Царонг Ринпоче выстрелил. Всего один раз, а затем револьвер безвольно повис в его руке. Пуля попала няньке в горло, пробив его с ужасающим звуком. Некоторое время она продолжала оставаться в сидячем положении, словно пуля прошла мимо. Однако та вошла прямо в горло и пробила насквозь шею, перебив позвоночник. Из раны выплеснулась струйка крови. Старуха захлебнулась, на ее губах запенилась ярко-красная кровь. Глаза ее остекленели, и через мгновение она упала назад, на руки Чиндамани.

— Прекрасно, — не глядя, подбодрила его девушка, — друзья нынче на вес золота.

Купец поежился.

Воцарилась тишина. Страшная, затянувшаяся тишина. Порыв ветра сильно ударил в окно и вновь, умчался. Казалось, он пришел в Дорже-Ла за очередной душой, чтобы отнести ее в таинственное царство Бардо.

Первой опомнилась Чиндамани. В глазах ее появилась холодная ярость. Она отпустила тело Сонам, упавшее на кровать, и медленно встала, пристально глядя на Царонга Ринпоче. Лицо ламы исказила судорога. На правой щеке задергался нерв. Рука с револьвером бессмысленно тряслась.

— Ага, кладней эдак на двадцать, — криво пошутил он. — Мы, того, односельчанами были. Вместе коров пасли, вместе рыбу удили, вместе по ба… на посиделки ходили. Вместе и в город подались, я к одному купцу в услужение, он — к другому. Ну, сперва все по-старому шло: вечерком в корчму, в праздник друг другу первейшие гости. Потом как-то разошлись дорожки, не до гулянок стало. Вузя на купеческой дочке женился, а мой хозяин бобылем помер и мне дело завещал.

Чиндамани продолжила читать проклятие с тех самых слов, на которых остановилась Сонам. Голос ее упал почти до шепота, но отчетливо доносился до того, кому были адресованы слова. Она подняла палец, указав на него, и голос ее задрожал от ярости.

— Сам помер? — быстро уточнила полуэльфка.

Словно загипнотизированный ее словами, Ринпоче какое-то время стоял неподвижно, а потом рука его пришла в движение. Он медленно поднял револьвер и направил его на Чиндамани. Рука сильно тряслась, и он стиснул зубы, пытаясь обрести хладнокровие. А затем, так же медленно и так же уверенно, он развернул револьвер, направив дуло себе в лицо. Револьвер потяжелел, а его лишенные силы пальцы ослабли. Он открыл рот и опустил конец ствола на нижнюю челюсть. Все его тело била дрожь. Весь мир был наполнен словами Чиндамани. Он хотел закричать, что-то возразить, но чувствовал себя парализованным. Двигался только палец, все сильнее давя на холодный металл спускового крючка.

— Ты на что намекаешь, девка?! — возмутился Багура. — Что я, душегуб какой?

— Пока нет, — зловеще согласилась та, мигом заставив купца сникнуть. — И?..

Кристофер с ужасом наблюдал за этим, не понимая, что происходит. Ужас, охвативший монаха, переходил все границы. Но Кристофер был уверен, что само по себе суеверие не может наделить проклятие такой силой, чтобы вызвать у человека столь необъяснимый страх. Царонг Ринпоче уже совершил все возможные святотатства. И тем не менее несколько слов, слетевших с уст старухи, полностью уничтожили его.

Кристофер крепко прижимал к себе Уильяма, лицо мальчика упиралось ему в живот. Ему уже хватило ужасов. Голос Чиндамани все звучал в его ушах, жесткий и беспощадный, словно скальпель, взрезающий кожу.

— Ну, дела у нас в гору пошли: тут купим, там продадим… Раньше к чужим обозам приставали, потом свои стали пускать — по пять-шесть телег, с охраной. Имя доброе нажили, связи нужные завели… И тут замечаю я, что дружок закадычный начал мне дорогу перебегать! Я горшкам цену три монеты поставлю, а он тут же две с половиной лепит! Я до двух скидываю, а он через подставных весь товар скупает и потом по пять продает. Я хорошее место под новый склад присмотрел, а он градоправителю кошель сунул и сам там отстроился! — Распалившийся Багура перестал запинаться на каждом слове, щеки и нос зарделись от праведного гнева. — Пуще того, наушничать стал! Я-то, дурак, понять не могу, отчего некоторые лавочники у меня товар брать отказываются, даже глядеть не желают. А потом донесли люди: брешет направо и налево, собака, что и полотно у меня гнилое, и селедка червивая…

Царонг Ринпоче закрыл глаза...

— Так вы бы с ним поговорили, — дружелюбно посоветовала девушка. — Спросили, что это на него нашло.

Глава 37

— С этим мерзавцем?! Да мы с ним уже два года не раскланиваемся! А после того как он мой амбар поджег… — У Багуры вырвался мученический стон. — Я только-только обоз из Винессы привел, ни одного тюка не успел продать — а товар редкий, штучный, какую хочу цену, такую и ставлю. Вот недруг из зависти и подложил угольков!

От выстрела голова Царонга Ринпоче разлетелась на мелкие кусочки. Яркие, злые пятна крови забрызгали стены. Все тело Ринпоче содрогнулось, а затем он покачнулся и упал назад. Чиндамани пошатнулась и закрыла глаза, но осталась на ногах. Самдап закричал от ужаса и закрыл лицо руками. Уильям, услышав выстрел, но не видя его последствий, крепче прижался к отцу. Монах, вошедший в комнату вместе с Царонгом Ринпоче, был весь залит кровью. Он молча выронил оружие и выбежал вон.

— Уверены?

– Меня зовут Веддет, – прошептал дворецкий.

По телу Кристофера пробежала судорога. Казалось, он стоял так целую вечность, прижимая к себе Уильяма и глядя на окровавленный труп Царонга Ринпоче, на кровь, стекающую по голой стене. Медленно он начал осознавать, что голос Чиндамани затих. Он повернул голову и увидел ее — она стояла на том же самом месте, вытянув руку, а палец ее указывал туда, где стоял Ринпоче.

— Чтоб мне провалиться! — Купец так убедительно дернул измочаленную бороду, что в горсти остался солидный клок. — Видали его там, на пожаре: стоял в сторонке, глазел и ухмылялся. Народ суетится, бегает, ведра с водой носит… а он хоть бы пальцем шевельнул! Ладно товары, дело наживное, так ведь вместе с ними моя лошадь сгорела! Вот ей-ей, три дня по ней плакал! Самолично с жеребеночка растил, до того славная кобылица была, ласковая, как кошка…

– А, ты очнулся, – как ни в чем не бывало сказал Конан. – Я рад этому, Веддет.

Он опустил Уильяма на кровать и шагнул к ней. Он осторожно обнял ее. Шок от увиденного быстро уходил, и он осознал, что пройдет немного времени, и кто-нибудь придет сюда, привлеченный звуком выстрелов. — Чиндамани, — прошептал он. — Нам надо уходить. Замятин пришлет кого-нибудь проверить, что здесь случилось. Монах, который был здесь, расскажет остальным. Нам надо уходить прямо сейчас, или нам уже не удастся это сделать.

– Ты король? – спросил дворецкий. – Я должен был догадаться…

— Да, лошадку жалко, — согласилась девушка. — Хорошо, я берусь за ваш заказ. Давайте деньги.

Она все еще смотрела перед собой в пустоту, тело ее словно окоченело. Он взял ее за плечи и потряс. Она не реагировала.

– Это не твое дело, кто я, – ответил Конан, сдвигая брови.

Купец трясущимися руками отсчитал в протянутую ладошку пять золотых кругляков.

Внезапно он заметил рядом с собой Самдапа. Мальчик невероятным усилием оттолкнул от себя весь увиденный им ужас.

Его показная суровость не смутила Веддета.

— Чиндамани, — произнес он. — Пожалуйста, ответь мне. Чужеземец прав — нам надо уходить. Пожалуйста, поторопись, или они найдут нас здесь.

— И когда вы… сделаете?

– Запугивать грозным лицом будешь кого-нибудь помоложе, мальчик. Ты киммериец, насколько я знаю. Варвар. И лучший король из всех, какие были в Аквилонии.

Казалось, голос мальчика был наделен какой-то волшебной силой, потому что Чиндамани моргнула и начала расслабляться. Руки ее опустились, и она взглянула на Самдапа.

— Думаю, к утру управлюсь. — Менестрель небрежно кинула аванс к остальным монетам.

– Не сомневаюсь, – заявил Конан.

— Мне холодно, — сказала она еле слышным шепотом.

— Так быстро?! — У Багуры гаденько засосало под ложечкой.

Он перестал хмуриться.

Самдап посмотрел на Кристофера.

— А чего тянуть-то? Или вы хотели приурочить его смерть к чему-то памятному? Например, своему дню рождения? — заботливо осведомилась полуэльфка.

Старик говорил искренне. Ему незачем было льстить королю, потому что его жизнь не зависела от королевской милости.

— В сундуке лежат вещи, приготовленные для путешествия, — сказал он. — Я должен был их собрать, но мне пришлось присматривать за Сонам и я забыл об этом.

— Нет-нет! — испуганно замахал руками бородач.

– Ты можешь говорить, Веддет? – спросил Илькавар, желая хоть немного поучаствовать в беседе.

На гхыр такие подарочки! Наоборот, забыть бы поскорее.

— Уильям, — позвал Кристофер. — Иди сюда и помоги нам собраться. Помоги Самдапу вынуть вещи из сундука.

– Подайте мне вина…

— Тогда до завтра. — Девушка прихотливо смешала монеты, наслаждаясь не то видом разноцветной чешуи на покрывале, не то ее звоном.

Как любого раненого, Веддета мучила жажда. Илькавар поднес к его губам кубок с разбавленным вином. Дворецкий жадно напился и откинулся на набитый соломой валик, служивший ему подушкой.

Пока мальчики поспешно сортировали вещи, палатки и сумки с едой, Кристофер помог Чиндамани сесть. Он обнял ее, вспоминая, что совсем недавно они играли прямо противоположные роли.

В Багуриной голове грянул беззвучный гром, глумливо захихикали мракобесы.

— Куда мы идем, Ка-рис То-фе? — спросила она.

– Большую часть жизни я прислуживал господам, а теперь мой господин прислуживает мне.

Сделка состоялась.

— Мы уходим отсюда, — ответил он. — Далеко отсюда.

– Это ненадолго, – заявил Конан. – Скоро ты поправишься и займешь свое место в доме.

Купец сам не помнил, как впотьмах спустился по лестнице, бормоча на ходу, словно продолжая кого-то в чем-то убеждать. На душе, однако, становилось все гаже. До сих пор Багура даже куренку шею свернуть не мог, а чтоб на человека замахнуться! Третью ночь не спал, на полпуда похудел. А для этой мерзавки — будто еще одну песенку спеть! Вот так живешь-живешь, баб любишь, детей растишь, думаешь, как бы деньги ловчее в рост пустить, дом в три этажа строишь, за каждую досочку с подрядчиком собачишься и даже не догадываешься, что завтра тебе уже ничего не понадобится…

Она слабо улыбнулась и попыталась поднять с пола несколько сумок.

– Осталась третья ночь, – напомнил дворецкий. – Вряд ли мой новый хозяин переживет ее.

— Не надо связывать их вместе, не теряй времени, — сказал Кристофер. — Мы сделаем это позже. Самое главное сейчас — убраться из этой комнаты.

Багуре до свербежа в пятках захотелось кинуться назад и отменить заказ. Он даже повернулся к дому, но огонь горел только в чердачном окошке, а повторно объясняться с разбуженной хозяйкой купец не отважился. Тихонько поскулил, как побитый пес, и поплелся назад в корчму: все равно не уснуть.

– Я пойду с ним, – обещал Конан.

Чиндамани повернулась и в последний раз посмотрела на Сонам. Старуха лежала на кровати, в глазах ее застыл испуг. Чиндамани склонилась над ней, распрямив ноги и руки старухи. Она прикрыла ей глаза и мягко поцеловала в губы.

* * *

Дворецкий долго смотрел на короля, как будто желал проникнуть в самые тайные его мысли; потом вздохнул.

Из коридора донесся звук шагов, кто-то бежал сюда.

– Вдвоем вы, может быть, и справитесь. Если останетесь живы, приходите навестить меня. Да, и оставьте мне денег… на всякий случай. Иначе меня могут вышвырнуть отсюда, а мне бы этого не хотелось.

Убедившись, что заказчик больше не маячит под окнами, Вирра со шкодливой ухмылкой задернула занавеску. Вернулась к постели и безошибочно склевала щепотью пять купеческих кладней. Задумчиво встряхнула в горсти, словно взвешивая. Золото успело остыть, обсохнуть после потной ладони — но это уже не имело значения. Собаке ведь тоже не нужны отпечатки в грязи, чтобы уверенно бежать по следу.

– Иначе? – переспросил Илькавар.

— Быстро! — прошептал Кристофер. — Пошли!

Лайне[1] взяла заказ. Взяла залог.

– Если вы погибнете, я останусь без средств, и хозяин «Зеленого медведя» наверняка переменит свое отношение ко мне.

Кристофер отодвинул портьеру, Чиндамани открыла потайную дверь и скользнула внутрь, за ней последовали Самдап и Уильям. А за ними Кристофер, захлопнувший за собой дверь. Даже если кто-нибудь отодвинул бы портьеру, он бы не заметил хорошо замаскированную дверь.

– Предусмотрительный старик, – сказал Конан, посмеиваясь.

Натянувшуюся между ними нить теперь могла оборвать только смерть.

Неподалеку на подставке горела лампа. Чиндамани взяла ее и пошла вперед. Позади них, в комнате, раздавались приглушенные голоса.

– Я начинал карьеру, прислуживая торговцу, – ответил Веддет.

— Он вышел из храма на Бабьих Горках. — Вирра любила проговаривать накатившие образы, так они лучше запоминались. А то бывало уже: нащупала цель, прошла сотню шагов, споткнулась, хоп — и знание упорхнуло. Приходится заново ловить, время терять.



— Что это было, Чиндамани? — спросил Кристофер, как только они отошли на достаточное расстояние от двери. — Что ты сделала с ним? Почему он убил себя?

Бабьи Горки, значит. Идет вдоль канала — получается, на запад, — не торопится. Если поспешить, можно перехватить у моста.

* * *

Она ответила не сразу. Она шла впереди, и Кристофер не видел ее лица: лампа была у нее. Стены прохода были грубыми и какими-то незаконченными; но в одном месте кто-то — без сомнения, одна из предшественниц Чиндамани — нарисовал картину, изображавшую мать и ее детей, стоящих около дома в окружении овец и яков. Свет на мгновение остановился на картине, а потом она снова погрузилась в темноту.

Светловолосый вихрь бесшумно заметался по комнате, постепенно перекрашиваясь в черный цвет: рубашка, штаны, сапоги, повязка на голову… Дымок от задутой свечи не успел расплыться, а комната уже опустела.



— Это было проклятие, — наконец уронила она в темноту, не обращаясь ни к кому конкретно.

Монеты остались валяться на кровати. Дураков, вздумавших на них покуситься, в городе не было.

Торговца звали Катабах. Это был суровый, необщительный человек, характер которого закалили перенесенные в юности испытания. Он вырос в небогатой семье, рано осиротел, рано избавился от сестры, которую сбыл замуж… Кое-какое состояние ему удалось сколотить, в равной мере разоряя и конкурентов, и компаньонов, но все это, как говорил Катабах, было каплей в море. Ему требовалось нечто гораздо большее.

Для Катабаха не существовало никаких «нравственных ограничений». Он был негодяем, и не стыдился этого. Впрочем, и не гордился. Он считал свое поведение в порядке вещей и сильно удивлялся тому, что прочие люди пытаются вести себя порядочно. Для Катабаха подобное поведение было всего-навсего проявлением слабости.

— Проклятие? Ты, конечно же, не веришь?..

Уже не было.

При всей гнусности своего нрава Катабах вовсе не был неприятным в общении человеком. Напротив, многие охотно заводили с ним отношения. Он был интересным собеседником, подчас остроумным, желчным, иногда – злым, но всегда занимательным.

* * *

— Сонам не знала, что оно означает, — продолжала Чиндамани, словно не слыша его. — Это тантрическое проклятие, очень сильное. Она не должна была знать его — вот что испугало Ринпоче. Его знают только самые продвинутые ученики. Но Сонам часто пользовалась этим ходом и подслушивала у двери в лха-кханг. Ее это зачаровывало и она запоминала самые разные вещи. Конечно, она ничего не понимала, но целиком запоминала ритуалы, заклинания... проклятия! — Она остановилась и повернулась лицом к Кристоферу.

Вузя Хваток любил исповедоваться по вечерам, когда в храме оставались только дайн да купец. Во-первых, никто не торопит, не отвлекает и не подслушивает. Во-вторых, потом можно достать согревшуюся за пазухой бутыль красного арлисского и просто посплетничать. Тайна исповеди само собой, но в храм стекалась прорва слухов и новостей, полезных для умного человека.

Непорядочность была присуща его натуре столь органично, что никого не шокировала. Она не выпячивалась, не кричала о себе. Она просто ожидала своего часа, чтобы уничтожить очередную жертву.

— Я думаю, что Царонг Ринпоче уже почти сошел с ума от вины за содеянное. Когда он услышал проклятие из уст человека, который, как он думал, не мог его знать, он, наверное, вообразил, что через Сонам заговорили боги, проклиная его.

Сегодня, например, бабы жаловались, что пшеница в этом году не уродилась, закрома едва до половины засыпали. Значит, спрос на нее поднимется не к концу зимы, как обычно, а уже к середине. Надо быстренько заслать помощника в Винессу, у них там вроде бы чудо-урожай. Отдадут по дешевке, лишь бы сбагрить. Это потом, когда другие купцы к ним ринутся, спохватятся и цену заломят. Возьму, допустим, пять возов по двадцать мешков, каждый — по шесть серебрушек… Ну, не дороже семи с полтиной. А здесь…

Поэтому Катабаха неправильно было бы считать каким-то мрачным изгоем, одиночкой, оторванным от других людей. И когда он затеял экспедицию в Вендию, нашлись торговцы, которые охотно снабдили его деньгами.

— А ты, откуда ты знала продолжение?

Купец, забывшись, чуть не промахнулся мимо мостика, но чья-то крепкая тонкая рука вовремя поймала его за воротник и направила в нужную сторону.

Именно тогда и нанялся к нему на службу Веддет, который, прежде чем занять место дворецкого, успел побывать охранником в вендийском караване Катабаха.

— О, Сонам, научила меня всему, что подслушивала в лха-кханге. Иногда мы спускались вместе и часами следили за ритуалами. Но... — Она заколебалась. — Было что-то еще, что-то, что заставило меня сделать то, что я сделала. Сейчас это ощущение уже прошло. Но когда он выстрелил в Сонам, я почувствовала, как что-то вселилось в меня.

— Здравствуйте, — радушно сказала спасительница, не спеша разжимать пальцы. — Простите, пожалуйста, это вы господин Хваток?

С самого начала дела не заладились. Тяготы пути измотали спутников Катабаха, но он беспощадно гнал их вперед, к цели.

— Злость?

– Некоторые люди представляют себе Вендию как некий цветущий сад, где на каждом шагу – либо деревни, населенные прекрасными смуглыми юношами и девушками, приветливыми, с цветами в волосах, либо древние и богатые города, битком набитые сокровищами… – говорил Веддет. – Какое горькое заблуждение и сколько людей поплатилось жизнь за то, что поверило в эти сказки!

Вузя приосанился. С тощим, усатым, невзрачным мужичком почтительно здоровались многие горожане, но чтобы уже менестрели на улицах узнавали?! Сам купец сразу вспомнил светловолосую красавицу, бренькавшую на лютне по корчмам и площадям. Даже, помнится, один раз монетку бросил. Медную, но ведь для лицедея главное — признание!

Его мутный взгляд замер на короле. Конан слушал рассказ старика без тени улыбки. Он был серьезен, спокоен.

— Нет, нечто большее. Нечто совсем другое. Я не могу объяснить.

– Король Конан… Если правда то, что о вас рассказывают, – добавил Веддет, – то вы знаете: я говорю чистую правду.

— Он самый, — снисходительно подтвердил Вузя… и тут же ощутил, как в его живот упирается кое-что поострее лютни.

Конан кивнул.

— И не нужно. Пойдем, нам надо уходить отсюда. Ты все еще не объяснила мне, как ты собираешься вывести нас из Дорже-Ла.

– Вендия – опасное место, – признал король. -

В хрупких девичьих руках здоровенный орочий тесак смотрелся до того нелепо, что купец оцепенел вначале от неожиданности, а потом уж от страха.

Может быть, не более опасное, чем другие… но в любом случае она зачастую не оправдывает ожиданий северян.

— Вы только не кричите, пожалуйста, — вежливо попросила девушка. — А то люди кругом спят. Да и я расстраиваюсь. Немножко.

* * *

– Так с нами и случилось, – вздохнул Веддет. – Мы пытались вести торговлю в небольших грязных городках, которые встречались нам по пути. Мы переправлялись через мутные реки, чью воду невозможно было пить, и волы тащили наши телеги, а их хозяева сидели на головах у своих животных и кололи их ножами, чтобы бежали резвее. Но вол не станет идти быстрее, хоть ты его режь, и мы медленно двигались под убийственным солнцем.

— Караул! — шепотом прохрипел Вузя, боясь рассердить злодейку, но в то же время не желая оставлять это возмутительное деяние совсем уж без ответа. — Убивают!

Некоторые из нас заболели лихорадкой, и Катабах приказал избавиться от хворых. Он боялся, что болезнь перекинется на остальных. Поэтому те несчастные, которым не повезло, были попросту брошены в джунглях на произвол судьбы. Проклятье! Катабах не позволил перерезать им глотки, чтобы оборвать их страдания милосердным ударом ножа. Знаете, что он сказал? «Я не убийца!»

— В общем, да, — подтвердила менестрель-убийца и смущенно добавила: — Вы не подумайте, ничего личного! Мне господин Кривосельский двадцать кладней за вас пообещал.

Из часовни Тары деревянные ступени и короткие проходы привели их в гон-канг. Маленькая подземная часовня была пуста, не считая чучел животных и охранявших ее богов. Здесь горели несколько ламп, наполняя комнату желтоватым светом.

И мы позволили ему так поступить с нашими товарищами. Наверное, за эту трусость мы и расплачиваемся… Кто был менее виноват, те давно уже погибли, более виноватые, – я, например, – все еще мучаемся страхом, раскаянием, ужасом вечного проклятия…

По сравнению с бесценной Вузиной жизнью сумма показалась купцу до того ничтожной, что вместо предсмертного вопля из его горла вырвался истерический смех:

А самый виноватый из всех, Катабах, ввергнут в адские страдания в пасти демона, если только не лжет тот нищий, что ударил меня ножом.

— Всего-то?! Да мне за этого гада и пятидесяти не жалко!

Чиндамани объяснила Кристоферу их маршрут, передав все, что сказала Сонам. Он выслушал ее с мрачным лицом, пытаясь понять, сколько в рассказе старухи правды, и сколько — вымысла.

Однако буду рассказывать все по порядку.

— Интересная идея, — задумчиво сказала девушка. Тесак сгинул, как тень под набежавшей тучкой. — Обсудим?

Мы двигались вдоль границы в поисках удобной дороги в глубь страны. Проводник, которого мы взяли по пути в Вендию, оказался сущим ублюдком: он ничего не знал, даже местных наречий и обычаев, так что скоро сделалось очевидным – он лишь торопится взять с каравана денег, сколько удастся выпросить, и побыстрее уйти.

* * *

Они связали весь багаж. Среди маленькой кучки оставшегося в гон-канге оружия Кристофер нашел короткий ржавый меч и засунул его за пояс.

Когда никчемность этого человека стала очевидной, он пропал. Катабах утверждал, что проводник попросту бросил нас на произвол судьбы, и кое-кто предпочел этому поверить, но я не сомневался в другом: Катабах убил его.

— Говорю же, Багура тот еще пацук! — Вузя давно расстегнул кафтан, по пуговице на каждую чарку можжевеловки. Жена с детьми спали наверху, слуг он прогнал, сам достав бутыль из стенного тайника. — Мы со старостой по рукам ударили, я через неделю обоз пригнал — а в погребах-то пусто! Селяне руками виновато разводят: мол, извиняй, мил-человек, другой купец перехватил! «А вы ему говорили, что я уже задаток дал?» — «Говорили, да он больше предложил».

Спустя несколько лет я спросил Катабаха об этом. Негодяй лишь улыбнулся мне в ответ. «Ты же знаешь, Веддет, что я не убийца, – сказал он мне, повторяя свою давнюю фразу. – Я не стал убивать его. Я лишь отвел его подальше в джунгли и подвесил там вниз головой. И так оставил – на милость богов и местных зверей. Авось кто-то из них спас мерзавца».

— Уильям, — позвал он.

Вирра внимательно слушала, крутя в пальцах нетронутую чарку и изредка сочувственно кивая.

Мы оба знали, что Катабах обрек проводника на мучительную смерть… Но предпочли не говорить об этом.

Мальчик был рядом, не собираясь больше выпускать отца из виду. Кристофер порылся в своей чубе и вытащил что-то мягкое. Это был маленький и старый плюшевый медвежонок.

— Завидует он мне, гад, ей-ей, и всю жизнь завидовал! И жена у меня красивее, и сыновья как на подбор, а у него одна дочка, и та косая! Торговать вообще ни гхыра не умеет, скупает что попало и еще б’ольшим дуракам втюхивает. А на днях знаете, что учудил? Набил тюки ветошью, застраховал, будто арлисский шелк, и той же ночью спалил склад к Коврюжьей матери! — взахлеб живописал Вузя.

Каким бы пройдохой ни был наш проводник, все же наказание оказалось несоизмеримо с преступлением.

— Я привез из Карфакса старину Сэмюэля, — пояснил Кристофер, протягивая мальчику потрепанную игрушку. — Я подумал, что тебе понравится, если он будет с тобой. Чтобы напоминать тебе о доме.

Но кто я такой, чтобы спорить с Катабахом! Этот человек обладал огромной внутренней силой. Убедить его в чем-либо или затронуть его чувства было абсолютно невозможно.

— Уверены?

Мальчик схватил медведя и прижал к груди. Он всегда был его любимой игрушкой, всегда спал вместе с ним, и за последние несколько лет медведя чинили, заново набивали и зашивали не меньше десятка раз. Он посмотрел на отца, и в первый раз за все это время на лице его появилась улыбка. Вместе с Сэмюэлем ему не страшны были никакие опасности.

Я и не пытался, ни во время нашего путешествия, ни позднее, когда служил ему в роскошном доме в Тарантии…

— А то! Сторожа говорят, он всю ночь там ошивался: то из-за угла выглянет, то мимо забора будто случайно пройдет. Выжидал, мерзавец, покуда шанс подвернется! Даже верную кобылу не пожалел. Я ее, старушку, еще по селу помню: рыжая, ласковая такая…

Самдап с изумлением следил за ними. Подобные игрушки он видел и раньше, хотя именно такой ему видеть не приходилось. И зачем мальчику-чужеземцу нужно нести ее с собой? Может быть, это какой-то бог?

Вендия представала нам вовсе не страной сказочных богатств и добросердечных принцев и принцесс. Истощенные голоногие крестьяне с руками как спички, их дети с выпученными животами и вытаращенными глазами, похожие на демонов голода, грязная вода в колодцах, удушливая жара, надоедливые москиты… И никакой приличной торговли, на что особенно сетовал мой хозяин.

— Да, лошадку жалко, — со вздохом согласилась девушка. — Хорошо. Давайте аванс.

Уильям убрал Сэмюэля в свою сумку.

Мы потеряли не менее десяти человек от разных болезней. Один, к примеру, отравился местной пищей и был брошен нами в деревне, где это и случилось. Не знаю, какова его участь.

* * *

— Скоро мы вернемся в Карфакс, Сэмюэль, — сказал он.

В конце концов, нам повезло. Во всяком случае, так мы считали в тот момент.

Кристофер улыбнулся. Ему очень хотелось поверить в это.

Разбудил Багуру деликатный стук по столу, на котором купец спал, успев в блин отлежать ухо. Вино в корчме было, мягко говоря, не из винограда. Гадкий вкус во рту подтверждал это подозрение. Глаза пришлось разлеплять пальцами, а потом мучительно фокусировать на длинном черном пятне.

* * *

— Может, пивка? — сочувственно спросило оно.

В одном из небольших городков, где имелись храм и рыночная площадь и где мы отдыхали после перенесенных невзгод, нам повстречался человек, который согласился стать нашим проводником. Катабах познакомился с ним на рынке.

Они скатали несколько ковров, лежавших перед алтарем. Внизу оказался узкий, врезанный в пол люк с медным кольцом.

Мелодичный девичий голосок протрезвил бедолагу куда быстрее и надежнее.

Кристофер повернулся к Чиндамани. В окружавшем их болезненном свете щеки ее пылали, глаза блестели. Он с трудом осмелился посмотреть ей в лицо.

— Все?! — обреченно шевельнул он пересохшими губами.

— Не совсем, — смущенно призналась девушка. — Видите ли, произошла небольшая накладка…

— Тебе не надо идти с нами, — сказал он. — И тебе и Самдапу. Я уверен, что здесь ты будешь в безопасности. Царонг Ринпоче мертв. Ты представляла угрозу только для него. Для Замятина лучше, чтобы ты оставалась в живых. Он будет использовать тебя как символ, но не причинит тебе вреда. И мальчик нужен Замятину живым, а не мертвым. Ты не знаешь, что ждет нас там, внизу. Или во время путешествия.

Катабах как раз пытался обменять наши медные кувшины с так называемым «варварским» узором на местную бирюзу, когда к нему приблизился этот человек.

— Накладка?! — Купец с кряхтеньем выпрямился. Если эта дура только ранила Вузю, а он успел ее рассмотреть… Прощелыга-корчмарь вроде мимо глядит, но когда стража расспрашивать начнет…

— Я виновата в смерти Ринпоче, — ответила Чиндамани. — По крайней мере, так скажет монах, находившийся в комнате. Его сторонники так этого не оставят. И Самдап не будет в безопасности рядом с Замятиным. Ты это знаешь. И ты знаешь, почему.

— Нет-нет, что вы, — поспешила успокоить полуэльфка. — Я же профессионал. От меня еще никто не уходил.

Он назвался Саджем – не знаю, настоящее ли это имя, – и с презрением уставился на бирюзу, которую предлагали нашему хозяину. Потом вмешался в ход торговли.

Он ничего не мог на это возразить. Она была права: он знал, почему.

— Тогда в чем проблема? — перевел дух Багура.

– Ты действительно хочешь заполучить этот кусок зеленого дерьма? – бесцеремонно спросил Садж у Катабаха.

— Он меня перекупил.

— Отлично, — ответил он. — Мы идем вместе. Мы не можем позволить себе задерживаться здесь — они уже повсюду ищут нас. Я не знаю, что ждет нас внизу, под этим люком. Может быть, там ничего нет; может быть, то, что там есть, опаснее Замятина и его людей. Но у нас нет выбора. Если мы уходим из монастыря, это единственный путь, который открыт для нас.

Оба – и Катабах, и вендийский торговец – воззрились на Саджа с негодованием. Торговец начал кричать:

— Чего?!

Он повернулся к Самдапу и впервые за все это время заговорил с ним:

– Что ты себе позволяешь! Как ты посмел вмешаться в степенную беседу двух почтенных людей! Ты, жалкий голодранец, который в жизни своей не видел настоящей бирюзы!

— Да, мы сошлись на ста кладнях. По-моему, вполне достойная сумма, правда? Вначале он предлагал пятьдесят, но вы уже в каком-то роде мой знакомый, и взять меньше сотни мне совесть не позволила. Правда, ваш конкурент выдвинул дополнительное условие…

— А как ты, Самдап? Ты готов к путешествию?

– Я видел настоящую бирюзу, – возразил Садж как ни в чем не бывало. Оскорбления не подействовали на него. Напротив, с довольным видом он подкрутил свой черный ус и блеснул глазами, похожими на маслины. – А вот ты, почтенный, ничего, кроме кучек зеленого дерьма, и не видал. – Он показал на очень красивую бирюзу очаровательного зеленовато-голубого оттенка, которую пытался приобрести Катабах.

— Какое?!

Мальчик ответил не сразу. Он посмотрел на Кристофера с беспокоящей его серьезностью. С тех пор, как его признали трулку и привезли в Дорже-Ла, никто не обращался с ним как с ребенком. Он быстро пришел в себя после того, что случилось в комнате Чиндамани.

— Вы должны умереть в муках. — Девушка с готовностью предъявила Багуре жуткого вида нож с зазубренным, ржавым лезвием. — Ничего личного, сами понимаете… но работа есть работа.

— Ты не должен называть меня «Самдап», — сказал он наконец. — Мое настоящее имя Дорже Самдап Ринпоче. Ты можешь называть меня Самдап Ринпоче, или, если предпочитаешь, повелитель Самдап. Только очень близкие мне люди могут называть меня просто по имени. Обращаясь ко мне, ты должен следить за своей речью.

Наш хозяин почему-то сразу проникся к этому Саджу полным доверием. Очевидно, один негодяй почуял другого. Сделка сорвалась. Катабах попросту забрал свои кувшины и ушел вместе с Саджем, а вслед им летели проклятия торговца…

Корчмарь, так жарко проклинаемый минуту назад, стал для Багуры самым дорогим человеком на свете. Но за стойкой уже никого не было.

Во взгляде мальчика и тоне его голоса была такая взрослая серьезность, на какую вряд ли способны английские дети его возраста. Кристофер почувствовал, что получил достойный отпор.

Мне стоило бы подойти к местному жители и потолковать с ним касательно Саджа. Возможно, я узнал бы что-нибудь полезное…

Девушка тоже огляделась. Утренняя заря, по-осеннему туманная и серая, сделала из пустой корчмы настоящий склеп: столы в пятнах, пол в костях, балки обросли космами паутины.

— Извините... мой повелитель, — произнес он. — Есть много вещей, которым мне предстоит научиться.

Но я не стал этого делать. Я понимал: если Катабах принял какое-то решение, то отговаривать его невозможно. А судя по поведению моего хозяина, именно это и произошло. Катабах от своего уже не отступится.

— Если вам тут не нравится, можем пойти куда-нибудь в подворотню, — услужливо предложила полуэльфка.

— Не беспокойся, — ответил мальчик. — Я научу тебя. А что касается твоего вопроса, то я не думаю, что у нас осталось много времени.

Садж провел в нашем караване несколько дней. Он рассказывал Катабаху о том, что в джунглях, в пятидневном переходе отсюда, находится старинный, давно заброшенный людьми город.

Кристофер ничего не сказал. Жребий был брошен. Им предстояло спуститься в туннель под гон-кангом. Он нагнулся и правой рукой взялся за кольцо на крышке люка.

– Здешние джунгли – это живое существо, очень древнее, гораздо более старое, чем сам человек, – говорил Садж, таинственно вращая глазами. – Они не любят людей, хотя и вынуждены с нами считаться. Человек приходит в лес, вырубает деревья, он сжигает ветки, строит себе дом… Человек заставляет все живое работать на себя. Джунглям это ненавистно, поэтому когда человек хотя бы на миг перестает расчищать пространство вокруг себя, джунгли сразу же поглощают города и поселения… Это и произошло с тем городом, о котором я веду речь.

— Н-н-не надо, — пролепетал купец, пытаясь отползти назад вместе со стулом.

Люк был тяжелым. Он поднялся медленно и беззвучно.

Катабах слушал Саджа, точно ребенок, которому нянюшка рассказывает новую сказку. Я никогда прежде не видел моего хозяина таким воодушевленным. Обычно Катабах держался так, словно ему открыто нечто таинственное, нечто такое, что непосвященному знать не положено. Он никому не говорил о своих планах, только отдавал самые необходимые приказы.

— Тогда приступим? — обрадовалась девушка, поудобнее перехватывая нож.

А тут, очевидно, он догадывался о близости богатой поживы и ловил каждое слово своего собеседника.

— Не-эт! — Конь из стула вышел плохой, взбрыкнул и опрокинул наездника на спину. Полуэльфка услужливо протянула свободную руку, но Багура шарахнулся и забился под стол. — Я не хочу!

Садж между тем объяснял, что тот заброшенный город был посвящен Черному Младенцу, одному из самых непредсказуемых и богатых богов Вендии. Младенец этот невероятно толст: он весь покрыт жировыми складками.

Девушка ободряюще похлопала по крышке:

Глава 38

— Зато Вузя — хочет!

Больше всего на свете он любит блестящие предметы, безделушки и украшения, особенно женские, которые напоминают ему о тех, что он видел когда-то на груди его матери.

Внизу не было ничего, кроме тьмы — черной, сырой, холодной. Из ямы пахнуло затхлостью: возможно, это была смесь запахов, но воздух, пахнувший снизу, был враждебным и цеплялся за ноздри с мрачным упорством. Чиндамани отвернулась, закашлявшись. Кристофер закрыл шарфом нос и рот. Остальные последовали его примеру.

— Как ты могла пойти на сделку с этим мерзавцем? Почему ты сразу его не убила? — попытался потянуть время купец. Куда делся треклятый корчмарь? И неужто во всем городе нет ни одного пьянчужки, мечтающего промочить горло с утра пораньше?

Золотой божок, изображающий Черного Младенца, находится прямо посреди джунглей, но прикасаться к нему нельзя. Зато сокровищница божества – к услугам любого, кто посмеет запустить туда руку. Мести божка можно не опасаться – он ведь не знает всех драгоценностей, которые ему преподнесли люди за века поклонения. Храбрый человек вполне в состоянии забрать оттуда несколько мешков монет, золотых браслетов, ожерелий, диадем, ограненных камней и унести все это, и Черный Младенец не станет его преследовать. Он попросту не догадается о том, что его обокрали.

— Я пойду вперед, — прошептал Кристофер. — Затем Уильям, затем повелитель Самдап. Затем Чиндамани. Каждый понесет по лампе, и если у кого-то лампа потухнет, он должен немедленно об этом сказать, и мы снова зажжем ее. Старайтесь не шуметь. И захлопните за нами люк.

— Я ж вам не какой-нибудь упырь, — поджала губки красавица. — Я не убиваю, а сообщаю человеку, в чем он повинен, после чего вершу справедливый суд.

Другое дело – стражники на границах Вендии. Все караваны досматриваются, и если кто-то из стражей заподозрит, что чужаки обокрали кого-то из вендийских богов, то караванщикам не поздоровится. Поэтому-то и необходим проводник, необходим вдвойне: сперва – чтобы проводить к святилищу Черного Младенца, потом – чтобы безопасно вывести из Вендии.

Опустив в дыру лампу — большую лампу, которую Чиндамани нашла сбоку от алтаря — Кристофер различил первые ступени деревянной лестницы.

— Но меня? Меня-то за что? Я ж мухи в жизни не обидел!

Когда Катабах поделился со мной своими планами, я пришел в ужас. Катабах только посмеялся над моими страхами. – Мы разбогатеем, – уверял он. – Ты получишь свою долю и проведешь остаток жизни в довольстве, это я могу тебе обещать.

Они медленно начали спускаться. Спустившись, они оказались на три метра под полом гон-канга. Когда Кристофер, Уильям и Самдап оказались внизу, Чиндамани сбросила им свою поклажу и опустила люк.

— А Вузя говорил, что вы у него из-под носа выгодную сделку увели. — Убийца деликатно, кончиками пальцев приподняла угол скатерти.

Я плохо знал Катабаха, хотя тогда мне казалось, что я изучил его уже хорошо!

— Ну так увел же, а не украл! — Купец отполз поглубже. — Это называется здоровая конкуренция! И не стыдно тебе?

Царила полная темнота, превратившаяся в нечто материальное, нечто большее, чем отсутствие света. Казалось, тьма живет, дышит и с каждой минутой становится все сильнее. Тьма поглощала свет ламп, делая его слабым и несущественным. Свет окружал их тусклым ореолом, изрезанным и разрушенным тьмой. Они оказались в маленькой душной комнатке — примерно пять метров на три метра. Кристофер различил силуэты лакированных сундуков и коробок. Рядом с ними стоял огромный, инкрустированный драгоценными камнями трон. Он шагнул к большому ящику, украшенному орнаментом с изображением ярко-красных пионов, и поднял крышку. На мгновение ему показалось, что отбрасываемый лампой свет разлетелся на тысячу осколков. В сундуке лежали рубины, изумруды, бриллианты и аметисты — с такой обыденностью, словно это была галька с пляжа Брайтона.

Перед тем, как отправиться в путь, мы попросили о помощи местную богиню. Садж странным образом сочетал в себе дерзость, доходящую до богоборчества, с самыми странными суевериями. В этом они с Катабахом тоже были похожи. Например, Садж считал, что богиня будет более благосклонна, если обещать ей отказаться от каких-либо благ, обычных для цивилизованного человека.

— За что? — неподдельно изумилась девушка. — Вот если бы я вам из-за угла нож в спину воткнула, это было бы некрасиво. А так — пришла и честно сообщила, что сделка расторгнута.

Кристофер зачерпнул пригоршню камней и растопырил пальцы, чтоб они просочились обратно. Они были холодными на ощупь и странно легкими, словно вся их материальность заключалась в цвете и яркости. Цвета менялись и разлетались в разные стороны, как колибри на лесной поляне, внезапно оказывающиеся на пути солнечного луча.

Сам Садж поклялся в случае успеха с ограблением сокровищницы Черного Младенца никогда не снимать с себя плащ, в котором он выйдет из Вендии. Что до Катабаха, то он обещал не пользоваться услугами рабов и держать у себя в доме только вольнонаемных работников.

— Но я же тебя первый нанял!

Он взял еще пригоршню. Для путешествия им понадобятся деньги. А после окончания путешествия деньги понадобятся для того, чтобы обеспечить Чиндамани и мальчика. Снаружи, в том мире, который Кристофер считал реальным, быть представительницей богини или воплощением Майдари Будды не значило абсолютно ничего.

«Я испытываю странную брезгливость в отношении рабов, – сказал он мне потом, посмеиваясь. – Меня всякий раз передергивает, если кто-то из них случайно дотрагивается до меня. Так что немногого же я себя лишил, поклявшись избавиться от того, что мне и так ненавистно!»

— А он больше предложил. Как вы там говорили? Здоровая конкуренция.

— Ты голоден? — Это был голос стоявшего рядом Самдапа.

В этом был весь Катабах. Садж, по крайней мере, сохранял остатки искренности.

— Конкуренция — это в торговле! — пытался втолковать взопревший купец. — Когда яблоки кучками продают или бороды бреют, две по цене одной!

Кристофер покачал головой.

Мы вышли в путь, и поначалу обстоятельства складывались для нас благоприятно. С каждым днем мы все дальше углублялись в джунгли. В конце концов зеленое море поглотило нас. Насекомые особенно нас донимали, а земля под ногами пружинила, что говорило о близости смертоносных болот.

— Не вижу разницы, — пожала плечами Вирра. — Я тоже продаю свои услуги и, разумеется, хочу выручить за них как можно больше.

— Нет, мой повелитель, — ответил он.

— Ты же аванс взяла!

Но Садж действительно хорошо знал дорогу – в этом он, во всяком случае, нам не лгал. И на пятый день пути перед нами открылось удивительное зрелище. Мы увидели город, весь оплетенный вьющимися растениями.

— Ты испытываешь жажду?

— Ох, хорошо что напомнили! Сейчас верну. — Девушка с готовностью полезла в карман. — Вот, ваши пять, и еще две неустойки. Надеюсь, теперь вы не в обиде?

— Нет.

Тонкие зеленые нити густо обвивали стены и башни, крохотные белые цветочки усеивали их. Все это источало душистый аромат. Воздух казался таким густым, что его можно было замешивать, точно тесто.

Под столом всхлипнули, пониже натянули скатерть и безнадежно вякнули:

— Тогда они тебе не нужны. В наших сумках есть еда: мы не умрем с голоду. Снаружи есть снег: мы не умрем от жажды. Если ты возьмешь их, они станут тяжелой ношей, более тяжелой, чем весь монастырь Дорже-Ла.

— Двести золотых!

От сильного запаха цветов у многих начала нестерпимо болеть голова, но я невольно залюбовался поразительной картиной. Казалось, сама природа выстроила эти дворцы и храмы, возвела эти статуи… Тонкое зеленое плетение не нарушило ни одной из форм, но тщательно повторило их.

Кристофер снова растопырил пальцы, и камни один за другим попадали обратно в ящик. Теперь, по какай-то непонятной для него причине, они стали казаться ему тривиальными, словно это были разноцветные кусочки теста или красные и зеленые леденцы, которые он увидел глазами голодного ребенка. Он захлопнул крышку и снова поднял лампу.

— Простите?

На стенах словно ожили покрывшие их рисунки: среди привычных богов и демонов были ярко раскрашенные мандалы и амулеты в форме цветков лотоса, покрытые изящными буквами. Через определенные интервалы висели маленькие квадратные флажки с изображением крылатого коня, несущего на спине загадочный драгоценный камень; флажки выцвели, обтрепались, покрылись пылью. Повсюду висели толстые паутины, некоторые из них были древними и обтрепанными, как молитвенные флажки, некоторые были свежими.

— Триста! А еще он песок в крупу подмешивает и сахар перед продажей мочит!

Вы можете себе представить изображение вендийской богини, высотой в три человеческих роста? Шестирукая, застывшая в сложной танцевальной позе, с оленятами на раскрытых ладонях, с драгоценным камнем во лбу… И при этом вся она, казалось, была создана из листьев и ветвей – если не считать драгоценности на голове…

Они напрягли слух, стараясь разобрать, нет ли здесь кого-нибудь или чего-нибудь живого, но ничего не услышали. Кристофер начал думать, что все разговоры о страже вряд ли были чем-то большим, чем попыткой отпугнуть потенциальных воров. Но если это так, почему история держалась в таком секрете?

* * *

Это было восхитительно! Я часами бродил по пустынным улицам, где не жил никто, кроме обезьянок с ярко-зелеными мохнатыми мордочками и каких-то крохотных разноцветных птичек, питавшихся нектаром белых цветов. Я позабыл о цели нашего путешествия. Мне хотелось одного – разглядывать чудеса, представшие нам в этом городе.

Напротив двери, через которую они вошли в комнату, был вход в широкий туннель. Очевидно, им давно не пользовались: он был почти полностью затянут толстой и пыльной паутиной.

Какой мужчина не мечтает проснуться от нежного прикосновения к щеке и обнаружить в своей постели прекрасную юную деву? Вот если бы у нее еще взведенного арбалета не было…

— Извините, что снова приходится вас тревожить. — Светловолосая гарпия поерзала на Вузиных ногах, костлявых даже сквозь стеганое одеяло. — Мне, право, очень неловко… но меня опять перекупили.

Купец поспешил отгородиться от дивного видения подушкой, но быстро сообразил, что скоро ее и так аккуратненько положат сверху.

Неожиданно я наткнулся на колодец. Он был полон человеческих черепов. Этих белых шаров было так много, что они заполняли глубокую шахту колодца и даже «выплескивались» на поверхность.

— Сколько этот жмот тебе пообещал?

Страшное зрелище немного отрезвило меня. Я понял, что обитавшие здесь люди, создатели всей это красоты, отнюдь не были так кротки и прекрасны, как могло бы показаться на первый взгляд. Кем были те убитые, чьи черепа нашли успокоение в колодце?

— Триста.