– Мы не беспокоимся за свою имперскую пшеницу, мисс Клайв, – сказал Уолтер Клипп, подняв указательный палец. – Нас интересуют наши соперники. Русские утверждают, что они достигли больших успехов в опытах с многолетней пшеницей и с превращением яровой пшеницы в выносливые озимые сорта. Официально мы прибыли сюда для обмена информацией о методах посева пшеницы, но в своем кругу я могу сказать, – разумеется, не для огласки, – что цель нашего приезда – установить, насколько достоверны утверждения русских, будто бы им удалось вырастить многолетнюю пшеницу, которая всходит пять лет подряд без пересева. Подумайте, что станет с нашим имперским рынком, если русские действительно вывели такие сорта. Они станут выращивать тогда столько пшеницы, что вытеснят нас с мирового рынка, хотя сейчас на нем пшеницы еще нехватает. Подумайте также о преимуществах, которые дало бы нам самим обладание такими сортами. Это открыло бы перед нами безграничные возможности.

– Так вы что же, предполагаете выкрасть их у русских? – спросил Эссекс.

Клипп гулко захохотал. – Нет! Вот тут-то нам и нужен Шейм. Он генетик, и если кто-нибудь может разобраться в том, что делают эти русские с пшеницей, так это Шейм. Он ведь лучший генетик Англии, не правда ли, Шейм?

Шейм ничего не ответил. Он жевал яблоко и хотел только одного: чтобы Клипп поскорее замолчал.

– Значит, вы будете шпионить за русскими? – спросил Эссекс.

Этот вопрос тоже развеселил Клиппа.

– О нет, – сказал он. – Шейм будет наблюдать за ними, изучать их методы, слушать их объяснения и оценивать результаты. Он сейчас же сможет сказать, стоящее ли это дело. Не правда ли, Шейм? Мы его и взяли как специалиста. Он написал уйму статей о наследственности и влиянии среды.

– Но какое отношение имеет наследственность к выращиванию пшеницы? – спросила Кэтрин Клайв.

– Что вы, милая барышня! Да самое прямое! – воскликнул Клипп. – Чтобы получить многолетнюю пшеницу, надо изменить среду, влияющую на зерно, преодолеть его наследственные склонности. Этот русский, Лысенко, считает все наши законы и понятия о наследственности никуда не годными. Он утверждает, что почти все можно скрещивать со всем, разумеется, в растительном мире, надо только правильно приступить к делу и обеспечить соответствующую среду. Ведь так вы мне объясняли, Шейм?

– Да, вроде этого, – пробормотал тот.

– Но как же вы раскусите этого Лысенко? – спросил Эссекс. – Русские едва ли примут вас с распростертыми объятиями, а обмануть их, я думаю, не легко.

– Мне кажется, их никто и не собирается обманывать, – вмешался Дрейк.

– Ну, как сказать. – Клипп многозначительно улыбнулся. – Шейм – ученый, да и я до некоторой степени специалист. Мы приехали не переговоры вести. Нам они доверяют. Не то, что вам, дипломатам, лорд Эссекс. – Он рассмеялся собственной шутке.

Рассмеялся и Эссекс. Его не раздражала вульгарность Клиппа, так как он понимал, что это была своего рода защитная реакция на блестящее общество. Кроме того, Эссекс знал, что Клипп не дурак. Он был ставленником Моррисона и, работая во время войны в имперском Управлении по пшенице, заслужил репутацию превосходного администратора. Шумливая развязность была вполне естественна у подобного человека в подобных обстоятельствах. Эссекс догадывался, что Клипп сошелся на короткую ногу с заседавшими в Управлении лордами и консервативными членами парламента и, повидимому, решил, что с ними, в конце концов, не так уж трудно сговориться. Вот и теперь он пытается поговорить по душам с Дрейком. Эссекс предчувствовал, что это будет интересно.

– Скажите мне, сэр Френсис, – начал Клипп, – каковы у нас теперь отношения с советским правительством? Можно их назвать хорошими?

– Постольку, поскольку, – уклончиво ответил Дрейк и подал знак лакею разливать шампанское, надеясь замять этот разговор в самом начале.

– Довольны ли мы, например, положением в Польше? – не унимался Клипп.

– Об этом, собственно, надо спросить наше посольство в Варшаве, – упирался Дрейк.

– Да, но ведь это касается и наших отношений с Россией, поскольку Россия вместе с Англией вручили власть теперешнему польскому правительству и гарантировали ему поддержку. Честно ли выполняют русские свои обязательства?

– Да, так, как они их понимают, – сказал Дрейк. – Хотя мы часто бываем не согласны, что понимание это правильно.

– Очень часто, – подхватил Клипп, – и в этом-то и заключается вся проблема наших отношений с Россией. Мы очень часто бываем не согласны, что их толкование правильно. В сущности, мы никогда не бываем согласны. И что же мы делаем, чтобы понять эту русскую точку зрения, сэр Френсис? Как изучает посольство русскую проблему?

– Применяем наши обычные методы изучения страны, мистер Клипп.

– Но этого наверняка недостаточно, – сказал Клипп. – Россия загадочная страна, и нам надо бы попытаться взглянуть на нее глазами самих русских.

– Мне помнится, что один из наших послов обязал посольских секретарей и прочий персонал изучать официальную русскую историю Всесоюзной коммунистической партии.

– Как? Большевистскую историю?

– Да. Помните, Кэтрин? Вы, кажется, уже были здесь тогда?

– Да, я была здесь, – сказала она, – но историю не изучала.

– Почему же? – спросил ее Клипп.

– Я уже раньше все это читала, – ответила она.

– И как вам понравилось прочитанное? – продолжал Клипп.

– Я уже забыла, – сказала она.

– Не слишком ли опасен большевизм, чтобы относиться к нему так легкомысленно? – спросил Клипп Дрейка.

– Может быть, – ответил тот.

– Ну, знаете, в этом вопросе нет никаких «может быть». Даже у нас в Англии коммунисты создают очень опасное положение. Они пытаются проникнуть в лейбористскую партию. подрывать ее изнутри, большевизировать ее.

Последовала вежливая пауза, потому что из всех присутствующих Клипп был единственным лейбористом.

– Премьер-министр озабочен создавшимся положением, – доверительно заявил Клипп. – Как и мистер Черчилль.

– Черчилль обеспокоен большевизацией лейбористской партии? – Кэтрин Клайв с нескрываемым изумлением поставила свой бокал шампанского на стол.

– Конечно! Бывают обстоятельства, мисс Клайв, когда все мы поднимаемся выше партийных интересов.

– Вот как? – сказала она.

– А во время всеобщих выборов вы тоже поднимались выше партийных интересов? – осведомился Эссекс.

Клипп снова загрохотал: – Прямо в точку, лорд Эссекс. Но нам представился случай постоять за себя, мы имели на это право, воспользовались этим правом и, как изволите видеть, выиграли битву. Выиграли блистательно!

Дрейк нервно прихлебывал шампанское, надеясь, что на этом кончится политический спор, но Эссекс уже нацелился на генетика Шейма.

– Ну, а как в мире науки? – спросил он Шейма. – Вы тоже боитесь большевизации?

Шейм склонил свою седую голову.

– Наука вне политики, – сказал он.

– И не может быть большевизирована? – настаивал Эссекс.

– Думаю, что нет, – сдержанно ответил Шейм.

– Ну, а каковы русские ученые? Что они – безнадежны или среди них есть люди мыслящие, люди с революционными стремлениями?

– Есть даровитые, есть и бездарные.

– А в какой именно области?

– Ну, об этом трудно судить. Наши математики считают, что русские сильно продвинулись в высшей математике и в физических науках. А вот биологи у них довольно примитивны.

– А генетики?

– Это нам предстоит выяснить.

– А мистер Лысенко?

– Я, конечно, отношусь скептически…

– Они действительно вывели многолетнюю пшеницу?

– Мы затем и приехали, чтобы это выяснить, – вмешался Уолтер Клипп. – Хотя Шейм вообще во всем этом сомневается. Не правда ли, Шейм?

– Пока все это представляется мне несколько туманным, – пробормотал Шейм.

Эссекс понял, что Шейм, пользуясь правом ученого на осторожность в суждениях, большего не скажет. Шейм, вероятно, был даже доволен, что Клипп говорит за него, как ни беспомощны были научные объяснения члена парламента. Но лучше уж терпеть это, чем впутываться в политику.

Эссекс сделал еще одну попытку.

– А как это отразится на общем положении в мире, если многолетняя пшеница окажется в ваших руках? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Шейм.

– Не вызовет ли это революции в производстве пшеницы?

– Может быть.

– Ведь это может сказаться на мировой экономике?

– Может.

Тут Эссекс сдался.

Дрейк встал из-за стола и предложил выпить кофе в маленькой гостиной. Он повел туда Кэтрин, степенно шагая рядом с ней. Следуя за ними, Эссекс снова отметил чрезмерную натянутость в их обращении друг с другом. А когда Кэтрин, сев в мягкое кресло, откинулась на спинку, Эссекс почувствовал волнение и решил, что никогда не видел женщины, которая бы лучше держалась в обществе. В ней не было женственной кротости, отличавшей его мать, но зато она обладала непринужденным достоинством. Это многое обещало в женщине. Эссекс склонился над ней, подливая ей сливок в кофе.

– Вот теперь я замечаю в вас большое сходство с леди Клайв, хотя я не видел ее уже лет десять. Рот у вас упрямый, отцовский, а глаза ласковые, как у матери. Вы вся в Бэкингемов.

Кэтрин не на шутку рассердилась.

– Во все я не похожа на Бэкингемов, – сказала она. – Я Клайв, и незачем меня дразнить.

– Я и не думаю дразнить вас, моя дорогая, – мягко возразил Эссекс и удивился, почему она так рьяно возражает против Бэкингемов. Прекрасная семья, вот только разве что все они умом не блещут. – А как поживает ваша матушка?

– Не знаю, – сказала Кэтрин. – Давно не переписываюсь с ней.

– А ваш отец?

– Где-то на кого-то охотится или кого-то убивает, – ответила она.

– Не староват ли он для этого?

– Чем старше он становится, тем больше ему хочется убивать, – сказала она. – Это все из-за Бэкингемов. Отец с наслаждением перестрелял бы всю их семейку, но так как закон не разрешает этого, он путешествует и стреляет диких зверей.

– Он всегда был взбалмошный, – напомнил ей Эссекс.

– Он всегда был сумасшедший, – возразила она, – но раньше у него не было склонности к убийству.

– Да, дела! – сказал Эссекс. – Ну, а как ваш брат?

– Джеф?

– Да.

– Он погиб в битве за Англию.

– Простите. Я не знал.

– Он тоже был сумасшедший, – сказала она, – и Алиса тоже.

– Значит, вы единственная здравомыслящая представительница своей семьи?

– Нет, – сказала Кэтрин, – просто у меня больше выдержки.

Она снова откинулась на спинку кресла и, удостоверившись во всеобщем внимании к ее особе, встала и быстро вышла из комнаты. Эссекс охотно пошел бы за Кэтрин, но он видел, что ей явно хочется остаться одной. Он дал ей уйти и немного погодя, в свою очередь, распрощался, пообещав Клиппу и Шейму непременно повидаться с ними снова. Затем он отправился к себе писать доклад о встрече с Молотовым.

Эссекс не торопился. Должным образом настраиваясь, он открыл свой длинный китайский пенал, достал оттуда два очинённых утром гусиных пера, испробовал их еще раз и остался доволен. Все было приготовлено, включая и плотную веленевую бумагу, которой он пользовался даже для черновиков. Без гусиных перьев и веленевой бумаги Эссекс не мог писать доклады, потому что это давало ему необходимое ощущение истории. Ведь каждое написанное им слово попадет в архивы Форейн оффис, а когда-нибудь будет передано в Национальный музей и войдет в летопись дипломатической жизни последнего двадцатилетия. Здесь найдет себе место все: и первые записи, сделанные на Версальской конференции, и долгие препирательства с Муссолини, и умелые доводы, которыми он склонил остатки республиканского правительства покинуть Мадрид, и его отчаянные попытки удержать французов от капитуляции и, наконец, отчет о его миссии в Америке, миссии, которая так много значила для снабжения Англии оружием и снаряжением, миссии, которая, в сущности говоря, обеспечила Англии возможность вести войну. А теперь началась новая схватка – одна из многих в их борьбе с русскими за положение мировой державы.

– Вы займетесь и нотой? – спросил его Мак-Грегор, разбирая бумаги, прежде чем положить их на стол Эссекса.

– Да, можно заняться и нотой, – сказал Эссекс. Он быстро взглянул на Мак-Грегора, проверяя, не сердится ли тот на Кэтрин Клайв за ее измену. Мак-Грегор не подавал виду, что досадует или помнит о происшедшем, и Эссекс решил, что можно многое простить Мак-Грегору за такое разумное отношение к своим личным делам.

– Когда вы думаете вручить ноту русским? – спросил Мак-Грегор.

– Как только получу сигнал из Лондона, – сказал Эссекс. – Мы вручим эту ноту, Мак-Грегор, и тогда надо ждать событий.



ГЛАВА СЕДЬМАЯ



Разрешения Лондона на вручение ноты русским все еще не было, хотя Эссекс весь день терпеливо дожидался его. На следующее утро он уже потерял терпение.

За завтраком он пил чай и без всякого аппетита ел гренки с джемом. При ближайшем рассмотрении завтрак был безусловно плох. Те же продукты, что в Лондоне или в любом другом месте, и приготовлены они не хуже, но в Москве все ему казалось пресным. Только крепкий чай пришелся ему по вкусу. Он сидел в кресле у маленького столика, в бархатной куртке поверх пижамы и в прочных американских комнатных туфлях, читал «Таймс» двухдневной давности, доставленный через Берлин, и прихлебывал чай из чашечки тонкого английского фарфора. Покончив с завтраком, он встал и, пристроив газету на каминной доске, начал набивать трубку. Оказалось, что мундштук засорен. Пользуясь тем, что он один в комнате, Эссекс наклонился над огнем стал что было духу продувать мундштук. В коридоре послышались шаги, и в дверь постучали; он быстро выпрямился, вытер рот салфеткой и, свинчивая трубку, крикнул: – Войдите!

Это была Кэтрин Клайв, одетая в лыжные штаны, джемпер, короткий белый жакет с воротником из козьего пуха и лыжные башмаки, глухо стучавшие по паркету. Она держала в руках какую-то бумагу.

– Доброе утро, – весело поздоровалась она с Эссексом.

– А, это вы! Доброе утро! – Он не скрывал своего удовольствия. – Вы что, с лыжной прогулки?

– Нет, только еще собираюсь, – сказала она. – Я дежурила с утра и недавно освободилась. Вероятно, вам интересно будет взглянуть на эту телеграмму.

Эссекс взял телеграмму, но не стал ее читать, а продолжал смотреть на Кэтрин Клайв, на ее чисто вымытое, сияющее утренней свежестью лицо, на ее ненакрашенный рот. Ему нравились ее глянцевитые щеки и ясные глаза, ему нравилась вся ее фигура, одновременно и мальчишеская и женственная. Он провел пальцами по мягкому шелковому воротнику своей куртки и порадовался, что до завтрака принял ванну и побрился и сам выглядит молодо.

– А с кем вы собираетесь на лыжах?

– С Джебом Уилсом. Это один из американских корреспондентов в Москве.

– Здесь хорошие горы?

Она мотнула головой. – Под Москвой нет подходящих мест, мы просто прыгаем с небольшого трамплина.

– Мне кажется, что для женщины прыжки с трамплина опасны.

– Нет, для хорошей лыжницы нисколько не опасны.

Он засмеялся. – А вы, разумеется, превосходная лыжница. Видно по тому, как вы носите эти очаровательные брюки. Они, конечно, не русские?

– Австрийские, – сказала она.

– Эти лыжные брюки опасны тем, что они придают вам одновременно и подчеркнуто мужской и изысканно женственный вид, – сказал Эссекс. – Вы не находите?

– Ну, это зависит… – сказала она.

– От чего? -спросил он.

– От фигуры. По-вашему, у меня мужская фигура?

Он дернул себя за правое ухо. – Да нет, я бы этого не сказал.

Она ждала, когда он прочтет телеграмму. Но это оказалось не разрешение вручить ноту, а нечто другое. Это была длинная телеграмма из Форейн оффис относительно Мак-Грегора.

В ней цитировалось сообщение одной американской газеты о миссии Эссекса в Россию, подписанное Хэмбером, а также приводились выдержки из корреспонденции Стайла. Оба сообщали о миссии Эссекса и объясняли причины его пребывания в Москве со слов его помощника мистера А. Э. Мак-Грегора. Далее следовало разъяснение Форейн оффис Эссексу о том, что беседа Мак-Грегора с журналистами совершенно не соответствует официальной точке зрения и на данной стадии переговоров может привести к опасным последствиям. Очевидно, нельзя было разрешать Мак-Грегору беседовать с представителями прессы, а теперь следует принять меры к тому, чтобы высказывания Мак-Грегора не вызвали серьезных осложнений с русскими.

– Знаете, что я сейчас вспомнил, – сказал Эссекс Кэтрин, на минуту вытесняя из сознания эту неприятность с Мак-Грегором. – Кто предпринял сумасбродную попытку подняться на Маттергорн лет десять-одиннадцать тому назад? Вы или ваша сестра?

– Мы обе, – сказала Кэтрин.

– Я читал об этом, – сказал он. – Я был в то время, кажется, в Италии, препирался насчет Албании или чего-то там еще. Прочитав, что в этом участвует дочка Сэнди Клайва, я не удивился, отлично зная Сэнди. И с вами никого больше не было?

– Была еще одна девушка, швейцарка, – сказала Кэтрин.

– А я думал, что только англичанки способны на такое сумасбродство.

– Ничего сумасбродного в этом не было, – возразила Кэтрин. – Рано или поздно на Маттергорн поднимется и женщина. Это не так уж трудно, все дело в правильном расчете времени и снаряжении, и, кроме того, надо в точности следовать маршруту Вимпера. Мы бы достигли вершины, да посольство вмешалось и заставило нас вернуться. За один переход мы проделали больше половины пути.

– А сколько вам тогда было лет?

– Восемнадцать, – сказала она и добавила: – Если попаду туда, непременно опять попробую.

– Пора вам поумнеть и остепениться. – Эссекс потер горбинку своего породистого носа. – Стоит ли тратить столько сил на восхождение ради одного только спортивного азарта? Этот пик, кажется, и не представляет ничего замечательного. Помню, сам Вимпер сравнивал его с сахарной головой, поставленной на край стола. Что ж тут хорошего?

– Да никто и не поднимается на Маттергорн ради его красот, – сказала она.

– Так ради чего же, чорт возьми?

Кэтрин, разморенная теплом, потянулась, привстав на цыпочки, и сладко зевнула.

– Ради удовольствия, – сказала она, глядя на Эссекса полузакрытыми глазами. Потом улыбнулась, одернула рукава своего джемпера и вышла.

Она пошла не к себе, а направилась в квартиру Мелби, открыла входную дверь и крикнула горничную Феню. Увидев Кэтрин, старушка-горничная радостно улыбнулась и заговорила что-то по-русски; ей очень нравилась эта красивая и здоровая девушка. Кэтрин почти ничего не понимала из ее слов, но догадывалась, что та говорит что-то ласковое. Она взяла Феню под руку и спросила: – Феня, где комната мистера Мак-Грегора?

Не зная английского языка, Феня всегда отлично понимала Кэтрин. Они прошли через столовую, Феня улыбнулась и постучала в дверь Мак-Грегора.

– Кто там? – спросил Мак-Грегор.

– Это я, – сказала Кэтрин.

Он отпер дверь, и она вошла.

– Вы еще только встаете? – спросила она.

– Нет, – ответил изумленный Мак-Грегор. Он был без пиджака. – Я собирался выйти.

Он оставил дверь настежь и Кэтрин прикрыла ее.

– Простите за непрошенное посещение, – сказала она, – но вам надо привыкать к нашей бесцеремонности здесь. – Она огляделась по сторонам. Все в этой комнате находилось на своем месте, и хотя кровать была еще неубрана, даже и это не создавало впечатления неряшливости. Чемодан Мак-Грегора стоял в углу, его платье было аккуратно развешено на стене, купальный халат и полотенце висели на спинке кровати, пара ботинок сушилась у электрической печки. На стуле лежали скрепленные листы бумаги, а на каминной доске – куча книг без переплета. И это всё; больше в комнате ничего не было. Кэтрин сразу вспомнила комнату Эссекса, наполненную всякой всячиной. На камине у Эссекса стояли итальянские часы с фарфоровой фигуркой и два маленьких портрета маслом. Там же, на подставке из слоновой кости, лежали трубки рядом с ларцем филигранной работы для табака. На туалетном столике Эссекса Кэтрин приметила кучу вещей: щетки слоновой кости с серебром, двойной ряд орденских планок, прибор для маникюра, четыре гусиных пера, вензельная бумага, две саксонские статуэтки и несколько неоправленных камей. Туалетный стол Мак-Грегора был совершенно пуст – на нем не было даже щетки. В беспорядке лежали только книги на камине. Кэтрин взяла одну из них. Это была русская книга, и Кэтрин даже не потрудилась заглянуть в нее.

– О чем это? – спросила она.

– Об Иране, – сказал он.

Мак-Грегор сидел на кровати, неудобно опершись о спинку, без галстука, без пиджака, его редкие волосы были непричесаны – он только пригладил их ладонями, садясь на кровать. Он надевал ботинки, а Кэтрин смотрела на него, зная, что сейчас он думает не о ней. Взглянув на сколотые листы бумаги, Кэтрин поняла, что Мак-Грегор читал утренние телеграммы. Она тоже читала их. В телеграммах сообщалось о полицейских мероприятиях тегеранского правительства, имеющих целью воспрепятствовать распространению восстания из Азербайджана на другие провинции Ирана, и она подумала, что именно это и волнует Мак-Грегора.

– Вы, должно быть, считаете Иран полицейским государством, – сказала она.

– Более или менее. – Мак-Грегор поглядел на нее, недоумевая, почему она об этом заговорила.

– Я читала эти телеграммы, – пояснила Кэтрин.

– Вот как?

– Недавно пришла еще одна для Эссекса. Я сама ее отнесла. По-моему, вам следует знать о ней. Там идет речь о вас, и я отчасти виновата в этом.

Он молчал, глядя на нее.

– Повидимому, Хэмбер и Стайл изобразили ваш новогодний разговор с ними как официальное заявление о миссии Эссекса, Форейн оффис телеграфировало Эссексу, вежливо указывая ему, что это, по меньшей мере неосторожно. Вот я и решила, что вам следует об этом знать.

– С какой стати эти газетчики вообще на меня ссылались? – удивленно спросил он.

– Вы ведь сопровождаете Эссекса, не так ли?

– Но ведь у нас была совершенно частная беседа, и они это прекрасно знали.

– Конечно, знали, – сказала она, – но для них нет ничего святого, а я не предупредила вас, это моя вина. Не знаю, что предпримет Эссекс, но…

– Он только что по телефону вызвал меня к себе.

– Я так и знала. Поэтому я и пришла предупредить вас.

– Очень мило с вашей стороны. – Мак-Грегор провел рукой по своим растрепанным волосам. – Должен признаться, что поступок этих газетчиков меня изумляет.

– Вы еще не знаете, на что они способны, – сказала Кэтрин и добавила без всякого перехода: – Зачем вы помадите волосы? Так они гораздо лучше.

Он не слышал ее замечания. Он думал о том, что Хэмбер и Стайл слишком много себе позволили. Они, должно быть, с ума спятили, если ссылаются на него, как на официальное лицо или официальный источник информации. Во всяком случае, это безобразие. Он вдруг разозлился.

– А ведь это подло с их стороны!

– Такова их профессия, – сказала Кэтрин философским тоном.

Он вдруг задумался. – Как раз перед уходом я начал говорить об Иране. Вы, должно быть, поэтому и поспешили увести меня?

– Сейчас не помню, – сказала она. – Но, вероятно, поэтому.

– Может быть, мне следует принести вам свою благодарность? – едко сказал он.

– О, не трудитесь, – улыбнулась она. – А этих американцев приходится принимать такими, какие они есть. Пусть их, а вы позабудьте обо всей этой истории.

– Ничего другого мне и не остается, – сказал он.

Кэтрин отодвинула кресло, оно стояло слишком близко к электрической печке. Она ждала, когда Мак-Грегор взглянет на нее, но он смотрел куда-то прямо перед собой.

– Вы в самом деле собираетесь возвращаться в Лондон? – спросила она.

– А кто вам об этом сказал?

– Тут все обо всех всё знают, – сказала Кэтрин.

– Вероятно, Асквит?

– Да, мне сказал Джон. Так, значит, вы уезжаете?

– Если удастся. – Он завязал галстук.

– Но почему? – спросила она.

– Эта работа не по мне, – сказал он. – И будет глупо, если я останусь.

– Нашли время удирать, – сказала она. – Если вы так заботитесь о вашем Иране, Мак-Грегор, так вот вам случай принести ему пользу. Зачем отказываться от такой с возможности?

– Тут я ничем не могу быть полезен.

– Ну, в это вы и сами не верите, – сказала она. – Ведь вы же умный человек! Это сразу по вашим волосам видно. Очень легко и просто фыркать на такую работу только потому, что вы не согласны с ее целями.

– Я хочу понимать, что я делаю, – возразил он. – А понять эту дипломатическую стряпню невозможно. В ней нет твердых законов и правил, и дипломаты подходят к проблемам вроде иранской с предвзятым мнением. Факты здесь роли не играют.

– Сколько презрения!

– Сколько накопилось.

– Всякая дипломатическая деятельность – жонглирование миром, – сказала она, – но при этом иногда принимаются и важные решения, Мак-Грегор. И среди них бывают неплохие решения.

– Я не хочу в них участвовать, – сказал он.

– А почему? Не судите о дипломатии по некоторым ее представителям, которые вам начинают не нравиться. Просто бывают плохие дипломаты, как бывают плохие ученые.

– Плохие ученые не делают карьеры, – сказал он.

– Представьте себе, что такова судьба и плохих дипломатов.

– Не представляю.

– Не все знаменитые дипломаты хороши. Я не это хочу сказать. Она встала и оправила свои лыжные штаны таким движением, каким женщины оправляют юбку. – Есть, конечно, и очень бездарные дипломаты, но, как правило, большинство из них люди разумные, образованные и честные, каким бы жульничеством они ни занимались.

Он покачал головой. – Нет уж, по-моему, лучше держаться от них подальше.

– Не торопитесь с вашими мрачными выводами, – сказала она. – Пробуйте иногда плыть по течению. Это замечательное чувство, оно вам понравится, а тогда вы и к своей работе будете относиться совсем по-другому. Повремените, еще успеете принять решение.

Он надел пиджак. – Я и так слишком долго раздумывал.

– Вовсе нет, – сказала она. – Что значат для вас еще несколько недель? Побудьте здесь и понаблюдайте за событиями, а если вам не понравится то, что здесь происходит, скажите об этом Эссексу. Он не обидится.

– Вряд ли мне удастся уехать, – сказал Мак-Грегор.

И она отправилась на лыжную прогулку, а он поднялся к Эссексу.

Эссекс посмотрел на него и подумал, что все в это утро выглядят как-то чрезмерно молодо. Обычно бледное, лицо Мак-Грегора разрумянилось от мороза, и Эссексу показались неуместными его собственная бархатная куртка и комнатные туфли. Это было слишком по-стариковски. Он отошел к кровати и переоделся, предоставив Мак-Грегору терпеливо дожидаться у стола. Эссекс надел костюм, полосатую рубашку, пригладил волосы, раскурил трубку, сел в кресло и скрестил руки на груди.

– Вы такой тихоня, Мак-Грегор, – сказал он, – а впутываетесь в большие неприятности. – Эссекс бесцеремонно разглядывал Мак-Грегора, как будто видел его в первый раз.

– Чем же я провинился? – Притворство плохо удавалось Мак-Грегору.

Эссекс взял телеграмму. – Вы сказали американским корреспондентам, что моя первоочередная задача – заставить русских уйти из Азербайджана. Они сообщают, что мы видели в Москве только Сушкова и Корина. Вы действительно рассказывали им такие подробности?

– Конечно, рассказывал, и притом совершенно не подумав. Но все эти комментарии о русских в Азербайджане целиком вымышлены.

– Измышлять и приписывать – такова их специальность, – резко возразил Эссекс.

– Кроме того, они не могли не знать, что это была частная беседа.

– Ну, с такими молодчиками не может быть частных бесед, Мак-Грегор, и вам бы следовало это знать. Вы – лицо официальное, и в какой бы обстановке вы ни говорили о своей работе, вы выражаете только официальное мнение. Тут еще много всякой всячины и все «из достоверного источника». Этот «источник» тоже вы?

– Должно быть, – сказал Мак-Грегор.

– Разве вы не понимаете, что это ставит под угрозу всю нашу миссию?

– Я не говорил ничего такого, что могло бы создать эту угрозу.

– Может быть, – согласился Эссекс, – но бесцеремонная ссылка этого Хэмбера на ваши слова может провалить все наше дело: ведь русские, прочтя это, предложат нам укладывать чемоданы.

– Да что же, в конце концов, они написали? – Мак-Грегор не выдержал томительной неизвестности и протянул руку к телеграмме, но Эссекс не мог отказать себе в удовольствии прочитать ее вслух.

– «Несколько дней назад, после основательной встряски при аварии самолета, – читал Эссекс, – сюда прибыл глава английской миссии лорд Эссекс, чтобы вести переговоры с Кремлем относительно действий русских в Азербайджане – недавно восставшей провинции Северного Ирана. Предполагают, что лорд Эссекс получил прямое указание от премьера Эттли пойти на самые крайние меры, чтобы добиться от русских объяснений по поводу поддержки ими левой демократической партии, которая подняла восстание с целью добиться автономии для Азербайджана. Помощник лорда Эссекса А. Э. Мак-Грегор сообщил сегодня вашему корреспонденту, что первоочередная задача Эссекса – заставить русских уйти из Азербайджана. Из этого явствует, что Англия располагает новой информацией, которая позволит ей требовать, чтобы все карты были выложены на стол. Хорошо осведомленные круги разделяют это мнение и заявляют, что приезд сюда лорда Эссекса указывает на то значение, которое придает английское правительство азербайджанскому вопросу. Вашему корреспонденту сообщили также, что лорд Эссекс уже имел беседы с Александром Сушковым и Владимиром Кориным из личной канцелярии мистера Молотова, но что это была только подготовка к более важным переговорам с Молотовым. Переговоры эти будут проходить в Кремле, и полагают, что в них примут участие самые высокие инстанции».

– Какая бесстыдная стряпня, – раздраженно сказал Мак-Грегор.

– Вы снабдили их продуктами для этой стряпни, – заметил Эссекс.

– Но все это легко опровергнуть.

– Опровержение только ухудшит дело. Мы не хотим, чтобы вокруг нашей миссии разгорелась газетная полемика. Печать – вещь опасная, и об этом всегда следует помнить. Она помогает только тогда, когда вы сами в ней нуждаетесь, Мак-Грегор, а во всех остальных случаях бойтесь ее, как огня. Ваша беседа с журналистами дала Молотову в руки оружие против нас.

– Но ведь он и без того должен был догадаться, ради чего мы приехали, – сказал Мак-Грегор.

– Догадка – это одно, а письменное доказательство – совсем другое. Задача дипломата состоит в том, чтобы не давать другой стороне никаких преимуществ. Противник может отлично понимать, что вы делаете, но, пока ему не удастся доказать это за круглым столом, он не сможет ни обвинить, ни дискредитировать вас на основе одних ваших намерений. Спор наш носит юридический характер, и, обосновав его должным образом, мы припрем русских к стене. В данном случае можно обвинить их в нарушении договора 1942 года, который говорит о недопустимости вмешательства в иранские дела. Но тут впутываетесь вы со своим заявлением, что наша цель – заставить русских уйти оттуда. Всякому понятно, что это явно в наших интересах. А наши интересы не являются юридическим аргументом, неужели вы этого не понимаете?

– Нет, ведь все равно эти юридические тонкости – просто камуфляж, – сказал Мак-Грегор, словно все ему вдруг стало ясно. – Русские знают не хуже нас, зачем мы здесь, так к чему же обманывать самих себя подобным крючкотворством?

– Это не обман, – нетерпеливо прервал его Эссекс. – Вся дипломатия основана на законности. Без этого нет дипломатии. Наш авторитет в международных делах всегда стоял высоко, потому что мы всегда соблюдали и уважали даже букву закона. Мы никогда не преступали его, Мак-Грегор, вы можете убедиться в этом на всей нашей истории. Мы здесь находимся на законном основании, чтобы призвать русских к порядку за нарушение договора 1942 года. Мы здесь на законном основании, чтобы защищать суверенитет Ирана.

– Но ведь это только маскировка наших истинных целей!

– Именно так будут говорить теперь русские, воспользовавшись тем, что это сказали вы. Конечно, теперь дела не поправишь, но раз уж в него впуталась пресса, надо ее использовать. Попробуем сегодня же собрать кое-кого из этих газетчиков. Я хочу вразумить их, и для этого мне может понадобиться ваша помощь. Надо разъяснить им, что от успеха наших переговоров зависит самое существование Ирана. Я, конечно, беру это на себя, но мне очень помогли бы несколько слов квалифицированного эксперта.

– И что же должен сказать этот квалифицированный эксперт? – подозрительно спросил Мак-Грегор.

– Он должен убедить их, что мы всесторонне изучили положение в Иране. С ними ведь сам чорт не сладит, когда они примутся задавать вопросы, а кроме того, они всегда воображают, что смыслят во всем гораздо больше вас.

– Могу себе представить! – сказал Мак-Грегор. Эссекс засмеялся. – У вас довольно мрачный вид, мой милый, – сказал он. – Не нужно принимать так близко к сердцу этот инцидент. – Вся манера Эссекса изменилась, он словно закрыл этот случай, как закрывают прочитанную книгу, и ждал, что Мак-Грегор поступит так же и оценит его благожелательность.

– Я не принимаю этого близко к сердцу, – сказал Мак-Грегор, – но вы должны теперь признать, что я вовсе не подхожу для данной работы.

– Опять вы хотите сбежать, Мак-Грегор? Теперь уже поздно передумывать. Если вы со мной не согласны в чем-нибудь по поводу Ирана, что ж, возражайте, но лишь бы это не мешало работе нашей миссии. Ведь вы, надеюсь, не собираетесь оправдывать русских?

– Вовсе нет… – начал Мак-Грегор.

– Тогда вам не о чем и тревожиться. Займемся лучше этими газетчиками, – сказал Эссекс, показывая, что вопрос исчерпан.

Мак-Грегор подумал: уж не ему ли поручат собирать газетчиков?

– Жаль, что Кэтрин Клайв уехала кататься на лыжах, – задумчиво проговорил Эссекс. – Для таких встреч требуется некоторая режиссура, а я подозреваю, что Кэтрин знает всех здешних корреспондентов. Она могла бы устроить все это как следует.

– Она вернется к двум часам. – Мак-Грегор удивил Эссекса своей осведомленностью.

– Ну, тогда мы подождем ее. – Эссекс перенес оба портрета с камина на свой стол, прислонил их к тяжелым подсвечникам и сдул сажу с их позолоченных рам. – Вы чем-нибудь заняты сегодня днем, Мак-Грегор?

– Я собирался составить для сэра Роуленда Смита сводку высказываний русских газет об Иране. Он хочет знать, что говорят русские.

Эссекс посмотрел на пустой теннисный корт.

– Мне бы тоже не мешало заглянуть в эту сводку, Мак-Грегор, – сказал он. – Но до этого вам следовало бы написать краткое объяснение по поводу вашего разговора с Хэмбером. Я пошлю его в Лондон с припиской от себя, и инцидент будет исчерпан. Думаю, что если мы дадим должные объяснения, все обойдется без последствий.

Мак-Грегора вовсе не заботило, будут последствия или нет. Ему было свойственно повышенное чувство ответственности за свои поступки, но это был грех Хэмбера и Стайла, и он не хотел брать на себя их вину.

– А Хэмбера и Стайла вы тоже пригласите? – спросил он.

– Конечно!

– Вы не будете возражать, если я попрошу их дать объяснения?

– Действуйте, – великодушно разрешил Эссекс. Он засмеялся, глядя на Мак-Грегора, отослал его и тотчас же забыл о нем.

Эссекс велел передать Кэтрин, что он хочет видеть ее, как только она вернется. Когда она пришла, он сказал ей о пресс-конференции: – Я хотел бы, по возможности, устроить ее сегодня же вечером, Кэтрин, и решил просить вас помочь мне, если, конечно, это не идет вразрез с вашими прямыми обязанностями. Вы как будто дружите с этими господами, – продолжал он, – и, конечно, знаете, где их найти. Я хочу собрать их у себя за стаканом виски для неофициальной беседы, совершенно неофициальной беседы. Сколько здесь всего английских и американских корреспондентов?

– Сейчас не так много. Человек десять, может быть, двадцать, – ответила она. – А собрать их очень просто. Надо только позвонить секретарю их ассоциации. Он всех разыщет и оповестит, где и когда им собраться.

– И чтобы непременно были эти два американца – Хэмбургер и Стайл.

– Вы, вероятно, имеете в виду Хэмбера?

– Вот именно. Значит, я могу на вас надеяться? Если вам может быть полезна мисс Уильямс, привлеките к этому делу и ее. Мне бы хотелось собрать всех нужных людей и создать соответствующую обстановку.

– Вы как будто затеваете что-то?

Эссекс проводил ее до двери.

– Я просто хочу загладить впечатление от злосчастной встречи Мак-Грегора с этими ловкачами, – сказал он.

Эссекс знал свою роль. Все уже были в сборе, когда он с намеренным опозданием спустился вниз. Дрейк, Мелби и Мак-Грегор тоже были там. Присутствие Дрейка было знаком вежливости по отношению к гостям, но Эссекс предпочел бы видеть вместо него Кэтрин Клайв. Она отказалась присутствовать на пресс-конференции, но поручение выполнила хорошо. Корреспонденты теснились у камина, у окон, у стола, на котором были выставлены четыре быстро пустевшие бутылки шотландского виски.

Когда Эссекс вошел, все обернулись и посмотрели на него. Эссекс приготовился к этим взглядам. Он был в светлокоричневых габардиновых брюках гольф и широком небесно-голубом джемпере толстой вязки – студенческом джемпере, как сказали бы американцы. Обшлага у него были завернуты, в вырезе виднелась белая шелковая сорочка без галстука с расстегнутым воротом. На вид Эссексу можно было дать сейчас лет сорок, не больше. Он легко прошел сквозь строй корреспондентов и пожал руку изумленному Дрейку, который был облачен в черный пиджак, брюки в полоску и галстук бабочкой. Эссекса забавляло, что ему ничего не стоит озадачить Дрейка.

С Мак-Грегором он был очень мил. – Что вы думаете об этом сборище, Мак-Грегор? – тихо спросил он. – Удалось вам уже побеседовать с кем-нибудь из них?

– Нет еще, – ответил Мак-Грегор.

– Как бы мне не пропустить вашего разговора с Хэмбером, – усмехнулся Эссекс.

Затем Мелби, который отлично знал всех корреспондентов, начал представлять их Эссексу. Когда очередь дошла до Хэмбера и Стайла, Эссекс приветствовал их запросто, по именам, и стал расспрашивать о Париже, Риме, Бухаресте и Праге.

– У вас такой вид, словно вы собрались играть в футбол, – заметил Хэмбер о его костюме.

– А разве пресс-конференция по-своему не похожа на футбольный матч, старина? – Это обращение Эссекс применял только в разговоре с американцами, подлаживаясь из озорства к их манере.

Эссекс обошел всех, вслушиваясь в фамилии, по мере того как Мелби называл их. Он запоминал фамилии и лица по старой привычке дипломата. Лучше было запомнить фамилию человека, чем всякие другие сведения, поэтому он сейчас старался удержать в памяти только имена и лица, с тем чтобы потом расспросить об этих людях поподробнее.

Эссекс был изумлен, увидев среди корреспондентов трех женщин. Они пришли с небольшим опозданием, и он увидел их всех трех еще у дверей. Одна из них – высокая брюнетка – глядела на Эссекса с нескрываемым презрением. Она была несомненно англичанка и довольно привлекательна, чего Эссекс не мог сказать о журналистках вообще. Другая, поменьше ростом, была молоденькая блондинка; она смотрела на Эссекса с интересом, граничившим с кокетством. Третья была совершенно в другом роде – гораздо старше и явно американка: стройная, элегантно одетая, в шляпке с цветами. Импозантная, по-американски холеная наружность и особенно лицо, тщательно сохраняемое разными притираниями, кремами, кабинетами красоты и режимом питания, делали ее и старой и молодой одновременно. У нее были резкие черты лица и заносчиво независимая осанка. Она обменялась с Эссексом крепким рукопожатием. Эссекс, здороваясь с журналистками, удостоил их не большим вниманием, чем мужчин. Он не старался скрыть, что не любит женщин этой профессии.

Познакомившись с корреспондентами, он стал у камина с полным стаканом виски в руке и оглядел их всех прежде, чем начать. На своем веку он видел множество людей этого сорта, и они не переставали интересовать его. На первый взгляд все они казались разными, но стоило к ним приглядеться, и трудно было отличить одного от другого. Самой характерной чертой, объединявшей для Эссекса всех участников сегодняшнего сборища, были плохо отутюженные выходные костюмы. Эссекс видел перед собой англичан и австралийцев, канадцев и новозеландцев. Больше половины присутствующих оказались американцами, распознать их не стоило ни малейшего труда. Они были рослые, самоуверенные. Эссексу нравились такие люди: свежие, молодые лица, прекрасные зубы, густые волосы. Американцы были полной противоположностью своим английским и австралийским коллегам – публике разнокалиберной и ничем не примечательной. Англичане были хуже одеты и держались скромно – слишком скромно, по мнению Эссекса.

Один из них, привлекательный блондин по фамилии Холмс, понравился ему больше прочих, но и он тоже был типичным интеллигентом в рубашке цвета хаки и зеленом галстуке. Сдержанный, средних лет англичанин Эллисон выделялся среди своих коллег весьма солидной осанкой, но его манеры и дипломатическая внешность не обманывали Эссекса – это могла быть лишь видимость. Из прочих английских корреспондентов внимание Эссекса привлек некий Лоу. Это был англичанин того типа, которых сотнями встречаешь каждый вечер в пригородных лондонских поездах. Для Эссекса подобные люди в известной мере оправдывали существование народа. Он снизошел до этого во время налетов германской авиации на Англию, тем более что слово «народ» часто попадалось в вашингтонских газетах. Это была порода людей, которые выиграли войну. Эссекс легко представлял себе, как люди, подобные Лоу, в резиновых сапогах и пожарных касках противовоздушной обороны невозмутимо управлялись с бомбами. Эссекс полагал, что он должен благодарить бога за этого Лоу и всех прочих Лоу. Если уж надо было благодарить бога за кого-нибудь из народа, то именно за Лоу, так как все стоявшее ниже него было совершенно недостойно божьей благодати.

Но, при всех своих различиях, эти люди все же выглядели и вели себя, как газетчики. Единственным отклонением от общего стандарта оказался американец, некий Гаспар Форд. Ему было уже за пятьдесят, он восседал в кресле, быстро отхлебывая крепкое виски и что-то вещая весьма громким голосом. Седовласый и цветущий Гаспар Форд был больше похож на преуспевающего американского дельца, чем на газетчика. Он напомнил Эссексу тех людей, которые во время войны осаждали Вашингтон, слоняясь по кулуарам конгресса в погоне за контрактами. Форд казался здесь не совсем на месте.

Оглядевшись, Эссекс заметил, что по обеим сторонам от него стоят, как давние и закадычные его друзья, Хэмбер и Стайл, и оба рассказывают ему о Греции, которую они недавно посетили. Хэмбер всецело поддерживал английскую политику в Греции. Он говорил Эссексу, что любая уступка ЭАМ грозит победой коммунизма в Греции, что, в свою очередь, даст возможность создать крепкий коммунистический блок на Балканах. Английская политика должна предотвратить это. Стайл заявил, что он не одобряет некоторых греков, с которыми имеют дело англичане, но все же понимает необходимость использовать их для борьбы с коммунистически настроенным ЭАМ. Он рассказывал Эссексу, как ЭАМ уродует живописные греческие селения огромными лозунгами, написанными красной краской на каждой стене. Знает ли Эссекс книгу Билла Блю о России, читал ли он о нехватке краски в Москве? Ну так вот, причина ясна. Краска доставляется в Грецию из Москвы. Об этом все знают. ЭАМ – тоже дело рук Москвы.

– И они действительно так коммунистически настроены? – осведомился Эссекс.

– Можете мне поверить, абсолютно! – ответил Стайл.

– Но вы же знаете, эти люди из ЭАМ хорошо сражались во время войны, – сказал им Эссекс.

– В своих же собственных интересах, – возразил Стайл.

– А теперь они рассчитывают на этом спекулировать, – добавил Хэмбер.

– Но что вы предлагаете взамен? – провоцировал их Эссекс. – Короля?

– Нет, я этого не предлагаю, – сказал Хэмбер. – Но если вам, англичанам, вздумается предложить, то я соглашусь, что монархия и то лучше, чем коммунисты.

– А вы, Стайл?

– Принципиально я противник монархии, – сказал тот, – но из принципа же я полагаю, что при теперешних условиях монархия – это наилучшее решение для Греции. Греки еще не совсем созрели для настоящей республиканской демократии, и если народ хочет короля, он должен получить короля. Тут важен принцип.

– Принцип – великое дело, – серьезно сказал Эссекс. – Это относится и к нашей иранской проблеме. Отчасти это и привело меня сюда, в Москву.

Американцы с интересом ожидали, что Эссекс продолжит разговор об Иране. Они понимали, что он не напрасно упомянул про Иран. Они слишком хорошо знали Эссекса.