Залп следовал за залпом, от них содрогалась земля, темно-серая вода покрывалась мелкой рябью. Под прикрытием артогня к реке вышли саперы, тащившие наглухо закупоренные бочки. Связанные по четыре, они должны были служить основанием будущей переправы.
Судьба штурма находилась теперь в озябших руках саперов лейтенанта Суворова.
...Шумят камыши. Вода накатывается на стебли, мельчает и разбивается о берег. Зыбкие тени колеблются в отсветах ракет. Звено за звеном наращивается цепочка переправы. И вот с берега на берег протянулись пустые бочки с деревянным настилом. Вместо перил натянуты канаты...
Рота за ротой перебирались на другой берег, вгрызаясь в землю.
В шесть часов утра была занята северо-западная окраина села Троицкое. Генерал Свиридов сразу же принял решение — нашей бригадой вбить третий клин у Семеновки...
Ночью на «скауткаре» и двух бронеавтомобилях БА-64 мы направились к Новоалександровке. Предварительно получили инструктаж у комбрига полковника Артеменко. С ним были начальник политотдела полковник Парфенов, заместитель начальника оперативного отдела бригады капитан Андриевский, капитан Козлов. Памятуя о том, что гитлеровцы особо рьяно держатся за населенные пункты, мы должны были обходить их с обратной, западной стороны, устраивать засады, внезапным нападением вносить панику, брать пленных, документы...
Ночью ориентироваться в степи довольно сложно: приходилось разбираться в путанице развилок и перекрестий дорог. Изредка останавливались, выходили из машин, прислушивались. Со стороны Новоалександровки пофыркивали моторы, прыгали пучки света.
Село обошли еще в темноте, за спиной в серой мгле остались на горке хаты, клуни, обнесенные редким частоколом деревьев. Остановились у одинокого сарая: крыша из замшелой соломы, стены, обмазанные побуревшей глиной, дверь, сорванная с петель. Внутри — заржавленный плуг, тележные колеса, какие-то слеги. На чердак вела приставная лестница.
Здесь я решил дать людям небольшой отдых. Алешин все никак не мог уснуть, ворочался на охапке слежалого сена, бурчал, исследуя свои порыжевшие бахилы.
— Старшина говорит, что сапоги солдата переживают, а я в них уже столько топаю. Подметки, как папиросная бумага, каблуки скособочились, а еще пылить до Днепра...
— Не горюй, Петро, своих не хватает, у фрица одолжишь.
— Да я лучше босиком пойду, чем надену гитлеровские колодки.
Я поднялся по шаткой лестнице на чердак. С крыши хорошо была видна ровная, отглаженная степь, сломанное крыло «журавля» над колодцем, белые песчаные языки, вырубленная лесополоса... Вокруг тишина — обманчивая, настораживающая.
Немецкая колонна показалась через несколько минут. Шла от железной дороги: впереди машины, несколько зенитных установок, повозки... Раньше гитлеровцы раскатывали таким цугом — глазом не окинешь. Горло дерут, на аккордеонах свою «Розамунду» чешут, рожи корчат, гребут все, что под руку попадет... Теперь присмирели, хвост поджали. Вотана-то их в Молочной утопили, теперь драпают к Никополю.
Наше совещание длилось недолго: решили пристроить к колонне свои заляпанные грязью «броники», в удобном месте «распушить» немцев.
Поехали. Не отрываясь от «скауткара», жмут водители Бондаренко и Романенко.
Вот одна легковушка свернула на обочину, остановилась. Из нее выскочил водитель, открыл капот. Интуиция подсказала: в машине находится офицер. Шофер мог копаться в двигателе и считанные минуты, и более продолжительное время... Нужно брать!
Из открытой дверцы тем временем вылез один гитлеровец, за ним другой. Закурили.
Петя Орлов подвел бронетранспортер впритирку к «ганомагу», и Ситников полоснул по нему из пулемета. Водитель сразу же откинулся навзничь. Лобовое стекло треснуло, по нему побежали лучи-трещины. Еще очередь! Второй немец мешком свалился в кювет, Аверьянов с Богаевым быстро втащили уцелевшего обер-лейтенанта в «скауткар». Джугашвили обшарил «ганомаг», бросил в кузов бронетранспортера саквояж.
Немец тихо стонал, хотя ранение было пустяковое: пуля прошила мякоть икры. Его сразу же перевязали, для приведения в чувство дали хлебнуть из фляжки. У офицера была довольно приятная внешность: коричнево-смуглое лицо, иссиня-черные, как вороново крыло, волосы. Ситников спросил:
— В Крыму отдыхал? Вон как на пляжах закоптился...
Сеня имел в виду густой загар на лице обера, но тот не понял вопроса. Старший сержант стал что-то объяснять. Оказалось, нам попался ротный из 336-й дивизии. После Мелитополя от подразделения осталась треть состава. В его полку участились случаи, когда солдаты наносили друг другу легкие ранения — «выстрел на родину». Остальные «планомерно» отступали. А до этого он воевал в Африке под командованием генерала Роммеля.
— Жарко там?
— Здесь жарче, — откровенно признался офицер. — Англичане по сравнению с вами — зеленые бойскауты.
— Вы, немцы, плохо историю знаете, — играя «лимонкой», сказал Ситников. — Еще Фридрих Великий ваш мудро изрек: русского мало убить, его надо еще и мертвого-то повалить.
Офицер опустил глаза, съежился.
Пленного доставили в штаб бригады, сдали капитану Козлову.
Тесно взаимодействуя с 86-й стрелковой дивизией 5-й ударной армии, корпус прорвал оборонительную линию противника.
Был создан усиленный передовой отряд под командованием подполковника Дежурова. От нашей бригады в него вошел мотострелковый батальон капитана Субботина. Отдельный разведдозор приказано было возглавить мне.
Таврическая степь. Бегут навстречу заросшие бурьянами пологие одинокие холмы, изредка мелькают омытые ветрами тысячелетий каменные бабы. Каждый из этих древних истуканов мог бы поведать историю веков...
А степи нет конца — однообразная и пока безмолвная...
Не ввязываясь в затяжные бои, отряд неотступно преследовал гитлеровцев, обходил укрепленные гарнизоны и отсекал его тыловые коммуникации.
Как и на земле донецкой, здесь, в Северной Таврии, фашисты создавали «зоны пустыни». Командиры отступающих частей еще раньше получили приказ: полностью уничтожать на оставляемой территории все сооружения, запасы, которые в какой-либо степени могут оказаться полезными для врага, жилые помещения, машины, мельницы, колодцы, стога сена и соломы... Гитлеровцы толпами угоняли наших людей за Днепр. Всюду — на телеграфных столбах, на стволах тополей, на заборах — висели объявления: «Мужское население в возрасте от 10 до 60 лет обязано немедленно эвакуироваться западнее Днепра. Мужчины, застигнутые в своих местах жительства, считаются партизанами и будут расстреляны».
Но как оккупанты ни старались уничтожить или вывезти материальные ценности, это им не всегда удавалось. Так, в Новорубановке мы отбили большое стадо рогатого скота, в Новоалександровке — сотни тонн зерна. Все это предназначалось для отправки в Германию. В Верхних Серогозах мы захватили склад обмундирования, в Нижних Серогозах — горючее, которое ценилось на вес золота. Правда, бронетранспортерам американского производства трофейное горючее было не «по нутру», наши же БА-64 «переваривали» и этот синтетический эрзац.
В этих населенных пунктах мы сорвали попытку врага заткнуть бреши словацкой дивизией и штрафными батальонами. Не помогло и подкрепление из Крыма — 1-я румынская и 50-я немецкая пехотные дивизии.
Передовой отряд Дежурова дозаправил технику и рванулся вперед — к Каховке.
«Каховка, Каховка, родная винтовка, горячая пуля, лети!» — так напевали мы в юности. И кто бы мог подумать тогда, что придется сражаться за этот легендарный городок не на жизнь, а на смерть! Что будут лететь снаряды и пули не песенные, а настоящие, обрывающие жизнь...
Бои за Каховку сразу же приняли ожесточенный характер. Сказывалось наличие у немцев переправы через Днепр. Враг использовал насыпанные еще в давние годы курганы, устраивал засады, применяя для этой цели танки и самоходные установки. Мы знали: немцы будут зубами держаться за днепровский рубеж, ведь до самой границы другой такой защиты им не найти...
У Каховки нас остановили. Со стороны казалось, что на дорогах царит невообразимый хаос. Чтобы сбить с толку противника, менялись дислокации, нумерация частей. Менялись и трафаретки на танках, бронетранспортерах, автомобилях... За всем этих чувствовалась чья-то могучая воля, умело взнуздавшая нас порядком и железной дисциплиной и потому уверенно управляющая нескончаемым половодьем войск и техники.
Действуя впереди подвижного отряда подполковника Дежурова, разведгруппа появлялась в самых неожиданных для немцев местах. Опасаясь окружения, они оставляли даже работающие радиостанции, исправные орудия с большим количеством боеприпасов. Как-то мы захватили сразу пятнадцать зенитчиков во главе с офицером. Догадайся они, что разведчиков всего лишь горстка с тремя бронемашинами,— сделали бы из нас фаршмак. Сыграл свою роль фактор внезапности. И вот передо мной стоит обер-лейтенант с рыбьими, застывшими от страха глазами, бормочет что-то о том, что русские свалились прямо с неба, непрерывно повторяет:
— О, майн готт! О, майн готт!..
Каховка — как спасительная вода для страждущего. Вот он — колодец, рукой подать! Но попробуй ее протяни — враз оттяпают...
Здорово засели гитлерюки на подступах и в самом городе. Огрызаются бешено, по-волчьи. Тут их «штыком и гранатой» не возьмешь. Нужны танки, самоходки, поддержка авиации...
Связь со штабом Дежурова работала бесперебойно. Разведчики сообщали о наиболее опасных участках, «ко-торые противник насытил «тиграми», «фердинандами», указывали, где созданы прочные артиллерийские заслоны.
Передовой отряд, сбивая арьергарды врага, крушил все на своем пути, но и сам нес внушительные потери.
Перед многими возвышенностями в чадном тумане догорали «тридцатьчетверки», у искалеченных пушек лежали присыпанные пылью пушкари. Среди воронок сновали с носилками санитары...
На одном из перекрестков у кургана подловили и нас зенитчики. На первом бронетранспортере сорвал снарядом колесо. Петра Алешина ранило осколком.
Вечер застал нас на подходе к Камышанке. Сначала заморосил, затем стал падать тяжелый, как ртуть, дождь. Я был противником всяких опрометчивых действий. В селе тихо, даже сонная собака не звякнет цепью, не хлопнет калитка, не порхнет ракета, но... Все может быть. Береженого бог бережет. Только убедившись, что из Камышанки немцы убежали, взяли направление к Любимовке.
Не доезжая до нее километра полтора, свернули в старое артиллерийское гнездо, заполненное влажными шарами перекати-поля.
Припав к скользкому скату бруствера, лежали тихо, не шевелясь. Багаев прижмурился — берег глаза.
Дождь немного приутих. Меж туч выскользнул краешек луны, и впереди лежащие постройки вычеканились, словно металлические. Но это продолжалось недолго: лунный свет вскоре поблек, будто его накрыли покрывалом. Я коротко объяснил задачу Ситникову и Багаеву; они кивнули и растворились в темноте.
Томительно ползло время, а разведчики не возвращались. Я уже начал беспокойно посматривать на светящийся циферблат часов, как вдруг со стороны дороги показались три тени. Это насторожило. Подтянул к себе поближе ППШ.
Ситников и Багаев привели какого-то мужчину средних лет в длиннополом брезентовом плаще, какие носят пастухи. Он назвал себя: житель Каховки, прячется у родственников в Любимовке от угона в Германию.
Я задавал ему различные вопросы, стараясь выяснить — не подсадная ли утка попалась? Мужчина отвечал без запинки, посасывая предложенную мной трофейную сигарету. В центре села полно немцев, ходят парные патрули, в некоторых домах дежурят у окон пулеметные расчеты, но он знает дорогу к Каховке более безопасную. Поверив «пастуху» на слово, связался с подполковником Дежуровым по рации, но Багаеву приказал не спускать глаз с проводника: мол, не зевай в случае чего.
Сомнения оказались напрасными. Мы вышли к северной окраине Каховки, минуя все посты и заставы немцев. Дальше на колесах двигаться было небезопасно. В неглубоком овражке, окольцованном густым кустарником, замаскировали бронетранспортеры, оставили возле них водителей Романенко и Бондаренко, а также Игнатенко и Ракова, и впятером — я, проводник, Ситников, Багаев, Ермолаев,— обогнув луг, нырнули в узенькую извилистую улочку.
На смену моросящему дождю пришел союзник пона-дежней — туман. Его гнало со стороны Днепра.
Изредка взлетали ракеты и, прочертив в набухшем дождевыми облаками небе узорчатые следы, рассыпались фосфорной пылью.
Свернули в огороды. Вдруг донеслось несколько слов с чужой отрывистой интонацией, послышался громкий возглас:
— Вэр ист да? Ду, Клаус?*
* Кто там? Ты, Клаус? (нем.)
Рядом загорелся огонек карманного фонарика, луч скользнул по мокрой траве.
Попятившись, мы взяли вправо.
Черт возьми! Два немца стояли к нам спинами, сгорбившись, прикуривали.
Багаев смекнул сразу — надо действовать. Он ударил одного солдата пудовым кулаком по голове, второго пришлось прикончить финкой. Мой «крестник» свалился головой в мокрый куст, слышно было только, как судорожно бороздят его ноги влажную землю.
Ситников обыскал убитых, сунул документы себе за пазуху, вытянул рожки из автоматов. Оттащив трупы и засыпав их листьями, с такой же предосторожностью прошли еще метров двести. Следующая улица оказалась несколько шире, мощенная булыжником. Дальше идти было опасно: всю правую сторону мостовой забила колонна автомашин. Мимо грузовиков топали в строю гитлеровцы. Какой-то шофер случайно включил фары., и мы отчетливо увидели фигуры в мерцающих касках, спины, горбатые от ранцев... Свет погас, стало еще темнее, но топот продолжался. Навстречу идущим в строю прохаживались часовые, голготали между собой.
Проводник дернул меня за рукав:
— Где-то рядом расположено их начальство.
— Штаб?
— Не знаю, но что-то вроде этого...
Миновали один двор, второй, третий... Откровенно говоря, я уже давно запутался в лабиринте переходов и теперь полагался лишь на проводника. А тот чувствовал себя, как в собственной хате.
Наше внимание сразу же привлек двухэтажный особнячок на высоком кирпичном фундаменте: у крыльца стояли две легковые машины. Подкрались поближе. Дальше хода нет: забор во многих местах разобран, но территория обнесена проволокой. В окнах — желтый свет. Чувствовалось, что немцы ничего не опасаются, даже окна не зашторили.
Нужно подождать, вникнуть в обстановку.
Минут через двадцать из особняка вышли двое, сели в машины и укатили. Провожающий стоял на ступеньке крылечка, приложив руку к козырьку.
«Это нам на руку, — подумал я, — раз начальство уехало, будет поспокойней».
Пришла пора действовать: кратко объяснил разведчикам что к чему, осторожно перекусили проволоку, юркнули в лаз.
Надо убрать часового. Он безмятежно прохаживался взад-вперед, стуча по брусчатке сапогами-коротышками, подбитыми стальными гвоздями, время от времени вздергивал правым плечом, поправляя сползавший ремень винтовки.
Рука потянулась к голенищу за финкой.
Немец остановился, боднул сапогом камешек, повернулся спиной. Отчетливо послышался противный запах пота, порошка от вшей, одеколона...
Удар под лопатку — и часовой беззвучно стал заваливаться на подкосившихся коленях. Я успел подхватить тяжелое тело, смягчить падение.
Ничего не звякнуло, не бряцнуло.
Труп поволокли к забору, накрыли картофельной ботвой.
Тихо поднялись на крылечко, открыли дверь, которая оказалась незапертой, прошли на веранду. Там совсем темно... Нащупали вторую дверь.
В маленькой комнате рядом с кроватью сидел телефонист, клевал носом. Ситников огрел его прикладом по голове, взял под мышки, уложил в постель и набросил шинель. Финкой перерезал провода.
Неувязка произошла в соседней комнате. Как только мы ввалились туда, стоящий к нам спиной майор резко обернулся, уставился на непрошенных гостей, зло скривил губы:
— Доннер веттер!*
* Гром и молния! (нем.)
Я выразительно пошевелил автоматом, показывая на выход. Майор не спеша застегнул мундир, потрогал зачем-то петлицу с багровой ленточкой Железного креста и неожиданным ударом сбил с ног Ситникова. Потеряв равновесие, Семен полетел в угол, где стоял массивный сундук, а сверху ранцы, автомат... Ермолаев по-кошачьи изогнулся и саданул майора под дых. Офицер икнул, схватился за живот. Я влепил ему по тугому загривку. Кляпа под рукой не оказалось, Ермолаев сорвал с окна занавеску, запихнул немцу в рот...
Я открыл половину окна, выглянул во двор. Оттуда раздался вопль сыча: «Ку-ху-вов».
Это Багаев. Все спокойно.
Выволокли грузного майора на крыльцо. Ситников, заметив в замочной скважине ключ, повернул его, вынул и выбросил.
Тем же лазом покинули двор, немного посидели в каком-то сарае и с проводником пошли в сторону бронетранспортера. Майора сзади подталкивал Ситников, тяжело отдувался:
— Ну и бугай попался. Приемы, гад, знает. Прямо ошалел. Впервые такого ганса встретил...