Потом ему понравилось носить белые рубашки, и то, что к вечеру манжеты рубашек остаются чистыми, потому что в Банке всегда чисто и даже красиво. Ему понравилось его рабочее место и ощущение себя на месте. Впоследствии его рабочее место менялось, но ощущение себя на месте только укреплялось.

— Что ты имеешь в виду? Что ты имеешь в виду?

— Ушла в глубину, — повторила Сиэла. — Большой Зуб. Мы помним ее кожу на уступе.

Получив диплом экономиста, Андрей подумал-подумал, да и поступил на психологию, которая его, особенно поначалу, увлекла своими возможностями. Но потом жизнь преподнесла ему несколько таких уроков, что Андрей быстренько убедился в условности многих казалось бы безусловных психологических законов, и получил свой третий диплом, будучи трезво оценивающим свои возможности и даже почти самоироничным человеком.

— Я тебе не верю. Она была такая быстрая. Она легко могла обогнать кита-убийцу. Я не верю тебе. Она не может быть мертвой.

Сиэла вызывающе вскинула голову.

А просто Андрей сильно влюбился, женился, прожил в браке два года счастливых и один год в аду. Тогда же он испытал радость отцовства и горе отцовства же в процессе крушения семьи и развода. Развод, как Андрей не пытался, вышел не цивилизованный, совсем не современный и отнюдь не столичный. Было много крика, брани, нервов, истерик, хлопанья дверьми и прочих ужасов. Самому ему, не взирая на изученную психологию, нечем было гордиться во всём этом процессе. Наоборот, он часто, даже осознавая всю пошлость, глупость ситуации и своего поведения не мог удержаться от этих глупости и пошлости.

— Большой Зуб, — стояла она на своем. — Селка ушла в глубину.

Питерсон вскрикнул и тяжело осел на пол. Он так ясно видел свою возлюбленную, такую стройную, такую прелестную в сравнении с этим костлявым существом. Он помнил запах ее волос, помнил ее объятия, ее нежность, чувствовал, как ее зубы вдавливаются в его тело. Его руки еще хранили прохладу ее кожи. Он отчетливо слышал ее смех. Слышал звон бокалов, из которых они пили белые бургундские вина вприкуску с моллюсками и тушеными морскими водорослями, единственной пищей, которую она могла есть.

В итоге, Андрей последние четыре года снова жил с мамой в квартире, в которой прошло его детство и юность. Сначала было трудно вернуться в эти стены, но потом стало удобно. Он не захотел снова жить в своей некогда детской комнате. Он занял кабинет отца. На своё усмотрение многое в квартире изменил. Мама была не против. И вот, последние четыре года Андрей был очень эффективен. А тут задержка рейса, да ещё так надолго.

Сначала объявили, что вылет задерживается на час, через час — ещё на час, а потом сразу на четыре часа. Местные стали разъезжаться по домам, чтобы переждать. А Андрею некуда было ехать. Возвращаться в филиал Банка он не хотел. После красивого и эффектного завершения своей миссии ему не хотелось без дела мозолить глаза тем, с кем простился накануне. Друзей или знакомых в Хабаровске, Хабаровском крае, да и на всём Дальнем Востоке у него не было. Из гостиницы он съехал, а на то, чтобы брать номер на дополнительные несколько часов у него не было самостоятельных полномочий распоряжаться служебными деньгами, а за свой счёт было жалко. Он остался в аэропорту.

Андрей помаялся, понимая, сколько срывается, может сорваться и уже точно сорвётся важных и не очень важных дел, но заставил себя успокоиться. Предупредить о задержке рейса он всё равно никого не мог. Москва ещё спала крепким сном. Гигантская страна, разделённая часовыми поясами, диктовала свои правила.

Пришлось найти местечко в чём-то типа кафе в здании аэропорта, взять пару журналов, кофе, и убить несколько часов до того, как столица проснётся, и можно будет совершить необходимые телефонные звонки. Андрей сел на твёрдый, но удобный пластмассовый стул с металлическими ножками, открыл журнал и отпил кофе.

Задремал он совсем ненадолго. Проснулся от ощущения потери равновесия. Вздрогнул, открыл глаза, возвращаясь в реальность, огляделся по сторонам и почувствовал плечами и шеей сильный и стабильный сквозняк, которого до этого не ощущал. Ещё он обнаружил холод внутри своих туфель. Ноги замёрзли. За какие-то десять-пятнадцать минут неудобного полусна он весь замёрз и продрог. Андрей поднялся со стула, потянулся всем своим не спортивным, с совсем небольшим, но досадным Андрею, лишним весом телом, и пошёл за горячим кофе. Нужно было срочно согреться.

Ну а потом он звонил на работу в Москву, предупреждал, что задерживается, но до конца рабочего дня обязательно появится. Какие-то вопросы пытался решить по телефону. Потом объявили о задержке рейса ещё на два часа. Задерживался не только рейс, которым должен был лететь Андрей, но и другие. Народ постепенно в аэропорту накапливался и покидать насиженное место было чревато длительным и утомительным прямохож-дением.

Среди пассажиров Андреева рейса ходили слухи, что их самолёт посадили то ли в Иркутске, то ли в Чите. А то говорили, что самолёт на подлёте. К вечеру самолёт прилетел, все кинулись на регистрацию, но рейс снова задержали на два часа по необъявленным причинам. А потом ещё и ещё.

Андрей снова и снова звонил, предупреждал, извинялся. На работу он уже не успевал. И к другу на день рождения тоже не успевал. С бывшей женой разговор совсем не получился. Точнее, получился безрезультатный и на повышенных тонах. Андрей звонил девушке Александре, с который у него что-то намечалось, вернее, Андрею очень хотелось, чтобы что-то наметилось. Но девушка Александра была сильно занята какими-то неотложными делами в своей риэлтерской фирме. Андрей потом ещё ей звонил, уже глубокой хабаровской ночью, то есть, уже московским вечером. Но она снова была занята уже не рабочими делами и опять не смогла говорить.

Это Андрея задело сильнее всего. Разговор с работницей тверского филиала Банка Алёной, с которой у Андрея был стабильный и вялотекущий роман, никак его не согрел и не успокоил.

Под утро он поел-таки предоставленной авиакомпанией еды и уснул на предоставленной кровати, которая стояла в просторном помещении среди дюжины таких же кроватей. Уснул, сняв с себя только пиджак, галстук и туфли. Укрылся Андрей пальто, потому что не решился воспользоваться предоставленным одеялом.

Засыпая, он чувствовал неприятную кислоту в горле и ломоту в руках и ногах, глазам не нравился электрический свет. Но Андрей отнёс это всё на счёт усталости и бессонной ночи. Поспал он часа три. Его разбудили по ошибке. Вылетал тоже задержанный рейс во

— Он не проглотил ее. Нет. Не проглотил. Не может этого быть.

Владивосток, вот его и разбудили. Проснувшись, он обнаружил себя, свернувшимся в тугой калачик, чтобы полностью укрыться тонким своим столичным пальто. Его знобило. Но он решил, что просто слегка замёрз. Когда он брился в туалете, воспалённые глаза в зеркале тоже не вызвали особых подозрений. А какими ещё могут быть глаза в таких обстоятельствах? На всякий случай он выпил аспирин, который у него был всегда с собой, и привычные, ежедневные витамины. Потом в кафе взял чашку плохого, но горячего кофе, и убедил себя, что самочувствие его нормальное для такой ситуации. Вот только душ хотелось принять нестерпимо.

— Не проглотил, — согласилась Сиэла. — Мы помним ее кожу.

— У вас есть ее кожа?

Сиэла кивнула:

Дождался Андрей вылета совершенно разбитый, издёрганный и на взводе. До регистрации было много, и всё неприятных, телефонных разговоров по работе. Мама звонила несколько раз и, как ему показалось, уж очень по-стариковски о нём беспокоилась. С бывшей женой случился короткий и яростный диалог про деньги, необходимые дочери срочно, но бывшая не хотела объяснять для чего именно. С девушкой Александрой снова не удалось толком поговорить. Она попросила перезвонить ей через пару часов, но к назначенному времени у Андрея окончательно разрядился телефон, а подзарядить его не получилось из-за отсутствия источников электропитания. Работницы аэропорта, которые ночью Андрею с этой проблемой помогли, уже не могли помочь, потому что аэропорт был переполнен, и им было не до зарядки телефонов.

— Немного. Кусок.

Когда к Андрею с пьяными разговорами пристал товарищ по несчастью, ожидавший вылета на Камчатку, Андрей уже едва сдерживался. А тот ни с того, ни с сего стал ругать Москву самыми расхожими и типичными словами, а когда узнал, что Андрей москвич, стал Москву вяло хвалить. Долгожданное объявление о начале регистрации многострадального рейса спасло Андрея от этого собеседника. Голова жутко болела пульсирующей болью. Но Андрей видел причину этой боли в истерзанных нервах и тяжёлом утомлении.

Сквозь застилавший глаза туман Питерсон пристально смотрел на селки. Хранят ли они эту кожу как память о Селке? Могут ли они воскресить ее? Он мучительно старался вспомнить свои беседы с Селкой, когда, насладившись любовью, они шептались долгими ночами, беседы, из которых только теперь начали складываться в единое целое поверья и жизненный цикл этих вездесущих морских существ.

Жизнь заключена в коже. Каждая кожа хранит в себе память о морской жизни, поэтому она так драгоценна. Новые жизни возникают из старых кож. Они как бы продолжают ту же жизнь, хотя часть памяти уходит. Недалеко от потерпевшего крушение военного самолета, в глубокой воде, есть скальный уступ. Там хранятся кожи. Некоторые из них очень старые, они ждут, когда появится новая селки и займет одну из них. Это наш остров. Здесь всегда была отмель и всегда звучал зов Прекрасного Голоса. Мы не можем противиться этому голосу. В определенное время своей жизни мы обязаны идти на его зов. Голос по-прежнему зовет меня. Но я пока не готова.

Взвинченные до предела и усталые женщины, охрипшие от долгого плача дети, несколько раз за полтора суток опьяневшие и протрезвевшие небритые мужики, какие-то, несмотря ни на что, весёлые и шумные иностранцы окружили Андрея в автобусе, который вёз их всех к самолёту. Как только он уложил свой увесистый портфель и пальто на полку и уселся на своё место возле иллюминатора, он тут же почувствовал и даже понял, что заболел. Что какая-то хворь воспользовалась его усталостью, нервами, сквозняками, тонкими подошвами туфель, проникла в него и стремительно укрепляется в организме.

Итак, внутри старой кожи взращиваются новые жизни. Выходит, если Селка умерла, ее можно вернуть, можно возвратить к жизни существо, которое он любил, можно будет снова смотреть на нее, прикасаться к ней, вернуть часть ее воспоминаний. Эти существа умеют возрождать свои по воле случая доставшиеся им жизни. Питерсон мог вернуть свою возлюбленную.

Пока взлетали, пока набирали нужную высоту, и нельзя было ходить по салону, Андрей нетерпеливо ждал возможности обратиться к стюардессам за помощью. За эти двадцать пять минут он начал покашливать, успел сначала вспотеть, а потом замёрзнуть. Осознав в себе болезнь, он стал больным совершенно.

— Не можешь ли ты принести мне ее кожу? — спросил он.

Стоявшая перед ним селки, похоже, была поражена. Она покачала головой.

У стюардесс нашлись только обычные обезболивающие. Андрей принял сразу две таблетки. Голова его просто разрывалась от боли. Он попросил горячего чая, но ему ответили, что это будет возможно, только когда будут обслуживать питанием и напитками всех пассажиров. Тогда он попросил плед. Его знобило. Он даже не стал снимать пиджак. Понимая, что сильно изомнёт свою рабочую одежду, он всё равно укрылся пледом поверх пиджака, чтобы было теплее. Да и сил снимать и куда-то пристраивать этот пиджак, не было совсем. Он вжался в кресло, напряжённо скукожился, сильно сжав зубы, и страшно сердился на болезнь, которая точно отнимет у него много сил и как минимум несколько грядущих дней. Сердился на задержку рейса, на усталость, на Банк, у которого слишком много филиалов, на необъятные размеры родной страны, на то, что кроме как в столице никто нигде делать ничего не умеет и не хочет, и поэтому ему нужно мотаться по разным городам, на то, что на высоте десять тысяч метров не найти нужных ему лекарств, чтобы остановить развитие хвори. Он прямо-таки видел, как в недрах его организма активные и агрессивные болезнетворные бактерии побеждают усталых, вялых, но хороших. А лететь было ещё долго. Очень долго.

— Я должен получить эту кожу. Мне очень нужна Селка. Она приходила ко мне целых три года. Она — часть меня. Я люблю ее. Ее жизнь — в моей коже. Пожалуйста, постарайся понять. Без нее…

Головная боль вскоре отступила. Голова не столько прошла, сколько одеревенела. Кашель усиливался, горло болезненно реагировало на каждое сглатывание.

Сиэлу трясло. Древовидная фигура распирала изнутри ее тело и причиняла боль. Время пребывания без кожи истекало. Селки необходимо было вернуться в море или же приступить к возобновлению жизненного цикла. Ома тревожно поглядывала на запертый шкаф. Питерсон с мрачным видом вышел из хижины и побрел к берегу.

Еду подали быстро. Измотанные пассажиры также быстро её съели, потом многие выстроились в туалет, кто-то послонялся по салону и самолёт стал затихать. Плачущие двое или трое детей замолчали, видимо уснули, разговоры иссякли. Ровный гул стал основным непрерывным звуком, звуком успокаивающим и убаюкивающим.



Андрей от еды отказался категорически. Сама мысль о еде вызывала тошноту. Чая он выпил две чашечки, более-менее смягчил горло, согрелся и попытался угнездиться поудобнее, чтобы заснуть. Но заснуть не удавалось. Всякое положение тела в кресле было неудобно, хотя ему ещё несколько дней назад казалось, что он привык к этим авиакреслам и может спать в любой модификации самолётного сиденья.

Селки называли его островом Ушедших. Он был для них магическим местом. С этого острова шел зов, это был зов Прекрасного Голоса, и противиться ему порой было невозможно. Одни из пришедших на этот зов потом еще не раз посещали остров. Другие никогда не возвращались. Ни один селки не знал судьбы Ушедших. Считалось, что они могли этим навлечь на себя беду. У них было множество предрассудков, и все они говорили об извечном страхе этих обитателей моря перед людьми, которые заманивали женских особей в ловушку, а мужских обращали в рабство. Никогда не сбрасывай кожу с приходом дня. Всегда плыви к берегу по серебряной лунной тропе. Кровь селки, в гневе освобождающегося от кожи, вызывает из глубины шторм.

А ещё раздражала соседка. Ни сердила, ни не нравилась, а именно раздражала. В соседнем кресле оказалась совершенно молоденькая девица. Маленького роста, очень румяная, веснушчатая, с короткими рыжими волосами и весёлыми блестящими глазами, которые буквально сверкали из за больших очков в модной чёрной пластмассовой оправе. Одета девица была во что-то мягкое и бесформенное. У неё с собой была масса каких-то предметов, предназначенных для удобства в полёте. Как только она разместилась на своём месте, она тут же разулась и натянула на ноги толстые, яркие носки крупной вязки, поджала под себя ноги и угнездилась в своём кресле, кажется, очень и очень удобно. Из своего рюкзачка она достала, моментально надула и надела на шею специальную нашейную подушку, потом воткнула в уши наушники, пристегнулась ремнём к сиденью, извлекла откуда-то большое зелёное яблоко и книгу, книгу открыла, уставилась в неё и громко захрустела яблоком. Всё это она успела сделать ещё до того, как самолёт стал выруливать на взлётную.

И наконец, самое важное суеверие: никогда не позволяй чужим рукам прикасаться к оставленной на берегу живой коже.

Из её наушников хоть и тихо, но доносился ритм. Только ритм. Яблоко она откусывала редко, но очень громко и даже звонко. А яблоко было большое. Книга, которую она читала, была толстая. Соседка периодически посмеивалась прочитанному. Чаще она тихонько похрюкивала, сдерживая смех, видимо, было смешно, но не очень. А иногда смеялась в голос. По ней было видно, что ей просто здорово и ей всё нравится. Вот как раз это Андрея и раздражало. Ему было плохо.

Питерсон проделывал это с Селкой, а теперь — с Сиэлой. И Селка пропала…



Свою еду соседка, отложив книгу и вынув наушники, съела с аппетитом. Пока она ела, Андрею удалось поговорить с ней. Представилась она Аней. Сама Аня была родом откуда-то из северного городка, название которого Андрей тут же забыл. Училась Аня в Питере в университете на филологическом. Андрей попытался сказать, что он тоже филолог, та сначала обрадовалась, а потом, услышав про факультет журналистики, только пренебрежительно хмыкнула. Аня училась на третьем курсе, специализировалась по зарубежной литературе. Она быстро рассказала, что её сильно интересуют японские средневековые тексты, что она хочет в дальнейшем заняться литературными переводами с японского, но для этого надо менять учебное заведение, к чему она пока не готова. В Хабаровск она летала на какую-то студенческую конференцию, на которой ей понравилось, потому что было много живых японцев.

Из хижины донесся пронзительный крик, потом звон бьющегося стекла. Питерсон бросился к своей лачуге, прислушиваясь к неистовым ударам металла о дерево. Сиэла визжала, как тюлень, заходясь в животном вопле ужаса и ярости. Он сразу понял причину этого. Стоило ему переступить порог, как Сиэла размахнулась и запустила в него молотком. В шкафу образовалась выбоина, но атаку он выдержал. Там, где Сиэла сорвала со стены ковры, в полутьме сияли старые шкуры селки, а там, где Питерсон сам снял их, полупрозрачно серели их удлиненные контуры. Сиэла обнаружила все пять шкур и, возможно, узнала перекошенные лица некоторых или всех своих сородичей.

Закончив трапезу, она достала влажные салфетки, вытерла руки, лицо и шею, вставила в уши наушники, уткнулась в книгу и сразу захихикала. Андрей не успел спросить, что же это она такое читает весёлое, а ему было любопытно. Он вдруг понял, что очень давно не читал толстых книг. Никаких книг, кроме учебников, справочников, методик и специальных сборников специальных статей давно не читал. Он попытался вспомнить, когда в последний раз с увлечением читал какуюнибудь беллетристику, и что это была за книга. Андрей этого не вспомнил. Он даже не смог вспомнить, каково это читать литературу. Хотя когда-то много читал.

Он не заметил, как уснул. Сон его получился болезненный, воспалённый и короткий. Ему приснился какой-то аэропорт и что он никак не может найти паспорт, не помнит, где он мог его оставить, а телефон разряжен, и позвонить он никуда не может. Во сне он закашлялся и проснулся.

Основной свет в салоне самолёта был выключен, гул превратился в особую, ровно звучащую тишину, кто-то сзади басовито похрапывал, соседка уютно и совершенно бесшумно спала, надев на глаза специальные наглазники на резинке.

Андрей сразу понял, что проснулся и уже точно не уснёт. Озноб не прошёл, а ломота в суставах никуда не делась, во рту было ужасно сухо, а губы, казалось, зашелестят, если ими подвигать. Он включил над собой лампочку, с надеждой посмотрел на часы и с отчаянием обнаружил, что спал он всего ничего, и что лететь ещё почти шесть часов. Он приподнялся, огляделся, увидел, что во всём салоне горит ещё всего несколько индивидуальных лампочек, и нажал кнопку вызова стюардессы. Пришла взрослая женщина с ввалившимися от усталости глазами, молча выслушала просьбу принести воды, и лучше сразу бутылку, чтобы не беспокоить её несколько раз.

Получив пол литровую бутылку воды, Андрей понял, что больше ему делать абсолютно нечего. Эта мысль повергла его в уныние и какую-то душную скуку. И тут взгляд его упал на толстую книгу, которую его соседка вставила в карман впереди стоящего кресла. Андрей поколебался, но, рассудив, что в этом нет ничего дурного, взял объёмный том. На обложке он прочёл: «Хрестоматия японской литературы XV–XIX веков». Он открыл её и узнал, что книга эта предназначена для студентов и преподавателей, а издана она каким-то университетом. «Никогда бы не подумал, что старинная японская литература может быть такая смешная», — подумал Андрей. Он наугад открыл книгу, где-то в первой трети, увидел плотный, не разбитый абзацами или диалогами текст, полистал дальше и наткнулся на начало какого-то то ли рассказа, то ли повести, то ли новеллы. В верхней части страницы Андрей прочёл слово, которое тут же забыл, но успел подумать: «Интересно, это имя автора или название?» А текст под этим именем или названием начинался так: «Я, да будет вам известно, Фукакуса, смиренный житель столицы».

Эта первая фраза отозвалась в Андрее каким-то завораживающим эхом. Или, если проще сказать, она Андрею очень понравилась.

Теперь он не смог бы вспомнить, кто был этот Фукакуса. Текст для чтения был сложный, порядок слов в предложении диковинный и витиеватый. Быстро, как он привык, читать его не получалось. Андрей понял, что прежде не читал такой японской литературы. Если она и была в университетской программе для журналистов, то как-то факультативно, и он прошёл мимо. Андрей знал, что существует некая японская поэзия. Существуют короткие стихи хокку и танки. Он даже заучил несколько, чтобы при случае блеснуть эрудицией. Правда, он не помнил, хокку или танки он выучил. Он помнил, что они отличаются размером, но какие какой имеют, не помнил.

— Ушедшие! — завыла она. — Ты! — И потом, чуть не плача, в замешательстве добавила: — Прекрасный Голос.

А Фукакуса шёл куда-то. Андрей читал, постоянно спотыкался о многочисленные и трудные даже для внутреннего и безмолвного произношения названия каких-то японских провинций, дорог, деревень, городов, имена людей, рек, династий, горных вершин и перевалов. Всё имело свои названия, всё было важно какому-то давнему японскому автору. Андрей читал и читал, понимая, что читает слова, эти слова звучат в его голове, он слышит их, но в некий смысл они не складываются. И это ему тоже понравилось.

Теперь она знала, кто он такой, и ее ужас растекался в воздухе леденящими солеными уколами.

— Моя кожа, — прошипела она. — Верни мою кожу.

Понятно было только, что Фукакуса путник, но куда он шёл и зачем Андрей теперь не мог вспомнить, а точнее, тогда, когда читал не очень-то и понимал. Правда, Андрея удивляло то, что повествование создавало ощущение бесконечно долгого путешествия. При этом, он прекрасно помнил, как Япония выглядит на географической карте, и что по этим островам особо не попутешествуешь. Да и как можно всерьёз относиться к путешествию по Японии, когда летишь из Хабаровска в Москву? Медленно читая тягучий текст, держа в руках толстую книгу и ощущая её вес, Андрей даже подумал: «Эту книгу прочесть будет потруднее, чем обойти Японию пешком». Подумал он так и в первый раз в процессе чтения усмехнулся.

— Нет. Пока не пообещаешь отдать мне кожу Селки. Принеси мне кожу Селки.

А Фукакуса всё шёл куда-то, встречался с каким-то другими путниками, беседовал с ними, расспрашивал их о чём-то, кого-то или что-то искал. Он пересекал реки с незапоми-нающимися названиями по мостам, который каждый имел своё имя. Потом он поднимался в горы. В горах лежал снег. Путники предупреждали его, что ему не стоит идти дальше, что впереди трудный перевал, а за перевалом начинаются владения Горной ведьмы, с которой не стоит встречаться. Название перевала было совсем короткое и звучное, но Андрей и его тут же забыл. А Фукакуса шёл.

— Кожа нужна двойнику.

Она, конечно, была права. Он думал об этом, но теперь его сердцем овладела жестокость.

На перевале было много снега, Фукаку-са устал, и Андрей отвлёкся от книги. Устали и без того усталые и воспалённые глаза. Андрей отпил воды, покашлял болезненным кашлем, ещё попил и глянул в овал иллюминатора. Но увидел он там только нечёткое своё отражение. Тогда он выключил лампочку над собой, снова взглянул в чёрный овал, прильнул к нему и увидел звёзды. Много звёзд. Неподвижное, звёздное небо. То, что он летел с огромной скоростью, было только знанием. А то, что он видел, говорило об обратном. Ровный гул в ушах, звёзды перед глазами — неподвижность.

— Я отрежу от твоей кожи одну руку. Ты легко сможешь плавать и без нее. Согласна?

Перед тем, как дойти до перевала Фукаку-са останавливался в одиноком маленьком домике в горах. Старик, хозяин этого домика, приютил, обогрел путника, разделил с ним скудную свою пищу и под завывание ветра и треск огня в очаге поведал какие-то свои истории и путаную историю Горной ведьмы, обитавшей за перевалом. Андрей смотрел на звёзды, вспоминал прочитанное и думал, что всё-таки это чертовски здорово сидеть у огня в уютном доме с собеседником или даже одному. Приятно и спокойно слушать вой ветра в трубе и за окном, знать, что далеко вокруг только снега и снега. Чтобы в доме было вдосталь еды. Пусть простой, но вдосталь. Чтобы была в доме библиотека, чтобы было чем топить печь.

Селки вздрогнула при мысли о таком увечье.

Воображение рисовало маленький, совершенно занесённый снегом домик в лунном свете. За домом темнел лес, тускло светилось замёрзшее окошко с рамой крест накрест, из трубы к звёздам вертикально поднимался белый дымок. Домик был совсем-совсем не японским в этой воображаемой картине. Хотя Андрей мог бы нарисовать себе и японский домик. Он видел достаточно японских фильмов и передач о Японии. Маленький домик, приподнятый над землёй, как на ножках, бумажные стены, круглые, покачивающиеся на ветру фонарики, снег на крыше. В каком-то таком доме должен был укрыться от стужи и ветра Фукакуса. Но Андрей представил себе деревянную избу с дымком из трубы и окошком.

— Нет. Селка ушла в глубину. Ты не должен прикасаться к коже.

— Я хочу вернуть ее. Ты обязана мне помочь.

Он сидел в этом домике у огня. У открытого огня. У некого камина.

— Не могу.

О камин в избе Андрей и его воображение споткнулись. Получалась неувязочка. В избе должна была рисоваться печка. Но Андрей помнил, что открытого огня, у которого можно сидеть и греться, от печки не дождёшься. Настоящей печи в живую Андрей никогда не видел, в настоящей избе не бывал, но, конечно же, из разных источников знал, как выглядит и то и другое.

— Тогда не получишь кожу. Не видать тебе твоей кожи. Я оставлю себе. У меня она будет в сохранности.

К печке не хотелось. Хотелось именно к камину, которого в избе быть не могло.

Питерсону уже пришла в голову новая идея. Он подумал о том, что если доведет селки до безумия, то ему легче будет с ней справиться. Раньше он не считал себя холодным, бессердечным человеком, однако теперь в нем заговорила такая жестокость, которой он прежде за собой не знал. Вот что способно сотворить с ним разбитое сердце!

Сиэла была в отчаянии, она буквально растворялась в нем. Она выбежала из хижины, и Питерсон не стал ее удерживать. У него безумно застучало сердце, когда до него дошло, на что он решился ради собственных амбиций, ради любви к Селке.

Камины Андрей видел и не раз. В загородном доме дяди Серёжи был большой беломраморный камин. Дядя затапливал его, когда собиралась в его доме компания. Но этот камин был такой большой, что когда в нём горел огонь, рядом было трудно находиться из-за жара. Дядин камин был парадный, роскошный, но неуютный. Своего загородного дома или дачи ни у Андрея, ни у его родителей не было. Но на разных подмосковных дачах друзей и знакомых Андрей бывал. Там он видел разные камины — маленькие, большие, красивые и некрасивые, закопчённые или чистые и совсем не используемые. В каких-то ресторанах и залах гостиниц Андрей тоже видел камины с настоящим огнём или электрическим обогревом, или камины газовые. Только ни к одному известному камину Андрею не хотелось.



Сиэла попыталась вернуться в дом, но Питерсон захлопнул перед ней дверь. Он стоял в полутемной комнате, прислонясь к шкафу, где мокла в морской воде кожа селки, и думал о том, как посмеялась бы Селка, увидев орущую и барабанящую по двери молотком новенькую.

Хотелось к какому-то хорошему, точнее, идеальному камину. Камину из английских романов, фильмов, из фантазий и представлений о чём-то сугубо английском. К тому самому камину, у которого сиживал Шерлок Холмс. И чтобы обязательно удобное кресло, можно даже кресло качалку, и непременно плед. И плед не такой, какой ему дала усталая стюардесса, а настоящий.

Когда на остров опустились сумерки, бедняга побрела, согнувшись, кромкой моря, а как только взошла луна, она отплыла от берега по серебряной тропе. Она боролась с мощным приливом до тех пор, пока уже на заходе луны ее не вынесло обратно на берег. Это было жалкого вида, до предела измученное, умирающее существо. Всю ночь селки извивалась в агонии позади хижины, а на рассвете древесный остов начал изнутри вспарывать ее тело.

На пледе его мысль снова затормозила. Он понял, что у него никогда в жизни не было пледа, который можно было бы назвать настоящим. Никакого пледа у него не было. А уж настоящего, то есть этакого тёплого, клетчатого, уютного тем более никогда.

Питерсон шел по бледному кровавому следу, который тянулся по каменистой земле вглубь острова. Сиэла из последних сил ковыляла впереди. Она казалась полупрозрачной, однако изогнутый зеленовато-коричневый древовидный костяк придавал ее фигуре странную динамичность, словно внутри ее тела горел, завихряясь, зеленый костер. Время от времени между плеч у нее вздувалась ухмыляющаяся рожа. Руки Сиэлы при этом порхали, а удлиненные пальцы то и дело тыкали в своего преследователя. Это существо следило за Питерсоном, что, в сущности, не имело значения.

Андрей много раз слышал от друзей и подруг, мол, хорошо было бы сбежать от всего-всего, сидеть у камина и кутаться в плед. Некое желанное спокойствие для них, да и для Андрея в том числе, ассоциировалось со словом плед. Как только заходил разговор об отдыхе, комфортном безделье, о чём-то прямо противоположном суете столичного бытия, которое принято было ругать и на которое сетовали чаще всего, как тут же кто-нибудь говорил слово «плед». Не было более типичного и расхожего образа спокойствия и тихого счастья.

Селки выбралась из глубокой воды на берег и, чтобы стать женщиной, сбросила там свою морскую кожу. Теперь она пришла к деревьям, чтобы избавиться от человеческой оболочки и обрести древесную форму. Дерево выпирало из него, как выбирающееся из куколки насекомое. Оно вибрировало, дребезжа и повизгивая. Оно вспарывало длинными ногтями и в клочья раздирало кожу у горла и на бедрах, разрывая жировую ткань и помогая высвободиться искривленным конечностям. Своими формами эта фигура не отличалась от человеческой, и Питерсон, наблюдавший за этим действом из-за камней сквозь просвет в колючем терновнике, испытал отвращение при виде распухшей искрящейся промежности странного существа. Ему сразу вспомнилось гротескное, еще в языческие времена высеченное в камне изображение женского естества, весь этот усмехающийся, зияющий ужас женской утробы, которые одни называют Шила-на-гиг[76], а другие — Кали[77]. Потребительский, тошнотворный образчик женщины как природы и как женщины. Гоблин, карлик, женский аспект насильственного воспроизводства.

Она выбралась из сброшенной плоти женщины-селки, содрогаясь и что-то щебеча сквозь мелкие зубы, мелькавшие под желтыми губами, потом вдруг, не сходя с места, вывалила из себя зловонную кучу, освободившись от рыбьей сущности своего предыдущего воплощения.

Андрей подумал об этом, представил себя и каких-то своих друзей в креслах и пледах, попытался прикинуть, сколько они и он смогут так просидеть, хоть у камина, хоть у печки, и усмехнулся второй раз. Он усмехнулся и закашлялся, прикрыв рот кулаком. Но часть чёрного овала иллюминатора запотела от его кашля. Образ одинокой избушки, потрескивающего огня, ветра в трубе и за окном исчез, рассеялся. Андрей оторвался, отклонился от иллюминатора, и гул летящего самолёта стал снова просто гулом.

Она увидела Питерсона. Приземистая фигура ее распрямилась, глаза, темнеющие из складок тела, пронзили его насквозь. Она с хохотом швырнула в подглядывавшего за ней мужчину три камня. Все они вскользь, однако довольно ощутимо поразили его. Стоило ему выглянуть из укрытия, как кусок гранита размером с яйцо отскочил от его плеча. Меткая, беспощадная, она вовсе не шутила. Питерсон бросился назад, в более надежное место.

Где-то впереди, в начале салона захныкал ребёнок. Обычно в подобной обстановке детский плач Андрея раздражал, а тут скорее наоборот. По звуку он не смог определить, хнычет мальчик или девочка, но то, что ребёнку около года, он, на основе своего отцовского опыта, определил. Ребёнок плакал недолго, видимо, толком даже не проснулся. Но короткий и негромкий этот плач сообщил всему сонному воздуху в летящем сквозь студёное, чёрное небо самолёте что-то домашнее, что-то безопасное и житейское.

Шила-на-гиг вздохнула и потянулась всем телом. Ее длинные гладкие волосы не давали ей покоя, и она заплела их в косы, свернув затем на макушке замысловатым пучком. Более или менее успокоившись, она подхватила морскую кожу Сиэлы и поспешила к берегу. Она остановилась у скалистой бухты, в излучине фьорда. От недавнего прилива вода здесь была чистой. Шила-на-гиг наклонилась и принялась скрести пальцами кожу — точь-в-точь ведьма, стирающая смертную одежду. Наконец, хорошенько похлестав эту живую ткань о камень, она отжала ее, плотно свернула и отнесла к росшим наверху деревьям.

Андрею вдруг так захотелось немедленно взять градусник, вставить его под мышку и узнать, какая у него температура. То, что температура высокая, он не сомневался. Но вот какая? Ему захотелось это узнать. В самом градуснике уже было какое-то лечение, какое-то начало избавления от недуга. Что-то хорошее было в нём. Ему остро захотелось домой, к маме, которая конечно лучше всех знает, как надо его, Андрея, лечить.

Своими длинными пальцами она выкопала в укромном месте меж корней терновника ямку, затем втиснула туда Сиэлу и заложила эту нору камнями. Зная, что Питерсон следит за ней, она швырнула в его сторону камень и рассекла ему подбородок, однако, загнанная в рамки ритуала, она была беспомощна. Она выдавала себя свечением, когда, извиваясь в полумраке, бежала сквозь заросли терновника.



Как часто в моменты усталости, замотан-ности, когда нужно было делать сразу много дел, а времени не хватало даже на одно, когда сразу и все не получалось и когда делать то, что сделать было необходимо ужасно не хотелось, Андрей думал, что ему хотелось бы поболеть. То есть, иметь для всех и для себя самого вполне уважительную причину ничего не делать, а лежать дома в постели ли на диване, смотреть телевизор, слушать музыку или читать. Но чтобы, при этом, болело только горло, да и не то, чтобы болело, а просто побаливало, и не более того.

Защитив себя жиром от леденящего холода морской воды, Питерсон плыл к впадине и до боли в груди, рискуя переломать руки, боролся с приливом. Потом выползал на берег и без сил валился на обломки дерева и твердые камни, цепляясь руками за сухие водоросли, будто они могли помочь ему выбраться в безопасное место. Но он не забывал о маячившей на горизонте маленькой фигурке. Лежа на берегу, мужчина видел, как она крадучись удалялась со своего наблюдательного пункта.

То есть так болеть, как удавалось болеть только в школьные годы, когда воспалённое горло и повышенная температура избавляли его от необходимости ходить в школу. А необходимости туда ходить Андрей никогда не видел.

Каждый день в течение недели он в сумерках плыл туда. И каждый раз, стоило ему войти в воду, как подкарауливающая его Шила-на-гиг возобновляла свои безуспешные попытки проникнуть в дом и каждый раз исчезала, едва он выползал на берег. Он знал, что с каждым днем силы покидали ее. На данной фазе жизни селки этот процесс шел быстро. Шила-на-гиг еще надеялась заполучить свою морскую кожу, но это существо уже утратило то сокрушительное смятение, те гормональные и физические сдвиги, которые тянули его вглубь острова.

На восьмой день оно не появилось на горизонте. Питерсон бегом пересек остров и, вскарабкавшись на возвышенность, стал пристально вглядываться в редкие заросли. Из-за игры света и тени бледного осеннего солнышка в трепетавших на ветру ветвях смотреть вдаль было трудно. Однако вскоре он разглядел Шилу-на-гиг. Она еле передвигалась и выглядела больной и печальной. Питерсон подполз к тому месту, где она ковырялась, очевидно освежая себя влажной землей. При этом бедняга запрокидывала голову и стонала. Потом медленно, с обезьяньей неуклюжестью продравшись сквозь колючие заросли, снова на четвереньках заползла в тень.

Теперь же никакая болезнь не избавляла его от беспокойств и обязанностей. Любая простуда даже такая, какая позволяла не ходить в Банк на работу только усложняла его жизнь. Приходилось много о чём-то договариваться и передоговариваться по телефону, кого-то о чём-то просить, много извиняться, что-то контролировать на расстоянии. А значит, лучше было не болеть вовсе. А когда ему казалось, что ему хочется похворать, на самом деле ему хотелось просто тишины, лени, безответственного безделья и того, что называется безмятежностью.

Утром она начала сбрасывать кожу. Питерсон осторожно приблизился к ней. Из-за своего ночного дежурства он насквозь промок от росы. Увидев его, Шила-на-гиг застонала, но она уже укоренялась, а огрубевшая кожа клочьями сходила с нее. Расставленные в стороны ноги обрастали корой, пальцы затягивались в земную твердь. Руки же, несмотря на то что уже начали покрываться ветвями, все еще сохраняли гибкость, и стоило Питерсону с торжествующей улыбкой подняться во весь рост, как она с такой силой запустила в него камнем, что на одном из зубов у него треснула эмаль.

Питерсон выругался и присел на корточки.

Соседка друг зашевелилась во сне и что-то тихонечко пробормотала. Андрей моментально захлопнул лежавшую на коленях книгу, быстрым движением сунул её на место и замер. Так он просидел секунд десять, а потом усмехнулся сам себе. «Чего это я, как воришка? Что тут такого? Ну почитал немножко… Извинюсь и поблагодарю», — подумал он, посидел немного, снова достал книгу и включил над собой свою лампочку.

— Черт! Какая же ты, однако, меткая!

Страницу, на которой прервалось чтение, он нашёл не сразу. Он оставил Фукакуса на заснеженном перевале. Андрей какое-то время листал книгу в поисках этого перевала, нашёл его и снова углубился в чтение.

Он помассировал рот, и боль утихла. Шила-на-гиг заверещала прощальным смехом. Теперь, когда она знала, что обречена, это прозвучало вызывающе. Жесткая кожа расползлась до самого лба, надвое разделив лицо, но глаза — а в них, даже после того как она отвалилась, все еще была жизнь, — казалось, продолжали следить за Питерсоном. Терновник, блестя смолой, рос на глазах, и уже слетались мухи, чтобы вкусить этой временной жизни. Они прилипали к нему и гибли, однако аромат его был силен и приятен.

— Я верну тебе твои кожи, как только заполучу Селку, — сказал Питерсон. Он потянулся вперед, чтобы оттащить ее жесткое одеяние от нового дерева. — Я храню у себя твоих друзей. Не знаю зачем. Наверное, они чем-то меня привлекают. Я очень давно здесь живу. Я люблю этот лес. Он дает мне прохладу, дарит удовольствие. Он напоминает мне о доме. Мне нравится терновник. Его майский цвет восхитителен. Он цветет здесь поздно. Надеюсь, ты тоже подаришь мне свой дивный цвет…

Фукакуса миновал перевал. Горная ведьма появилась неожиданно. Собой она представляла древнюю старуху в лохмотьях и с палкой, на которую опиралась. Воображение нарисовало Андрею кого-то похожую на нашу Бабу-Ягу из наших фильмов и книжек, но с раскосыми японскими глазами.

Он игриво ткнул пальцем в ствол, и дерево, казалось, затрепетало, но тут же успокоилось. Селки прочно укоренилась и теперь пребывала во власти природы. Если оставить кожу среди корней, она однажды снова врастет в дерево, и Шила-на-гиг вернет свой женский облик. Но Питерсон выполнит роль случайного животного, он приберет кожу подальше, так что эта фаза жизни существа станет окончательной. Дерево вырастет и умрет, и сбросит ягоды, и начнет распространяться вокруг уже более естественным способом.

Фукакуса вёл с ведьмой долгие и очень сложные разговоры. Ведьма всё же оказалась не просто старухой, а настоящей ведьмой. Она меняла обличия, и всё вокруг себя и Фукакуса меняла. То она представала перед ним в виде матери, а то в виде потерянной возлюбленной, которую, судя по всему, Фукакуса и разыскивал. Мать Фукакуса видел в поле среди высокой травы и цветов. Он бежал к ней и никак не мог приблизиться даже на шаг. Возлюбленная же ждала его в дивном саду, в котором на землю с деревьев падали белые и розовые лепестки. Фукакуса видел её, звал, тянулся к ней, но в лицо ему летели не лепестки, а снежинки. Возлюбленная не слышала его. Она сидела под деревьями на коленях, спина её была пряма, а голова слегка склонилась вправо. На шёлке её кимоно были белые и розовые цветы. Её трудно было разглядеть в дожде из белых и розовых лепестков, которые падали всё гуще и гуще. И вот Фукакуса уже потерял её из виду.

Что же все-таки рождается из ягод дерева Шилы-на-гиг? Этого Петерсон не знал, об этой стороне преданий он никогда не расспрашивал Селку. Ему надо будет сделать это, как только она возродится.

Андрей вдруг понял, что он продолжает читать буквы и слова, но слова эти совсем не о том, что он видел в своём воображении. Он вернулся на предыдущую страницу, обнаружил там ожидающую возлюбленную, но ни слова про лепестки, цветы на шёлке и про кимоно не нашёл. Эта картина сама собой возникла. «В каком же фильме я такое видел? Кажется, это было какое-то китайское кино. А у нас тут Япония, как ни крути…», — подумал и совсем тихонько усмехнулся Андрей.

Он принес большое ведро воды и вылил его под корни нового дерева, помогая этому существу расти. Но предварительно выдернул оттуда одеревенелую оболочку и свернул ее.

— Она мне не нужна, я просто сберегу ее для тебя. Когда Селка снова будет со мной, я верну ее тебе. Обещаю. Но видишь ли, я не могу допустить, чтобы ты бегала по острову, пока меня здесь не будет. Ты слишком опасна. Поэтому я должен был тебя укоренить. Мне нужны другие кожи, женские шкуры селки, но я буду бережно с ними обращаться. Даю тебе слово. Наслаждайся хорошей погодой. Прогноз на следующие две недели благоприятен.



А его никто и никогда так не ждал. Никто и никогда! Мама, конечно, всегда его ждала, из всех поездок. Но отца она ждала сильнее, это он помнил. И брата старшего ждала и ждёт сильнее. Всегда сильнее. Сразу, как только он уехал, она стала его ждать. Любого самого короткого его визита она ждёт и ждёт. Маленькая дочка Андрея, конечно, ждёт. Но она, скорее, ждёт той короткой радости, которую он с собой приносит, когда ему удаётся с ней встретиться. Бывшая жена не ждёт точно, и давно. А когда она могла ждать, они не расставались. Девушка Александра совсем его не ждала. Это он чувствовал и даже знал. Алёна из Твери говорила, что всегда ждёт, но приезжала всегда сама. Он мог вспомнить ещё лица тех, кто мог бы его ждать, но не ждал. Он смотрел в книгу и понимал, что его никто, нигде и никогда не ждал так, как ему хотелось.

Он закопал кожу Шилы-на-гиг в сухую землю, которую не любили черви, предварительно обернув ее для надежности муслином. Так она еще долго будет сохранять свои свойства. Лунный свет был слишком слаб, чтобы высветить четкую тропу, поэтому два дня и две ночи Питерсон сидел в темноте хижины, пил вино и ел холодную рыбу. Он распахнул настежь дверь и глядел на темное море, вдыхая соленый воздух и прислушиваясь к шороху волн. Когда луна начала прибывать и ее серебристая дорожка вновь разбудила в Питерсоне страсть к заветной цели, он развернул и расправил на холодных камнях женскую кожу.

— Да и сейчас не ждёт никто, — почти бесшумно проговорили его губы.

Стоило ему, голому, дрожащему, лечь на нее, как вокруг него забурлила жизнь. Когда пришла боль, он стиснул зубы и сжал кулаки, но вскоре не выдержал и расслабился. Он выл, извиваясь и корчась от боли, потому что кожа все глубже вторгалась в его тело.

Он часто ругал себя за сентиментальность и думал, что у него нервы ни к чёрту и со вкусом что-то не то, когда утирал слёзы во время какого-нибудь фильма, который ни за что не порекомендовал бы друзьям. Постеснялся бы. Да и справедливости ради надо сказать, что и ему самому тот фильм не нравился или нравился не очень. Но когда он видел на экране подходящего к дому солдата. К дому на тихой улочке маленького американского городка, а в окне этого дома видел женщину. И вот эта женщина бросает взгляд в окно, отворачивается, но тут же опять резко оглядывается. Её крика не слышно из-за стекла, но видно, что она закричала и что-то выронила из рук. И вот солдат и женщина обнимаются на пороге, а к ним по лужайке бежит маленькая девочка в коротком платьице. Обычно в такой момент в фильмах с такими сценами звучала соответствующая музыка, и Андрей смахивал слезу, стараясь делать это незаметно и ругая себя за сентиментальность.

Она обернулась вокруг него, проникла в его поры, она пробивалась в его органы, втягивала кровь в свою клетчатку и подбивала ее подкожным жиром в попытке придать нужную форму твердой, незнакомой фигуре, которая оказалась у нее внутри. Дело в том, что кожа рассчитывала на древесную форму, на нечто небольшое, угловатое, и ей потребовалось немало времени и усилий, чтобы приспособиться к Питерсону.

Это мог быть не только солдат, но и моряк, или всадник, да хоть античный воин со щитом за плечами, который шёл по пыльной дороге к той, которая всегда на эту дорогу смотрит.

Некоторое время, пока женский скальп растягивался и агонизировал вокруг его грудной клетки, он чувствовал удушье. Руки у Питерсона побелели и сделались одутловатыми из-за того, что их настойчиво обволакивали кожаные руки. Кожа вздрагивала и тряслась. Пытаясь заключить Питерсона в свои объятия и принять новую форму, она и свою собственную жизнь подвергала опасности. Мужчина чувствовал, как из его легких выдавливало воздух, а анус то втягивало внутрь, то, причиняя невыносимую боль, вытягивало в длину.

Не в силах снова вчитаться в сложный разговор Горной ведьмы и Фукакуса, Андрей перелистнул несколько страниц, чтобы попробовать вчитаться в каком-то более простом месте. Но через три-четыре листа он увидел окончание то ли рассказа, то ли новеллы. Текст обрывался посередине страницы. Андрей заглянул за эту страницу и увидел название и начало какого-то другого произведения. Он вернулся к финальным строкам той истории, которую читал, и пробежал их глазами. Самые последние были такие: «С шатких досок моста я снова вступил на дорогу. О, как столица от нас далека!»

При расслаблении боль уменьшалась, однако Питерсон еще долгие часы непрерывно кричал, сопротивляясь росту и растяжению женской оболочки. Она вползала в его конечности и мучительно давила на гениталии. Влагалище не смогло раскрыться внутри него, но от этих попыток у него образовались кровоподтеки.

К вечеру, когда солнце потускнело и повеял теплый ветер, Питерсон почувствовал облегчение. Он был прочно упакован в оболочку Сиэлы, на смену резкой боли пришло ощущение, будто кожа сплошь разодрана терновыми шипами. Чувствуя слабость, он с трудом встал и оперся о стол. Он посмотрел вниз и увидел, во что превратилось его тело. Неясно проступая из-под жировых складок новой оболочки, оно своей формой напоминало куколку насекомого.

— Во как! — сам себе тихо сказал Андрей, закрыл книгу и сглотнул слюну воспалённым горлом.

Хуже всего выглядел рот. Острые женские зубы выдавили из своих гнезд его собственные зубы, и он их все до единого проглотил. Они покоились у него в желудке. Десны до сих пор кровоточили. Челюсти разламывались от боли, а новые зубы впивались в тело.

«Ничего, ничего. Завтра… А точнее, уже сегодня — пятница. И за выходные. Короче, в понедельник буду, как огурец», — подумал он и крепко сжал сухие губы.

По тёмному салону тихонечко шла из хвоста вперёд та самая стюардесса. Андрей поднял руку, она остановилась рядом с ним.

Спал он очень долго. Очнувшись, он напился воды и трясущимися руками зачерпнул из сотейника холодной рыбы. Его мужское лицо деформировалось под отвратительной вытянутой маской женщины. Оно было перекошено так, что его собственный рот оказался несколько правее желтого, приятной формы рта Сиэлы. Глаза скрывались в тени глазниц этого существа.

— Простите, — неожиданным для себя хриплым шёпотом сказал Андрей. — Вы не могли бы сделать мне чаю или хотя бы дать горячей воды. Что-то горло болит.

— ПотЕрпите минут десять? — вежливо спросила она. — Сейчас свет уже будем включать и давать завтрак. А там и на посадочку пойдём.

— Завтрак?! — удивился Андрей.

Он снова погрузился в сон. Трудно сказать, как долго он спал, возможно дня четыре. Все это время его тело переваривалось. Проснувшись и посмотрев на себя в зеркало, он увидел теперь перед собой Сиэлу. Сам же Питерсон словно впал в спячку, затаившись внутри селки. Он вылупится из нее позже, когда его миссия будет завершена.

— Да. На этом рейсе кормят два раза. Подождите немного.



— Да-да, конечно! Извините. Но стюардесса уже шла дальше.

— Что, подлетаем? — услышал Андрей заспанный голос соседки.

Она проснулась и смотрела на него большими глазами, которые без очков оказались совсем детскими.

И снова, поглотив его в себе, вокруг него обернулась кожа. Это была большая кожа, хотя обволокла она его мгновенно. Она душила его своим жиром и создавала ощущение глубины.

— Сейчас завтрак будут давать, — ответил Андрей хрипло. — А потом пойдём на посадку.

— Завтрак? Здорово!

И мужские… пронзительные крики… выражение страха в глазах… холодный ветер и долгое падение на землю.

— Да, на этом рейсе еду дают два раза. Шутка ли, восемь часов.

Соль в легких, непрерывная смена холодных и теплых потоков, омывающих его бока. Он с кашлем и воплями катался по берегу, чувствуя спиной камни и корявую древесину, мирясь с опутавшими лицо водорослями. Дверь хижины была распахнута. Деревья на холме не шевелились, застыв на фоне сумеречного неба. Море накатывало на Питерсона, вода засасывала, тянула за собой, потом, прежде чем нахлынуть снова, спокойно отступала. Он перевернулся, и большая волна накрыла его лицо; прохладная, приветливая, она звала его за собой. По водной глади убегала вдаль широкая лунная тропа.

Погрузившись в воду, Питерсон успокоился и поплыл к впадине. Он сделал над ней круг и нырнул, затем, опустившись на необходимую глубину, двинулся вдоль подводного утеса к месту, которое напоминало о смерти, — внутреннему уступу, где, привязанные водорослями, хранились шкуры селки.

— Удачно я поспала, — сказала она и улыбнулась.



— А я тут вашу книжку почитал, пока вы спали, — тоже улыбаясь, сказал Андрей. — Простите, что без спроса.

— Да пожалуйста! А что читали?

Лонжероны металлической обшивки бомбардировщика были обвешаны водорослями и проржавели. Старый самолет застыл под углом ко дну, глубоко уйдя в фунт. Очевидно, однажды он соскользнул с уступа. Толща воды разрушила стыки фюзеляжа, и он развалился на части. Обломок правого крыла торчал, заклиненный скалой, левое же давным-давно сгинуло где-то внизу. Это была чудовищная, безобразная конструкция, неприлично выступавшая из живой скалы. Рассудок Питерсона прояснился, в памяти ожили времена сорокалетней давности, когда он летал на этом самолете, те времена, когда он был человеком. Он протиснулся сквозь пустые иллюминаторы в кабину бомбардировщика, обогнул обглоданные кожаные кресла экипажа, проплыл сквозь провода, которые колыхались в воде, почти не отличаясь от живых нитей подводного царства. Кости исчезли, они давно были съедены. Его друзья вскормили селки и переместились в их кожи. Оттого, возможно, эти существа и выходили на берег. Товарищи Питерсона приходили к нему в дом, к единственному из них, кто остался в живых.

— Не знаю… Про Фукакуса.

Он позволил им умереть, чтобы спасти свою собственную жизнь. И теперь, когда он оказался в том месте, где когда-то согрешил, к нему вернулось чувство вины, обрастая холодными воспоминаниями о море более глубоком, чем то, которое он мог постичь, о рыбе и о леденящей душу пустоте. Его воспоминания переплетались с воспоминаниями селки об острове, где пел Прекрасный Голос — его собственный голос, которым он завлекал их, прежде чем убить. Он убил их всех, кроме той, что тронула его сердце. Питерсон поступал неосознанно, заглушая чувство вины жестокостью, с которой он заманивал существ, поглотивших его друзей. Старый корпус громоздился над могильным уступом, покрытым лоскутами кож вскормленных здесь селки, однако он не стал той возвышенной, холодящей душу усыпальницей, о которой Питерсон мечтал нее эти годы. Он увидел ее взглядом селки. Это было гнилое железо, колыхавшиеся в воде провода, пристанище морских угрей. Он схватил одного из них и с усилием проглотил его скрипучую плоть, наслаждаясь не вкусом пищи, а злобным удовольствием, полученным от убийства.

— Про Фукакуса? — усмехнулась она. — И сколько прочли?

Воспоминания о мужчинах потускнели, стоило ему подумать о любимом существе.

— Весь… То есть всю. Всё прочитал.

Которая же из них, из этих покоившихся на уступе кож, была кожей Селки? Питерсон всплыл на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха. Он понял, что пробыл под водой сутки или даже больше, потому что его начинала одолевать вялость. Мужские особи селки дышали чаще по сравнению с женскими, зато и плавали они глубже, но с какой целью это делалось — Питерсон еще не знал. Большую часть дня селки отдыхали в вертикальном положении, медленно кружа около скалы. Только в случае грозящей опасности они прерывали свой хоровод и устремлялись в укрытие. Питерсон плыл среди медленно вращавшихся селки, легонько расталкивая их локтями, он даже ткнулся в одну из них носом, чтобы разбудить, но не достиг цели.

— Надо же! Я думала, кроме меня этого никто читать не может, даже японцы! Ну и как?



— Как видите, жив, хоть дочитал до конца, — чувствуя возвращающуюся в голову пульсирующую боль, попытался пошутить Андрей.

Однажды утром обезумевшие мужские особи веером ринулись из глубины, спасаясь от опасности. Женские, выйдя из своего транса, бросились на другую сторону скалы. Море пульсировало от поднявшейся суеты. Питерсон, увлекаемый этим безумием, а также течением, неожиданно для себя обнаружил, что всплывает к поверхности, навстречу восходящему солнцу.

— Да, занятный текст, — кивнула она. — Но это же хрестоматия. Здесь всё сильно сокращено. Да и то, что вы прочитали, только один из семи свитков повести странствий. Ну да ладно. А то я могу про это говорить бесконечно. Пойду умоюсь, пока остальных не разбудили.

Появился кит-убийца. Его громадный силуэт целый час маячил у берега, потом отчалил восвояси. На море воцарилось спокойствие.

Соседка очень ловко переобулась, достала откуда-то сумочку, а оттуда футляр зубной щётки и тюбик пасты.

— А вы себя хорошо чувствуете? — вдруг перед тем, как подняться с места спросила она.

— Нет! Совсем не хорошо, — признался Андрей. — Лучше со мной не очень общаться. А что, плохо выгляжу?

Питерсон полежал некоторое время на берегу, отдыхая на воздухе и борясь с искушением сбросить кожу и выпить вина, но мысль о боли останавливала. На берег вышла другая силки и стала молча наблюдать за ним. Женщина, скрывавшаяся под ее кожей, отличалась зрелыми округлыми формами. Было ясно, что она молода. Но вот это существо подало Питерсону знак, и он, соскользнув обратно в волны, последовал за ней. Они встретились в глубокой впадине.

— Ко мне никакая зараза не прилипает, — бодрым шёпотом ответила она. — А у вас глаза красные. Не над моей же книгой вы плакали… Больные глаза. Заметно больные.

— Кто ты такой? — спросила она. — Мне знакомо твое лицо, но ты не из Тех, Кто Ушел.

Сказав это, она вполне бесцеремонно разбудила тихую пожилую женщину, которая спала в крайнем у прохода кресле, попросила ту её выпустить и бодро зашагала в хвост.

— Что случилось с Селкой?

«Это надо же, как у неё всё налажено!» — вполне искренне восхитился Андрей. Он хотел бы пойти в туалет. Хотел пописить и умыть лицо. Но туалет был так невыносимо далеко, свет в нём был наверняка ужасно неприятный, и все самолётные туалеты были, конечно, мучительно неудобные.

Пока они кружили друг подле друга, он понял, что придуманное им для своей любовницы имя ничего не скажет этой селки, и постарался как можно отчетливее произнести морское имя любимого существа. Спустя некоторое время сознание его спутницы отреагировало на звуковую пульсацию.

Шагая по коридору аэропорта в толпе летевших с ним вместе людей, Андрей слегка покачивался, но ему казалось, что его качает изрядно. Ноги не слушались, голова пульсировала, а правое ухо как заложило при посадке, так никак не откладывало.

— Она ушла в глубину. Большой Зуб.

На выходе в зал прилёта стояли взволнованные люди.

— Но у вас есть частица ее кожи, разве не так?

— Откуда рейс? Из Хабаровска? — спросил Андрея какой-то мужик.

— К коже нельзя прикасаться. В ней жизнь…

Андрей смог только кивнуть. Он вышел в зал одним из первых. У него не было багажа. Встречающие скользили по нему взглядами и сразу устремляли взоры снова к дверям, откуда Андрей вышел.

— Я знаю. Я хочу вернуть эту жизнь. Я хочу, чтобы она вышла на берег.

— Ну наконец-то!.. Мы тут чуть с ума не посходили! — слышал Андрей за спиной.

Селки казалась озадаченной.

Посреди зала стояло много таксистов.

— Не трогай кожу. Ты должен это знать. Она никогда не вернется, если ты тронешь кожу.

Обычно Андрей никогда не пользовался их услугами. Они в его понимании были для приезжих. Собственно, приезжих они и поджидали. Тех, кого никто не встречает, тех, кто не ориентируется в Москве, тех, кто готов заплатить за то, чтобы не иметь опасений заблудиться в огромном городе, в котором их никто не ждёт.

— В этой коже ее жизнь, — сказал Питерсон на языке селки. — Я знаю, что там ее жизнь. Она должна вернуться.

Но тут Андрей понял, что просто не сможет дойти до поезда, которым всегда с удовольствием ездил. А что, сорок минут — и ты в центре! Но не теперь. Андрей был не в силах заставить себя тащиться на перрон и хоть сколько-нибудь ждать. Он хотел сесть в тёплый автомобиль и не думать ни о чём до самого дома. Он готов был за это заплатить все деньги, что у него с собой были.

— Я не понимаю, — растерялась толстушка. — Ты знаешь, что она ушла в глубину…

Андрей выбрал среди таксистов самого опрятного, встретился с ним глазами, и тот шагнул ему навстречу.

— В Большой Зуб. Да. Я знаю.

— Такси! Недорого! — сказал Андрею гладко выбритый, худощавый мужчина в светлом свитере.

Питерсону была ненавистна мысль о том, что Селку сожрал кит. Приятно было ощутить в своей душе человеческий отклик, почувствовать себя мужчиной под толстым слоем жира.

— Что значит, недорого? — совсем хрипло спросил Андрей и закашлялся.

— Тогда не трогай кожу, — убеждала его молоденькая. — Ты знаешь, что случится.

— Договоримся, — бодро сказал таксист. — Уж если вы сюда издалека прилетели, то тут мы точно договоримся. А вы издалека прилетели?

— Только покажи мне кожу. А я сам решу, что делать. Пожалуйста.

— Из Хабаровска, — ответил Андрей, уже шагая вслед за таксистом.

— Кто ты? Я узнаю тебя. Но твое нутро мне незнакомо. Ты мужчина? А вроде бы похож на меня, женщину. Ты пугаешь меня.

Он шёл и думал: «Вот бы сейчас задремать по дороге. Хоть бы таксист не болтал.»

— Я подруга, близкая подруга твоей погибшей соплеменницы. — Он снова четко выговорил морское имя Селки. — Тебе нечего меня бояться.

— Из Хабаровска? Земляк! Я из Благовещенска, — обрадовался тот.

— Я покажу тебе кожу. Но если ты любишь свою подругу, не трогай ее.

Она увлекла Питерсона за собой вниз, к могильному уступу, показала тусклую сероватую ткань — это было все, что осталось от Селки, — и, словно сбегая с места преступления, взвилась по спирали вверх.

— Нет, — прохрипел Андрей, — Я смиренный житель столицы.

До Питерсона донеслись ее последние слова:

— Чего?

— Неужели ты женщина?

— Местный я. Москвич.

— Я Ушедшая, — ответил он, зная, что вводит свою спутницу в замешательство и все же чувствуя удовлетворение от истинности сказанного.

— Хорошо… Я уже тоже почти… Пятнадцать лет, не шутка.

— Значит, привидение, — откликнулась юная селки, и ее пронзительное горестное пение еще долго звучало в глубине.

Машина, к которой они пришли, была чистенькая. Андрею это понравилось. Он уселся на заднее сиденье. Сиденье оказалось твёрдым и холодным. Андрей скукожился и чуть ли не застучал зубами от резко усилившегося озноба.

Питерсон приблизился к коже. Он обратил внимание на то, какая она чистенькая, какие ровные у нее края. Он ожидал увидеть рваные отметины, следы зубов, признаки смертельной борьбы. Однако эта кожа казалась аккуратно вырезанным куском, словно заготовленным кем-то впрок. Бережно зажав эту плоть в зубах, он высвободил ее из толстого узла стягивавших ее водорослей и перенес в кабину затонувшего бомбардировщика.

Воспоминания вновь нахлынули на него, извлеченные на свет из потайных уголков памяти живым присутствием его друзей в шкуре селки. Память воскресила их имена.

— Сейчас нагреем, — заводя машину и глядя на Андрея в зеркало заднего вида, сказал таксист.

Джексон. Мюррей. Митчелл. Стивенс. Он хорошо помнил их. Он ясно видел этих мужчин, отчетливо слышал голос каждого из них, крик, и тишину, и мгновение смерти, и минуту молитвы. Митчелл молился. Во все время падения Митчелл твердил слова из Библии. Стивенс отчаянно матерился. Мюррей распевал какую-то странную песню. Джексон плакал и выкрикивал слова вечной любви к своей жене Мэри и детям. Они врезались в воду и пошли ко дну, до последнего цепляясь за жизнь в бесплодных попытках выбраться из ловушки, в то время как Питерсон с помощью парашюта благополучно опустился на остров. Он рыдал и вопил от ужаса всякий раз, когда его начинала преследовать мысль о том, какой ценой он спас свою шкуру. Даже после того, как от его друзей уже ничего не осталось.

— О, как столица от нас далека, — пробормотал Андрей.

— Чего? — спросил таксист, но, не дождавшись ответа, добавил — Быстро доедем…

На них заявило свои права море, затем — эта подводная скала, потом — этот уступ. Огромный, заклиненный в скале бомбардировщик обрел покой, а твари царства тьмы потянулись внутрь кабины, чтобы полакомиться нечаянной добычей. Кожу, тела, кости, сухожилия, генетические коды, энергию мысли, воспоминания этих мужчин — все впитали в себя алчные челюсти ненасытных обитателей этого прибрежного рифа.

Селки, поглотившие тела его друзей, объединились в сообщество. Время шло, они быстро размножались и продолжали жить здесь, привязанные к самолету и к острову силой человеческой жизни, которая пышным цветом разрасталась и давала побеги в их толстых мясистых телах.

В Селке Питерсон узнавал юмор Мюррея и влюбленного в свою семью человека, каким был Джексон. Она напоминала его даже своими человеческими взглядами на жизнь, словно была его сестрой. Питерсон всегда был близок с Джексоном, и ему оказалось очень легко сблизиться с этой женской особью селки, в которой было так много утраченного духа той дружбы.



Что же делать с этой кожей?

Лениво проплывая сквозь остов самолета, Питерсон понял, что так и не смог как следует разобраться в воспоминаниях Сиэлы, чтобы интуитивно понять процесс, в результате которого Селка могла возродиться из кожи. Если эта кожа была источником жизни, если кожа, веками хранившаяся на мелководье, могла вовремя регенерировать жизнь, которая когда-то в ней обитала, то Селка вернется.

Но как это сделать?



В воде возникло какое-то волнение. Железные кости самолета вздрогнули, затем сползли вниз. Извиваясь в холодной воде, Питерсон вгляделся в глубину, и рыбье чутье заставило его стрелой метнуться в сторону, когда в него ткнулась свирепая морда кита. Огромное тело скользнуло вниз, затем, выбив металлические перекладины самолета, опять взвилось вверх. Питерсон, до крови ободрав кожу, кое-как выбрался из остова. Увлекаемая течением бледно-розовая струйка поднималась сквозь мрак к серебрившейся вверху поверхности.

Кровь в воде… из глубины приходит шторм…

Питерсон с бешеной скоростью плыл вверх, зная, что где-то над ним были маленькие фигурки остальных селки, стройные даже теперь, когда они рванули в безопасные укрытия. Поднимаясь с глубины и борясь с течением, он ощутил вокруг себя бурление, которое усиливалось с каждой секундой от быстрого приближения чего-то чудовищно громадного. Питерсон крутанулся вокруг своей оси и, пронзительно вскрикнув, отвел взгляд от пасти убийцы. Кит ошеломительным рывком выхватил мужчину со спасительной траектории и сжал его своими челюстями. Встряхнув и покрепче сдавив его зубами, он снова погрузился вниз, в сумрак морской пучины.

И все же кожу Питерсона кит не прокусил, несмотря на то что царапина продолжала сочиться кровью.

Внутри у кита что-то изгибалось, что-то взывало к Питерсону. Преодолевая боль и ужас от того, что челюсти могли в любой момент сомкнуться и перерезать его пополам, он вгляделся сквозь китовую шкуру… Он увидел под ней селки, ее спокойные черты, ее улыбку. Глаза ее были открыты. Она смотрела на Питерсона сквозь глаза кита-убийцы.

Внезапно выражение ее лица изменилось — линия подбородка стала жесткой, глаза сузились, — и Питерсон испугался, увидев перед собой ухмыляющегося Джексона. Но вот аскетические черты его лица растаяли, и на Питерсона на мгновение сердито глянуло упитанное лицо Эдварда Митчелла, которого тут же сменил Мюррей. Поджав губы, он с молчаливым осуждением посмотрел на Питерсона. Затем опять возникла Селка, еще раз поглотив человеческие жизни, которые вскормили и сформировали ее, равно как и остальных селки, обитавших у острова Прекрасного Голоса.

— Почему ты преследуешь меня? — казалось, говорила она.

— Потому что люблю тебя. Я думал, ты погибла. Я думал, что слова «ушла в глубину» означают, что ты умерла. Я приплыл сюда, чтобы найти твою кожу и вернуть тебя к жизни.

— Назад пути нет. Это конец моей жизни. Это серебрение. Но ты можешь навеки остаться со мной. Если уж ты пробрался в такую даль, ты, верно, этого хочешь.

Питерсон резко дернулся, изогнувшись всем телом в китовых челюстях. Теперь он не был в этом так уверен. Его сомнение, вероятно, было для Селки таким же очевидным и прозрачным, как и просвечивавшая сквозь плоть кита душа оборотня. Она была разгневана. Селка развернулась и отплыла вглубь, в великое безмолвие серебристо-седых водорослей.

Убийца нежился на фоне мерцающей массы водорослей, взбалтывая хвостом их дремучие заросли и вовлекая в неистовый водоворот их нити и побеги при помощи трепыхавшегося тела Питерсона.

Жизнь подводного мира внезапно очнулась от сна. Ветви водорослей, подобные щупальцам огромного кальмара, вытянулись, затрепетали и стремительно заключили кита вместе с Питерсоном в свои объятия. Они медленно обволакивали Селку, опутывали ее и, сливаясь с ней, становились главной формой ее существования. Из своей ловушки не участвовавший в этом превращении Питерсон с жуткой ясностью и непрошеной иронией понял то, что упустил в жизненном цикле селки… Оказывается, они не всегда выходили на сушу и избавлялись от кожи, чтобы обрести покой, обратившись в дерево, и долгие годы питаться соками земли, познавать небо и штормы надводного мира. Иногда, чтобы принять очередное обличье, они уходили в глубину и превращались в самое громадное морское животное. Возможно, в грядущих воплощениях они снова станут тюленеобразными мифическими существами. А может быть, это их окончательная форма и Питерсон уже никогда не увидит свою возлюбленную.

Селка в виде водорослевой массы медленно всплывала к поверхности.

Жесткие тугие ветви подводного мира окружили и поглотили кита. Теперь они мертвой хваткой вцепились в неподвижную селки заодно с ее содержимым — стареющим человеческим существом.