— Товарищи, здесь записаны обязательства всего комбината, значит, каждого из нас. Поэтому, я думаю, что каждый должен поставить свою подпись под этим письмом.

— Верно! Правильно, Николай Ильич! Все подпишем! — раздались со всех сторон голоса.

— Разрешите мне первому подписать, товарищи? — продолжал Савичев. — Но прежде, чем поставить свою подпись, я хотел бы сказать два слова. Я родился и вырос здесь — в станице Магнитной. Сейчас уже нет этой станицы — на ее месте разлился заводской пруд, на берегу которого стоит наш город. Мы называем наш город Магнитогорском. Может быть, это и правильно с точки зрения географии. Но я думаю, что правильнее было бы назвать наш город — городом Сталина. Все, что мы имеем сейчас, все что нас окружает — все это связано с его именем, с его идеями, с его мыслью. Я ставлю свою подпись под письмом товарищу Сталину и обязуюсь со своей бригадой выплавить сверх плана пять тысяч тонн самого дешевого в Советском Союзе чугуна. Вызываю на соревнование бригаду мастера Шатилина.

Савичев быстро взял карандаш и расписался. Потом он оглядел всех присутствующих и встретился глазами с Шатилиным.

— Следующий — мастер Шатилин!

Шатилин подошел к столу:

— Вызов Савичева принимаю. Бригада обязуется кроме того снизить простой печи, что принесет в месяц экономии 15 тысяч рублей.

— Горновой Пащенко! — вызвал Савичев.

Пащенко подошел к столу.

— Обязуюсь со своей бригадой снизить расход руды и агломерата на тонну чугуна на один процент. Дадим государству экономию в месяц 77 тысяч рублен.

— Водопроводчик Извеков!

— Обязуюсь снизить расход воды и удешевить на этом каждую тонну чугуна на 21 копейку.

Так подходили доменщики один за другим к столу, покрытому кумачом, ставили свою подпись и торжественно брали на себя обязательства: экономить кокс, руду, воду, пар, экономить время, экономить деньги, повышать выплавку чугуна…

Савичев подошел к Корнилову и показывает на Извекова:

— Вот человек, уж и до копеек добрался. На обыкновенной воде копейки и рубли экономить научился. 21 копейку — на тонну.

— А почему 21 копейку?

— А это они подсчитали точно, на сколько копеек на тонну чугуна перерасходуют воды, и решили сбросить этот перерасход и выйти, как говорят, в ажуре. — Кто-то из присутствующих напомнил Корнилову его слова о чудесной шкатулке.

— Вот крышечка и открылась, парторг, а?..

Корнилов радостно улыбнулся:

— Это что, крышка только приоткрывается. Увидите: какие еще драгоценности откроем!

Л. Татьяничева

ПРИСЯГА

Стихотворение

В 1942 г., в армейской газете «За родину», была опубликована заметка фронтового корреспондента. В ней рассказывалось о погибшем командире, в планшете которого был найден томик стихов Пушкина.


Был жаркий бой. Земля в разрывах рваных,
И смерть на лица наводила мел.
В бою сразило пулей капитана.
Он, умирая, крикнуть не успел.
Его похоронили на рассвете
На высоте, отбитой у врагов.
В разорванном осколками планшете
Нашли мы томик пушкинских стихов.
Залиты кровью белые страницы,
Но и сквозь кровь, через громаду лет,
У смерти, у бессмертья на границе,
Мы голос твой услышали, поэт.
Твои стихи на битву призывали,
И, сгрудившись у свежего холма,
Мы, как присягу, громко повторяли:
«Да здравствует солнце, да скроется тьма!»



Я. Вохменцев

СТИХИ

ПЕВЕЦ СВОБОДЫ



Когда, припав к душе народной,
Услышал ты глубокий стон, —
Твой ум, живой и благородный,
Был самовластьем возмущен.
Столетья под ярмом тяжелым
Томилась русская страна.
Ты знал, что царским произволом,
Как цепью, скована она.
Как рокот бури отдаленной,
Не умолкал восстаний гул.
И над злодейскою короной
Твой гнев, как молния, сверкнул.
Еще яснее в дни изгнанья
Увидел твой орлиный взор
Отчизны горькие страданья
И рабства дикого позор;
Увидел, как народ унижен,
Хотя и славен и могуч.
Но ты мечтал, чтоб в сумрак хижин
Проник свободы светлый луч.
И, не страшась судьбы опальной,
Сердца людей глаголом жег
Певец России гениальный,
Грядущей вольности пророк.
Твой голос был, как зов набата
Для сыновей родной земли,
Что мрачной площадью Сената
На смерть и каторгу прошли.
Могучий сеятель свободы,
Свершая свой отважный труд,
Ты верил: пронесутся годы —
И злаки чистые взойдут.
Хотя стоял двуглавой тенью
Стервятник злобный над страной, —
Ты знал Руси предназначенье,
Ты верил в свой народ родной.
И вот свершилось. Самовластья
Давно развеян темный прах.
Твои стихи, как гимны счастья,
У всех народов на устах.



НАЧАЛО



Сад за окном гудит метелью,
Сверкает иней на окне.
К тебе в студенческую келью
Явилась муза в тишине.
Горячий воск струили свечи
Среди раскиданных томов.
Ты был то весел и беспечен,
То неподвижен и суров.
И вдруг оставлены в покое
Жуковский, Данте и Дидро.
Ты над зачеркнутой строкою
Грызешь гусиное перо.
Как трудно с буйным сердцем сладить!
Горят зрачки орлиных глаз.
Не в эту ль ночь в твоей тетради
Арист поднялся на Парнас?
Потом твое стихотворенье
Друзья украдкой в город шлют.
Там полудетское творенье
Уже тисненью предают.
Но предсказать была не в силах
Словесность русская пока,
Какое мощное светило
Пробьет лучами облака.
…В лицее — праздник. Строгим лицам
Под стать колонный строгий зал.
Вот имя новое Куницын
С улыбкой гордою назвал.
Выходит юноша, робея,
Затрепетав, читает он.
И зал притихшего лицея
Могучим чувством потрясен.
Как будто настежь створки ставен…
Не в окна, — в сердце хлынул свет.
И встал восторженный Державин
Благословить тебя, поэт.
Твой каждый стих был чист и звонок,
И ум, и страсть пылали в нем.
Взмахнувший крыльями орленок
Себя почувствовал орлом.



БОЛДИНСКАЯ ОСЕНЬ



…Опять от невесты ни слова!
И даже оказии нет.
Тоскует ли там Гончарова,
Как здесь, в карантине, поэт?
Хоть знала б, что Пушкин тревожен
Которые сутки подряд.
Поехать? Проезд невозможен —
Посты на дорогах стоят.
Но ты, сохраняя презренье
К своей беспощадной судьбе,
В работе найдешь наслажденье.
А осень — по нраву тебе.
Пусть скажет скорее Татьяна
Все то, что сказать суждено.
Последние главы романа
Читатели просят давно.
Вот в сказочно-пышных владеньях
Гостей принимает Салтан;
Вот в храм пробирается тенью
Закутанный в плащ Дон-Гуан;
Вот злобная зависть Сальери
Уже превращается в яд…
В труде пролетают недели.
Стихи, как рубины, горят.
Ты любишь бродить вечерами,
Ни с кем не чуждаешься встреч.
Ты любишь сидеть с мужиками
И слушать крестьянскую речь.
На улице встретив поэта,
Рассказывал нищий один,
Что будто поблизости где-то
Уже отменен карантин;
Что где-то в каком-то поместье
Попойкой встречали чуму.
И Пушкин… За редкие вести
Червонца не жалко ему.
А утром взволнованно снова
К перу потянулась рука…
Сверкает граненое слово,
Бежит за строкою строка.
Шумят и толпятся виденья,
Тебя окружая, певец.
И жар твоего вдохновенья
Согреет мильоны сердец.



Д. Захаров

СТИХИ

ЭРЗЕРУМ



Бездушный, чопорный и пестрый —
холодный Невский — позади.
Шлагбаумы и версты, версты
мелькают мимо на пути.
В ямской измучился карете:
дорожной скуки — хуже нет.
И вновь Кавказа вольный ветер
вдыхал взволнованно поэт.
Кавказский конь под ним горячий,
свобода с ним — пускай на миг!
Он в русский стан поспешно скачет,
где доблесть воинов гремит.
Там янычары в беспорядке,
оставив крепость Эрзерум,
знамена кинув, без оглядки
бегут от русских наобум.
Там в рядовом строю солдатском
лишены званья и чинов
герои площади Сенатской
его встречали у шатров.
Бокалы шумно наполняли
друзья, поэта окружив.
Но стынет, стынет пунш в бокале:
печален Пушкин, молчалив.
…И снова — в путь: к гремучим рекам,
к вершинам гор восходит он —
и над Кавказом, как над Веком, —
стоит, сияньем окружен.



ОРЕНБУРГ



По степям оренбургским травы
пугачевский укрыли след.
По дорогам мятежной славы
к Оренбургу
спешит поэт.
На пространстве —
широком, диком —
веют горькие ветерки.
Там летали с казацким гиком
по-над Каспием и Яиком
злые,
огненные клинки.
Там по сытым дворянским поместьям
«шкура вон и долой душа!» —
удалое ходило возмездье,
правый суд
и расправу верша.
Там по всем крепостям царевым
гнев народный
прошел с мечом.
И не зря атаман суровый
назван запросто — Пугачем.
…Слушал в избах поэт подолгу
сказы старых казачек — быль.
…Плыли виселицы по Волге,
и пожаром
метался ковыль.
Сонно пряжу старушка тянет
да нескоро ведет рассказ.
И сдается поэту — няню
будто слышит он
в тихий час.
Вновь, как в детстве,
волнуясь, слушает,
(вьет лучина едучий дым)
и уже — не Пугач с Хлопушею, —
а Добрыня с Бовой пред ним.
…Полночь.
Бродит луна на страже.
Сны бегут от поэта прочь.
Гончаровой Натальей Маша
капитанская
входит дочь…
Пыль дорожная. Долгим думам
нет конца, как дороге степной.
Что-то тянет ямщик угрюмый.
Что он тянет —
ямщик удалой?..
И опять — как всегда виноватый
Гончаровой
покорный взгляд…
В оренбургской степи
закаты —
как казацкая кровь —
горят.



К. Боголюбов

УРАЛЬСКИЙ САМОЦВЕТ

(Главы из повести о Д. Н. Мамине-Сибиряке)

ОПЯТЬ НА УРАЛЕ

1

В окне вагона мелькали леса, перелески, зеленые квадраты озимых, бурые полосы паров. Изредка показывалась деревенька. Серые избы, крытые соломой, подслеповатые окошки. На станциях толпились мужики и бабы в лаптях, в домотканных зипунах. И опять леса… Убогая и бессильная, могучая и обильная, тянулась бесконечными пространствами Русь.

Попутчиком оказался земляк, екатеринбургский промышленник. Человек пожилой, осанистый, но расторопный, бойкий. Седая бородка, в узеньких черных глазках — плутоватая усмешка. Такому не клади пальца в рот — всю руку откусит.

— Как спалось?

— Благодарствуйте. Сон у меня легкий. В дороге я самый счастливый человек: ем да сплю. Только вот денег дорогой порастряс. Одна Москва чего стоила. В Славянском базаре, знать-то, сотни три оставил.

— Полноте! Вам ли скупиться? Об уральских промышленниках не только в России — за границей говорят.

— Славны бубны за горами. Побывал бы, кто говорит, в нашей шкуре — запел бы Лазаря.

— Да ведь слезы-то ваши дешевые! Сегодня убыток — завтра барыш.

— То-то и беда, что барыш мимо рук плывет. Уральское горное дело на ладан дышит. Был я на нижегородской ярмарке прошлый год, так, поверите, плюнул только с досады. Юз своим железом всех наших заводчиков прихлопнул. Всю цену, понимаете ли, сбил. Ему хорошо, конечно, у него, подлеца, пудлинговые печи, у него уголь под током. А мы все за старинку держимся. Вот она и подвела, старинка-то. На южных заводах теперь и производство ширится. А мы столько лет Расею-матушку железом кормили, и вот тебе на — хоть сам железо грызи, И не знаешь, в которую сторону податься. Цены снизить нельзя — потому как прямой убыток. Казна, понятно, не выручит, капиталу запасного нет. Пошли искать компаньонов. Весь Урал теперь акционерами только и держится. На миру, говорится, и смерть красна. Вот они каковы дела-то уральские! А вы говорите: барыш.

Промышленник тяжело вздохнул, вытер пот шелковым платочком и стал развязывать саквояж. Оттуда он вынул бутылку коньяку, балык, банку с икрой и порядочный кусок пирога.

— Ох, горе душам нашим! Нешто закусить. Присаживайтесь за компанию.

Вагоны стучали на стыках. Поезд замедлил ход. Из веселой березовой рощи вынырнули станционные домики.

— Далека наша путь… Говорят, Горнозаводскую строить собираются. Тогда до Екатеринбурга будет рукой подать… Да вы кушайте, молодой человек, не стесняйтесь. Пока, слава богу, живем при своем капитале.

2

По каменистой дороге меж сосняка подвода медленно ползла в гору. Дмитрий Наркисович дышал и не мог надышаться густым смолистым ароматом сосновых лесов.

«И вот они опять, знакомые места!»

Миновали Тагил. Как мало изменился этот крупнейший уральский завод, демидовская вотчина! Восемнадцатым столетием пахнуло от закопченных фабричных корпусов, громыхавших железом. Так же возвышалось над площадью здание заводского правления, ползли бесконечные возы с дровами и углем, и над величественным прудом поднималась Лисья гора с башенкой на вершине. Так же раскинулись домики на Ключах и Тальянке, где обитали потомственные демидовские мастеровые. И все так же на мосту между заводоуправлением и фабрикой сидел слепой нищий. На рудничной работе ему порохом выжгло глаза. Пятнадцатый год сидел старик на одном и том же месте и просил подаяния.

Дорога шла в гору. Вот, наконец, показалась и Нижняя Салда. Подвода заворотила к домам церковного причта. Навстречу вышел отец. Как он изменился! Встретил сына со слезами радости.

— Думал, не дождусь. Болею…

Мать не сводила с своего любимца глаз. Уж очень похудел Митя — одни скулы торчат, глаза сделались точно еще больше, еще чернее. Тужурка на плечах, как на вешалке. Мать подкладывала на тарелку кусок за куском.

— Ешь, поправляйся.

— Ничего, мама, Урал для меня будет лучше всякой лечебницы. Расскажите, как вы живете здесь?

Дела были неважные. Брат Николай оказался неудачником. Бурса морально изуродовала его: человек безвольный, он страдал запоем и нигде не мог устроиться на службу, приходилось ему же еще помогать. Сестра Лиза училась в гимназии. Учился и младший брат Володя. Семья жила бедно.

Но, кроме домашних дел, Дмитрий Наркисович интересовался уральской жизнью, уральской «злобой дня».

Через несколько дней он отправился на фабрику наблюдать «заводское действие».

— Сейчас будут прокатывать рельс, — сказал ему надзиратель.

В глубине фабрики показался яркий свет — это была рельсовая болванка, имевшая форму вяземского пряника. Рабочий быстро катил высокую железную тележку, на платформе которой лежал раскаленный кусок железа, осветивший всю фабрику ослепительным светом. Другой рабочий в это время поднял шест. Тяжело загудела вода, и с глухим ропотом грузно повернулось водяное колесо. Вся фабрика разом вздрогнула, и валы катальной машины начали вращаться все быстрей и быстрей.

Двое рабочих в кожаных передниках с тяжелыми железными клещами в руках встали на противоположных концах катальной машины. Тележка с болванкой подкатилась к машине, и вяземский пряник точно сам собой нырнул в ближайшее отверстие между валами.

Это была поистине артистическая работа уральских мастеров, требовавшая исключительной ловкости и силы.

Рабочие подхватывали красную, все удлинявшуюся полосу железа, и она, как игрушка, мелькала в их руках. Просто не хотелось верить, что эта игрушка весила двенадцать пудов и что в десяти шагах от нее сильно жгло и палило лицо.

— Ну, что? Хороша работа? — спросил надзиратель.

Со смешанным чувством удивления и грусти вышел Мамин из этого пекла. Вдруг в обычный заводской шум ворвался страшный нечеловеческий крик.

Дмитрий Наркисович бросился в катальную. Толпа рабочих молча обступила лежавшего на полу у катальной машины молодого парня, который стонал и ползал по чугунному полу, волоча за собой ногу, перебитую рельсом. Кровь сильно сочилась из раны, лицо было бледно, в глазах ужас.

— Ой, смертынька моя… братцы, — стонал раздавленный раздирающим душу голосом.

— Доктора! — закричал Дмитрий Наркисович. — Бегите сейчас же за доктором!

Несколько человек кинулись к выходу. В это время в дверях фабрики появился господин с толстым красным лицом и вытаращенными глазами. Он размахивал руками и кричал на всю катальную.

— А, шорт взял!.. Сукина сына… Швин… Канайль… Кто раздавиль? Где раздавиль?

Рабочие хмуро расступились, снимая шляпы. Это был заводский управитель.

Дмитрий Наркисович машинально прошел в дальний конец фабрики, где стояли домны, и опустился на низенькую скамеечку, у стены какого-то кирпичного строения. За стеной разговаривали двое рабочих.

— Степку-то, слышь, ладно давануло.

— У нас, почитай, кажну неделю кого-нибудь срежет у машины.

«Вот она, уральская злоба дня», — с тоской подумал Дмитрий Наркисович.

Бесконечный роман из уральской жизни пополнялся живыми наблюдениями. Нужно было долго прожить вдали от родины, чтобы выяснить, чем отличалась жизнь уральского населения. За внешними формами выступало глубокое внутреннее содержание.

3

Светлое июльское утро. Край солнца выглядывает из-за зубчатой линии леса, а в низких местах стоит еще ночная сырость. На траве дрожат капельки росы. Охотник в болотных сибирских сапогах пробирается по дороге мимо глубоких шурфов в сторону выработки, где добывают золотоносный песок. Охотника тянет на прииск посмотреть, как работают у вашгерда, как живут приисковые артели. Его уже здесь знают.

— Иди в выработку — лопатка и на твою долю найдется…

— Отдохни, Никита! Покурим, — говорит охотник.

Никита бросает кайло и садится рядом. Они набивают из кисета трубки и беседуют.

— Прежде, когда за барином жили, бывало, как погонят мужиков на прииски, так бабы коровами ревели. Потому, известно, каторжная наша приисковая жизнь. Ну, а тут, как объявили волю да зачали по заводам рабочих сбавлять, — где робило сорок человек, теперь ставят тридцать, а то и двадцать, — вот мы тут и ухватились за прииски обеими руками… Все-таки с голоду не помрешь. Прежде один мужик маялся на прииске да принимал битву, а теперь всей семьей страдуют… И выходит, что наша-то мужицкая воля поравнялась, прямо сказать, с волчьей! Много через это самое золото, барин, наших мужицких слез льется. Вон погляди: бабы в брюхе еще тащат робят на прииски, да так и пойдет с самого первого дня, как колесо: в зыбке старатель комаров кормит, потом, чуть подрос, садись на тележку, вози пески, а потом становись к грохоту или полезай в выработку. Еще мужику туды-сюды, оно и тяжело, а все мужик — мужик и есть, а вот бабам, тем, пожалуй, и вовсе невмоготу эти самые прииски.

Никита снова берется за кайло, а охотник идет дальше. Он вынимает записную книжку и быстрым бисерным почерком записывает в нее все, что слышал и видел.

Домой приходит усталый. Ночью сидит над рукописью. Из темноты выплывает рябое лицо Никиты, покрытое крупными каплями пота. Мутная лужа на дне выработки. На краю лужи узелок с краюхой черствого ржаного хлеба — завтрак, обед и ужин. По деревянному жолобу ровной струей льется на песок вода, моет золото…

4

Побывал Дмитрий Наркисович и в Нижнем Тагиле. Он пытался здесь устроиться на работу, но ничего не вышло — спроса на интеллигентный труд не было. Тогда он решил взяться за репетиторство. В Тагиле же накупил учебников и принялся повторять семинарские азы: грамматику русского языка, арифметику, алгебру.

Но главное в этих поездках заключалось в новых знакомствах. Он часами ходил по улицам Тагила, и каждый кусок картины могучего уральского завода вызывал отклик в его душе. Здесь перед ним было живое воплощение народного труда и богатств Урала.

Здесь же он познакомился с Дмитрием Петровичем Шориным. Его небольшой домик представлял из себя настоящую коллекцию. У него в виде редкостей оказались два эскиза Айвазовского, работы Брюллова и местных художников-иконописцев. Сам Дмитрий Петрович несколько раз бывал в Петербурге и хорошо знал Эрмитаж. Но главную гордость хозяина составляли витрины с уральскими камнями.

Дмитрий Петрович происходил из старых демидовских служащих. Один из его родственников был в числе «заграничных». Так называли детей крепостных, которым Николай Демидов дал образование за границей. Все они получили высшее образование в лучших институтах Европы. Но меценат умер, когда крепостные инженеры возвратились в Тагил. Здесь они попали в лапы грубого и безжалостного крепостного начальства. «Заграничным» сразу дали понять, что они прежде всего крепостные. Инженеров поставили конторщиками, строптивых отправили «в гору» на рудничную работу. «Заграничные» кончили плохо: кто самоубийством, кто сумасшествием. В этой истории отразился весь ужас крепостного права.

В лице Дмитрия Петровича Мамин нашел родную душу. Он также оказался горячим патриотом Урала и рассказывал гостю о том, какие богатства таятся в его недрах.

— Видите вон ту гору? Это Высокая. В ней миллионы пудов железной руды. Да еще медный рудник. Ведь это неисчислимое сокровище! А как еще мало сделано для того, чтобы использовать его.

— Глядя на картину Тагила, — отвечал Мамин, — я каждый раз думаю, что, вероятно, уже недалеко то время, когда этот завод сделается русским Бирмингамом и, при дружном содействии других уральских заводов, не только вытеснит с русских рынков привозное железо до последнего фунта, но еще вступит в промышленную борьбу на всемирном рынке с английскими и американскими заводами.

5

Семью Маминых постигло страшное горе: скончался Наркис Матвеевич. Особенно тяжело переживал эту потерю Дмитрий Наркисович: отец для него служил олицетворением душевного благородства, доброты и заботы.

После похорон собрали семейный совет. Что делать дальше? Оставаться в Салде или ехать в другое место? Все зависело от того, найдет или нет Митя работу. В Салде, в Тагиле рассчитывать на это не приходилось. Оставался Екатеринбург.

В сущности говоря Дмитрий Наркисович остался единственной опорой семьи. Он оказался горячо любящим сыном и братом. Целиком взял он на себя заботы об устройстве семьи, хотя у самого надежды на будущее были смутными.

Переехали в Екатеринбург. Поселились сначала в доме на Большой Вознесенской, потом перебрались в дом Черепанова на Офицерской улице.

С работой попрежнему дело обстояло плохо. Устроиться на службу не удавалось. Придет в учреждение, документы подаст…

— Так вы не окончивший студент?

И в голосе — лед.

— Зайдите как-нибудь… Хотя ничего определенного обещать не можем.

Заходить было бесполезно. Диплом решал все. Но учиться — значило бросить семью на произвол судьбы. На это Дмитрий Наркисович никогда бы не пошел. Зато удалось приобрести несколько частных уроков. Очень скоро за Маминым упрочилась слава лучшего репетитора в Екатеринбурге. Репетиторство давало гроши и на эти гроши приходилось жить впятером.

Николай Наркисович пробавлялся случайным заработком, чаще всего он брал работу у местных благочинных. От него Дмитрий Наркисович узнал много историй из жизни городского и сельского духовенства.

Семья настолько нуждалась, что Николай Наркисович, по поручению брата, каждую субботу ходил в ломбард закладывать его часы или выкупать их, притом всегда по одной и той же таксе — за шесть рублей.

И все-таки Дмитрий Наркисович не оставлял литературного труда. Он работал каждый день, буквально не разгибая спины. Роман, задуманный им еще в Петербурге, назывался сейчас «Каменный пояс». Первоначально он носил название «Семья Бахаревых». И в том и в другом варианте мысли о народе не покидали автора. Лучшие из его героев думали о народе, о его судьбе, о том, как изменить его тяжкую участь. Каменный пояс — это древнее название Урала.

На горе, в центре города, возвышался Харитоновский дворец. Дмитрий Наркисович подолгу любовался красивым зданием, высокими стройными колоннами, громадной триумфальной аркой каменных ворот, бельведером и чудесным ансамблем надворных построек и простиравшегося за домом сада. Благо, квартира была недалеко и отсюда к тому же открывалась панорама города и городского пруда.

Старичок-сторож сидел на скамейке у ворот.

— Где хозяева-то?

— Уехали хозяева.

Перед ним был живой свидетель истории харитоновского дома. Другой старичок, екатеринбургский старожил Погодаев рассказывал Дмитрию Наркисовичу о Зотовых, Рязановых, Баландиных, Нуровых, Казанцевых — об этих династиях уральских промышленников, о «золотом веке» в истории Екатеринбурга, когда миллионы текли в руки местных богачей, когда лошадей мыли шампанским и улицы устилали коврами для потехи одуревших от вина и удачи екатеринбургских купцов.

Старичок-капельмейстер Мещерский, доживший до девяноста лет, рассказывал Дмитрию Наркисовичу о Зотове, генерале Глинке:

— Как-то у Тита Поликарпыча играли. Он стоит на балконе, а мы в саду играем… Любил русские песни Тит Поликарпыч и за каждую песню бросал с балкона оркестру по сотенной… А Глинка?.. Развеселится — и курьеров сейчас в Богословск и Златоуст, где были свои военные оркестры. Ну, на тройках и мчат музыку, куда велит Глинка. Танцовали тогда мазурку часов до шести… Музыканты в обморок падали, а бал с девяти часов вечера до девяти утра…

Из этих воспоминаний слагались картины уральской старины. Дмитрий Наркисович старался осмыслить историческое прошлое, ибо «прошлое, — говорил он, — чревато будущим». Старался понять пути развития народной жизни. То, что он видел перед собой, заставляло глубоко задуматься над переменами, происходившими в жизни родного края.

— Реформа произвела коренной и глубокий перелом в основаниях всей русской жизни, — говорил он. — На смену крепостному праву пришла новая страшная сила — капитал. Его рука заграбастала не только естественные богатства края, но стремится забрать в свои руки труд всего населения. Что принесет с собой этот новый период в истории Урала? Может быть, еще худшие страдания принесет он народу?

6

Над Ирбитом серебряная февральская ночь. Морозное небо вызвездило. Под полозьями звонко скрипит снег. Колокольцы заливаются под дугой. Кошева, ныряя на ухабах, мчится вдоль улиц Ирбита.

Лавки уже закрыты, но площадь в центре города забита возами с товарами, так что нет свободного места. Днем и ночью ползут сюда обозы, вихрем летят бешеные тройки с пьяным гиканьем, с песнями. Из Москвы и Читы, из Лондона и Парижа, из Персии и Китая — со всех сторон съехались сюда, в этот незаметный уездный городок купцы и промышленники, фабриканты и торговцы пушниной и хлебом. Здесь заключаются миллионные сделки. Шумит, гремит на всю Россию Ирбитская ярмарка.

— В «Биржевую»!

В окнах сквозь ледяные узоры мелькают фигуры гостей. Из дверей вырываются белые клубы пара. Откуда-то доносятся звуки визгливой музыки и обрывки пьяной песни.

Лестница, устланная коврами, ведет в самое пекло. В зале, уставленном столиками, сидят и выпивают коммерческие тузы, дельцы с именами и без имен. Любители половить рыбку в мутной воде. Шабаш хищников.

— Шире бери… Валяй! — орет во всю глотку купчик с лицом, опухшим от ярмарочного разгула. Два лакея держат его под руки.

На эстраде полупьяные и полуголые арфистки поют надсаженными голосами:



Ах ты, береза,
Ты, моя береза…



— Привел господь, в шестьдесят первый раз приехал на Ирбит, — благочестиво говорит седобородый купчина, попивая горячий чай.

Толпа напоминает ликующую шайку разбойников. Казалось, вся эта страшная сила прилаженных к делу капиталов бурлит, как вода в котле, и вот-вот разорвет котел и опустошительным потоком разольется по всей стране.

С той же мыслью о власти капитала, пришедшей на смену власти помещика, наблюдал молодой писатель и жизнь деревни. Не раз ездил он к своему двоюродному брату Луканину в Бобровку. И здесь видел он, что деревня превратилась в арену борьбы противоположных интересов.

— Привести бы сюда народников да ткнуть их носом, — говорил он, — вот она, ваша деревенская идиллия. Нет ее и не будет.

Побывал он и в Ревде и в Кыштымских заводах. Повидал разоренные башкирские деревни, тихо и покорно вымиравшие. После этих поездок с новой энергией садился он за письменный стол и снова безустали писал. Большая часть написанного представляла заготовки впрок. Он строго относился к себе и не торопился печатать.

— Я неудач не боюсь. Я буду работать еще годы, пока не добьюсь своего. Я должен сказать правду об Урале, о людях Урала. Какой здесь удивительный народ! Типов не оберешься. Бери кисть и пиши.

Целыми днями бродил он по окрестностям города с ружьем за плечами и записной книжкой в кармане. Не за полевой и не за боровой дичью он охотился, а за бывалыми и интересными людьми.

Однажды шел он вырубкой, густо поросшей березняком, и думал о том, что с этим деревом связано предание: куда шел русский человек, туда, как живое, шло за ним «белое дерево». Думал и о том, как бессмысленно и бесхозяйственно истребляются леса. В то время как на Юге знают только минеральное топливо, на Урале еще губят лесное богатство.

Солнце спустилось за горизонт, и небо стало глубоким и синим. Предстояла ночевка в лесу.

Вдруг мертвую тишину прорезал звук человеческого голоса. Мамин пошел на голос. Вскоре послышался собачий лай, переливы гармоники и уральская песня.

Лес точно раздвинулся, и перед глазами раскинулся лог. На всем пространстве его горели огни костров и стояло несколько старательских балаганов.

Перед одним из балаганов стоял высокий седой старик в белой холщевой рубахе. Это оказался висимский знакомец.

— Здорово, Хома!

Старик поглядел внимательно и сказал так, как будто они вчера только расстались.

— Здоровы булы… Як же вас занесло у нашу сторону?