Когда в феврале 1923 г. была официально открыта Погребальная Камера Тутанхамона, британский египтолог Артур Уэйгалл терпеливо стоял под лучами палящего солнца у входа. Рядом толпились восхищенные туристы и газетные репортеры. Все стремились узнать, что таится внутри крохотной подземной гробницы и что предстанет ослепленному темнотой взору, истомленному любопытством. Уэйгалл, представлявший «Дейли Мейл» в качестве официального корреспондента-египтолога, к сожалению, не удостоился избрания в число участников исторического события, первыми вошедших в камеру.

Однако на торжественный акт вскрытия усыпальницы Уэйгалла привели и сугубо личные интересы, ибо он описывал связанные с гробницей события с момента ее открытия и сумел рассказать даже о самых ранних этапах ее изучения. Так складывалась книга, которую заказал ему издатель, Торнтон Баттеруорт из Лондона. Она вышла в свет осенью того же года под названием «Тутанхамон и другие эссе». Примерно в это же время на книжных полках появилась «официальная» версия событий, написанная Говардом Картером в соавторстве с Артуром С. Мэйсом. Подобная ситуация, должно быть, привела Картера в бешенство, поскольку Уэйгалл стал для него презренным соперником, с которым он не захотел бы иметь дела ни при каких обстоятельствах. Главная причина вражды этих двух исследователей коренилась в том, что Уэйгалл возражал против договора, который заключили Картер и Карнарвон с лондонской «Таймс», предоставив ей исключительное право на публикацию своих материалов. Из писем, которые весной того года адресовал Картеру Уэйгалл (см. главу 13), становится ясно, что, по мнению последнего, этот договор нарушал право египетского народа первым узнавать самые свежие новости, касающиеся величайшего археологического открытия, которое когда-либо было сделано в их стране.

Как и следовало ожидать, именно Картеру удалось сделать захватывающее дух описание первого для него самого и Карнарвона посещения Вестибюля, а также их грандиозного входа в Погребальную Камеру, завладевшего воображением широкой публики и убедившего ее, что книга, написанная Картером, немедленно станет классикой. С другой стороны, труд Уэйгалла продавался достаточно хорошо, но интерес к нему постепенно угасал, пока не угас окончательно. Несмотря на явную попытку подзаработать на открытии гробницы Тутанхамона, ибо книгу продавали как в Англии, так и за границей, «Тутанхамон и другие эссе» Уэйгалла не стоит считать простым пересказом чужих мнений об открытии давно почившего египетского фараона.

К тому времени Уэйгалл уже написал пользовавшуюся большим успехом книгу «Жизнь и эпоха Эхнатона», впервые опубликованную в 1910 г.[466] Этот труд был столь популярен, что только за двенадцать последующих лет вышло три его исправленных переиздания, четвертое же появилось вскоре после открытия гробницы Тутанхамона. Уэйгалл был выдающимся знатоком Амарнского периода, проведшим в молодости немало времени в Египте в обществе одного из первых британских археологов — Уильяма М. Флиндерса Петри. Более того, в 1905 г. Уэйгалл занимал пост главного инспектора древностей Верхнего Египта и работал над очисткой нетронутых гробниц Йуйе и Туйе, дедушки и бабушки Эхнатона. Кроме Уэйгалла, в раскопках принимали участие его друг и земляк Джеймс Квибелл, американский миллионер и спонсор Теодор Дэвис и юный

Говард Картер. Оставив пост инспектора древностей Северного Египта, Уэйгалл какое-то время сохранял за собой право делать наброски находок, во множестве извлекаемых из гробниц. Благодаря приобретенному в процессе работы в этих гробницах опыту, Картер через семнадцать лет смог обнаружить последнее место упокоения Тутанхамона.

В книге Уэйгалла «Тутанхамон и другие эссе» в очень приятной манере повествуется о целом ряде поражающих воображение и будоражащих мысль артефактов. Кроме подробного отчета об открытии гробницы, что поведали очевидцы — Карнарвон и другие члены его команды, — в книгу вошли и значительно менее ортодоксальные материалы. Например, после безвременной кончины лорда, последовавшей в апреле 1923 г., появилась глава о сенсационных случаях, служащих примером сверхъестественных последствий, кои ждут нарушителей покоя древнего царства смерти, а также цитаты из многочисленных найденных в египетской гробнице надписей, угрожающих проклятиями грабителям.

Кроме того, в книге Уэйгалла содержался вполне достоверный рассказ об эпохе и жизни Тутанхамона — мальчика-царя, оказавшегося в пучине событий, порожденных Амарнской ересью. Но автор книги пошел дальше: описав приход Эхнатона к власти, он стал превозносить достоинства непостижимого аморфного Атона, используя выражения древнего канона «богослужения в честь истинного Бога, почти такого же, каким мы представляем Его теперь».[467] Уэйгалл привлек внимание к сверхъестественному сходству, существующему между 103-м Псалмом и так называемым «Гимном Атону», одой всемогущему солнечному диску, о которой часто говорят, что ее якобы сочинил сам Эхнатон. По мнению Уэйгалла, эта ода послужила «несомненным первоисточником нашего 103-го Псалма, представляющего собой еврейский вариант иероглифической надписи, многие строки которой воспроизводятся почти дословно».[468]

Уэйгалл о Манефоне

Кроме того, в книге «Тутанхамон и другие эссе» отразились представления Уэйгалла о жизни Моисея и эпохе Исхода. Наконец, Уэйгалл щедро черпал факты из письменных источников, восходящих к Манефону из Себени-та, бывшему египетским писцом и жрецом храма в Гелиополе в Нижнем Египте, которому приписывается не менее восьми книг, написанных между 280 и 250 гг. до н. э. на родном для него греческом языке.[469] Среди них была и история Египта, дополненная хрониками царей и созданная по поручению Птолемея II Филадельфского, основателя известной Александрийской библиотеки. Но ныне этой книги, озаглавленной некогда «Aegyptiaca» («Эгиптиака»), или «Египетская история», не существует. Фрагменты истории Манефона, видимо, сохранились в труде «Иосиф Флавий против Апиона», или «Contra Apionem», написанном Иосифом Флавием (ок. 37–97 гг. н. э.), еврейским писателем, ставшим свидетелем, а затем летописцем некоторых из важнейших событий еврейской истории. Он известен как автор двух наиболее полных исторических сводов — «Истории иудейской войны» (ок. 75 г. н. э.) и «Иудейских древностей» (ок. 93 г. н. э.).

«Contra Apionem» — это своего рода литературная полемика, направленная против греко-египетских и греко-римских писателей, не гнушавшихся компиляций при создании трудов, казавшихся Иосифу Флавию исполненными не просто вульгарной, но унизительной лжи, отравившей пересказы истории еврейского народа. Как видно из названия, самые едкие критические нападки должны были уязвить Апиона, греческого филолога, жившего в Александрии Египетской ок. 38 г. н. э. Но несравненно более известным и важным писателем, вызвавшим негодование Иосифа Флавия, оказался Манефон, который, как мы вскоре увидим, писал, что евреи произошли от прокаженных. Уэйгалл считает, что его коллеги-египтологи неизменно игнорировали эти отрывочные свидетельства «как нечто легендарное и фантастическое»; однако, по его мнению, эти свидетельства являются «совершенно точным изложением событий в Тель эль-Амарне, какими их увидела враждебная сторона».[470] Итак, в чем же именно сообщение Мане-фона о жизни Моисея не согласуется с Библией?

Сообщение Манефона

Манефон начинает свое сообщение с предисловия о фараоне по имени Аменофис (т. е. Аменхотеп IV, или Эхнатон), который, желая увидеть богов, «чего сподобился Ор, один из его предков в сем царстве, желавший сего прежде него»,[471] испросил совета у своего тезки Аменофиса, сына Паписа, мудрого мужа, наделенного «веденьем будущего».[472] Выслушав просьбу царя, Аменофис сказал непреклонно, что есть лишь единственный путь к достижению желаемой цели — изгнание из царства всех «прокаженных» и «нечистых людей».[473] И вот около 80 тысяч нечистых были собраны отовсюду и направлены в каменоломню, «что на восточном берегу Нила», где они трудились в отдалении от прочих жителей Египта.[474] В их числе было «несколько ученых жрецов, оскверненных проказой».[475]

Хотя Аменофис, сын Паписа, сам разъяснил, как исполнить мечту фараона, но сам же и впал в беспокойство, уразумев, что свершается по повеленью его. Манефон пишет:


«Аменофис, мудрый муж и пророк, испугался, что боги исполнятся гнева на него самого и царя, если окажется, что было жестоким обращение с ними» [т. е. с мудрыми жрецами].[476]


Осознав последствия своих слов, он предсказал, что «некий народ явится, чтобы помочь этим нечистым страдальцам», которые поднимут восстание, свергнут царя и будут владеть царством тринадцать лет.[477] Будучи не в силах нанести визит к царю, во время которого ему пришлось бы сообщить суть грядущих перемен, Аменофис записал свои пророчества, а затем покончил собой.

Узнав о смерти своего тезки и об оставленных им предсказаниях, царь Аменофис решил, что ему следует смягчить несправедливость кары, постигшей «прокаженных» и «нечистых людей». Они молили царя позволить им поселиться в пустынном городе Аварисе, где в былые времена жили гиксосы и где с глубокой древности поклонялись Тифону (т. е. Сету),[478] — и царь милостиво согласился исполнить их просьбу. Возможно, здесь уместно будет напомнить, что в указанном месте располагался также Пи-Рамесс и библейский город запасов Раамсес, который Манфред Битак и другие исследователи идентифицировали с Тель эд-Даб» а, расположенным в восточной части Дельты.

Заняв город, «прокаженные» и «нечистые люди» воспользовались Аварисом как плацдармом для организации восстания и сами избрали лидера «из жрецов города Гелиополя».[479] Его звали Осарсиф, или Осарсеф.[480] Народ присягнул ему на верность, а он издал новые законы, которые «во многом противоречили обычаям Египта». Он повелел народу «не поклоняться египетским богам», «отречься от любых священных животных, которые были у него в величайшем почете, убить и истребить их всех». Более того, он приказал, чтобы люди «не заключали союз ни с кем, кто не участвовал в их заговоре».[481]

Вслед за этим Осарсиф, жрец из Гелиополя, обратился с речью к «нечистым людям», заявив, что им не следует более работать в каменоломнях. Вместо этого они должны обнести город стенами и приготовиться к войне с царем Аменофисом. Затем Осарсиф вступил в союз с «другими жрецами и теми, кто был осквернен вместе с ними» и отправил послов в Иерусалим в надежде, что они смогут убедить «пастухов», т. е. гиксосов, поддержать их начинания. Несколько ранее Иосиф подробно изложил в «Contra Apionem»[482] рассказ Манефона об изгнании гиксосов при царе Туммосе, или Амосе, — имеется в виду Яхмос, правивший ок. 1575–1550 гг. до н. э., — и сообщил, что, вернувшись в Сирию, т. е. Ханаан, гиксосы построили город Иерусалим. Это сообщение противоречит тому факту, что ветхозаветный Иерусалим обрел значение не ранее эпохи объединенного царства во главе с Давидом и Соломоном, как о том сообщают исторические предания Израиля, т. е. через многие столетия, прошедшие со времен Моисея. В благодарность за поддержку Осарсиф обещал пастухам город Аварис, который они, изгнанные из Египта, вынуждены были оставить за несколько поколений до этого.

Приняв предложение, 200 тысяч гиксосов двинулись на помощь Осарсифу. Вместе они захватили Египет. Аменофис, собрав сначала в городе Мемфисе всех священных животных, среди которых, возможно, уже отыскался бык Апис,[483] затем бежал с пятилетним сыном Сетом и тремястами тысячами самых отважных и «влюбленных в брань» воинов в Эфиопию, где правил царь, который «почел за честь» принять Осарсифа.[484] Как было обещано, Аварис вернули гиксосам. Однако народ Иерусалима, объединившись с «нечистыми египтянами», проявил жестокость в обращении с жителями Египта:


«те, кто видел, как они покоряли вышеупомянутую страну [т. е. Египет], и ужасающую злобу, в коей они были повинны, думали, что творится нечто небывалое по своей жестокости; ибо они не просто жгли города и деревни, но не успокаивались, пока не доходили до святотатства, сокрушив идолов и богов, зажарив тех священных животных, в честь коих прежде совершались богослужения. Они требовали, чтобы эти животные были казнены или забиты самими жрецами и предсказателями, которых, раздев догола, изгоняли из страны. Говорили также, что жрец, определивший их политику и законы, был уроженцем Гелиополя; что нарекли его Осарсифом в честь Осириса, — так именуют бога, почитавшегося в Гелиополе; и что, когда Осарсифа вынудили примкнуть к этим людям, он изменил свое имя и стал называться Моисеем».[485]


После тринадцати лет, проведенных в изгнании, Аменофис вновь собрал свою армию и с помощью второй армии, которую привел его сын, Рамсес (прежде «Сет, которого также называли Рамессом в честь его отца Рамсеса»[486]), вступил в «бой с пастухами и нечистыми людьми, и разгромили их, и избил великое множество их, и преследовал их до границ Сирии».[487]

Такой, отмечает Уэйгалл, предстает история в труде Манефона «Aegyptiaca». По мнению Уэйгалла, тринадцатилетнее правление Осарсифа-Моисея почти бесспорно соответствует «тринадцатилетней ереси Атона в Тель эль-Амарне».[488] Исследователь утверждает:


«80 тысяч нечистых людей, надо полагать, стали еретиками, поклонявшимися Атону. Их изгнание в каменоломни на восточном берегу Нила исторически вполне соответствует направлению переноса Эхнатоном столицы [sic] из Фив в Тель эль-Амарну».[489]


Уэйгалл высказывает вполне справедливое мнение: поскольку Хоремхеб задним числом соотносит свое воцарение со смертью Аменхотепа III, становится ясно, почему Манефону казалось, что все эти события произошли во время правления одного царя, Аменофиса (Эхнатона), царствование коего вытеснило эпоху его отца — Аменхотепа III. Другими словами, некоторые из описанных Манефоном событий можно признать исторически достоверными, но разворачивались они в течение весьма длительного периода, начавшегося в последние годы правления Аменхотепа III и увенчавшегося деяниями Хоремхеба, который, по мнению Уэйгалла, и был фараоном, изгнавшим из Египта «прокаженных», «нечистых людей» и «пастухов».[490]

Учитывая, что во главе «нечистых людей» и азиатского народа стоял египетский жрец из Гелиополя по имени Моисей, Уэйгалл предположил, что этот жрец родился в царствование Аменхотепа III и что, подобно Моисею из библейского предания, «он бежал в землю Мадиамскую в царствование Эхнатона».[491] Исследователь, таким образом, полагает, что фараоном, при котором Моисей вернулся в Египет и организовал Исход порабощенного населения, был Тутанхамон.[492]

Хотя это заключение вполне согласуется с библейским преданием, которое в целом совсем иначе описывает жизнь и эпоху Моисея, нам не следует вырывать слова Уэйгалла из контекста. Он сам свидетельствовал, что в 1923 г. египтологи и библеисты придерживались мнения, что Фараоном, начавшим притеснения евреев, был Рамсес II, а спровоцировавшим Исход — Мернептах. Чтобы разоблачить это устойчивое заблуждение, Уэйгалл, свидетельствуя о неправдоподобии общепринятой точки зрения, указывал на слабые места в библейской хронологии. Например, он отмечал тот факт, что в Третьей книге Царств говорится о строительстве Иерусалимского храма, которое якобы началось спустя 480 лет после Исхода (3 Цар. 6:1), и доказывал, что здесь кроется ошибка.[493] Уэйгалл приводит также цитату из шестой главы Первой книги Паралипоменон, в которой говорится о числе поколений, сменившихся от времен Исхода до века царя Давида (фактически 11 или 12), и на этом основании относит дату Исхода примерно к 1360–1330 гг. до н. э., что почти совпадает с царствованием Тутанхамона.[494]

Поиски

Уэйгалл считает, что Амарнские письма (корпус документов, обнаруженных на глиняных клинописных табличках, извлеченных в 1887 г. из-под земли сельскими жителями, копавшими землю на месте Тель эль-Амарны) свидетельствуют, что в конце царствования Эхнатона жители Сирии и Ханаана, а особенно представители племени хабиру (в египетских надписях фигурирующие как «апиру»), подняли восстание против царей, признававших над собой власть Египта. Хабиру принадлежали к ближневосточному сообществу народов и происходили преимущественно от западносемитских племен, которые, чтобы не обречь себя на нищету, покидали дома и предлагали свои услуги благожелательно настроенным к ним состоятельным гражданам из соседних городов-государств. Хабиру отправлялись за тысячи километров, чтобы найти работу, которая позволяла бы им не только служить за пропитание, крышу над головой и минимальные удобства, но и заработать хоть немного. Однако другая группа хабиру/апиру происходила от племен семитов-воинов. Свирепые наемники, они готовы были целыми армиями поступать на службу к любому из мелких правителей, лишь бы тот платил больше прочих. Они не отличались постоянством и никому не были преданы. Известны случаи, когда в пылу сражения они вдруг переходили на сторону противника.

Уэйгалл указывает, что в царствование Эхнатона и последующих царей Амарнского периода большие группы наемников племени хабиру/апиру бились на стороне правивших по соседству ханаанских царей, таких, как Абди-аширта и Лабайа, во главе с которыми они разграбили и сожгли многие крепости и опустошили все в округе. Более того, есть веские причины считать название «хабиру/апиру» синонимом термина «евреи» — так египтяне и филистимляне именовали сынов Израилевых в Ветхом Завете, используя, по всей видимости, уничижительное выражение.

На данном этапе теории, связывающие хабиру/апиру с завоеванием Ханаана и формированием еврейского этноса, признаны бездоказательными, тем более что вопрос об этногенезе и культурных истоках этих народов оказался куда более сложным, чем это могло показаться в 1923 г.[495] Попытка соотнести завоевание Ханаана с определенной исторической эпохой была весьма смелым предприятием для своего времени. Уэйгалл прекрасно понимал, что совершенная им радикальная переоценка истории Исхода окажет глубокое влияние на понимание Библии в целом, и отмечал по этому поводу:


«Нет надобности объяснять, сколь широкий простор для мысли открывается вследствие высказанного предположения, что Моисей жил во времена, когда процветала ересь поклонения Атону; ибо читатель сразу же поймет, каким образом монотеизм евреев связан с самым древним из известных монотеизмом египтян. Вот предмет, заслуживающий самого полного изучения».[496]


Никому до Уэйгалла не удавалось сделать для нас столь очевидным тот факт, что между веком Эхнатона и библейским преданием существует непосредственная связь.[497] Впрочем, Уэйгалл был не единственным ученым, разрабатывавшим эту тему в 1923 г., ибо именно в это время увидела свет работа сэра Эдгара Уоллиса Баджа «Тутанхамон: культы Амона и Атона и египетский монотеизм».

Опровержение, высказанное Баджем

Вскоре после открытия гробницы Тутанхамона хранитель египетских и ассирийских древностей Британского музея Бадж заручился поддержкой лорда Карнарвона, благословившего его на написание книги, в которой были бы собраны все известные факты, касающиеся Тутанхамона и его эпохи. В книге, как было условлено, Бадж должен был высказать свое мнение о возможности связи между Амарнским периодом, историей Моисея и Исходом из Египта. В отличие от Уэйгалла, Бадж не был сторонником гипотезы, что эта связь действительно существовала. Его критика, видимо, была направлена непосредственно против Уэйгалла и выражалась в следующих словах:


«Другие авторы вновь предприняли попытку доказать, что Тутанхамон был «Фараоном Исхода», а также что именно его жена Анкх-с-ен-па-Атон (или Амон) извлекла Моисея из его тростниковой корзины и воспитала. Однако когда все эти события происходили, царем Египта был отнюдь не Тутанхамон, в противном случае совершилось несколько Исходов».[498]


Бадж не стал развивать эти брошенные вскользь огульные обобщения. Скорее он попытался развенчать веру в существование связи между культом Атона и Богом Библии. Поскольку Бадж обладал авторитетом несравненно большим, чем Уэйгалл, взгляды первого вызвали серьезный интерес, а дальнейшие попытки установить связь между Моисеем и Эхнатоном воспринимались скептически. Сложившуюся ситуацию смог изменить психоаналитик Зигмунд Фрейд. В середине 1930-х гг. он заявил о возможности подобной связи в двух обширных статьях, написанных им специально для немецкого журнала «Имаго» и легших в основу еще более обстоятельной книги «Моисей и монотеизм», которая впервые была опубликована в 1940 г. Достигнув к тому времени почтенного возраста и снискав уважение, достойное основателя современной психологии, Фрейд высказывал предположение, что Моисей был египтянином при дворе Эхнатона.[499] Он привел несколько поразительных доказательств в подтверждение своей теории, указав, например, на то, что еврейское слово «Господь» — «Адонай», или «Адон», если записать его по-египетски, превращается в слово «атон», то есть в название солнечного диска.[500] Это наблюдение обретает глубокий смысл в контексте 12-го стиха 12-й главы Книги Исхода, в котором говорится о массовой гибели первенцев среди египтян в ночь накануне еврейской Пасхи: «над всеми богами Египетскими произведу суд. Я Господь».[501] Если «Господь», т. е. «Адонай», заменить словом «Атон», то цитата будет выглядеть так: «над всеми богами Египетскими произведу суд: [ибо] Я Атон».

Источник сведений Картера

В главе 14 уже говорилось о том, что Картер угрожал предать огласке содержание папирусных документов, найденных в гробнице Тутанхамона и донесших до нас «подлинный отчет… об Исходе евреев из Египта». Показательна сама дата столкновения с Британским представительством, свидетельствующая, что у Картера было достаточно времени, чтобы прочесть и осмыслить опубликованную предыдущей осенью книгу Уэйгалла «Тутанхамон и другие эссе». Как бы то ни было, эта книга, которую можно признать как исторически корректной, так и нет, содержала новые убедительные сопоставления периода жизни Моисея с Амарнским периодом и, как уже говорилось выше, провозглашала «Тутанхамона фараоном, при котором Моисей вернулся в Египет и организовал Исход для своих порабощенных соотечественников».[502]

Мог ли Картер не знать о существовании гипотезы, что Тутанхамон был Фараоном Книги Исхода? Почти с полной уверенностью следует ответить: «Нет, не мог». Даже если бы книга Уэйгалла вызвала у Картера ярость, он все равно хотя бы пролистал ее перед отъездом в Египет в ноябре 1923 г. или же во время сезонных раскопок 1923–1924 гг. Если бы даже Картер не захотел прикасаться к книге, то вынужден был бы сделать это, чтобы проверить, не содержатся ли в ней какие-нибудь материалы или фотографии, на которые распространяется его авторское право.

Влияние Уэйгалла

Можем ли мы представить, как Картер пролистывает страницу за страницей популярный том Уэйгалла и вдруг останавливается, чтобы прочесть раздел, посвященный связи истории Манефона об Осарсифе-Моисее с Амарнским периодом? Задумался ли Картер над тем, что события Исхода могут иметь отношение к царствованию Тутанхамона? Стал ли в его мыслях складываться рискованный план, как использовать эти новые взгляды на библейскую историю, чтобы припугнуть Британское представительство в Каире и принудить его выполнить требования Картера? Если так, то, быть может, папирусов, повествующих об Исходе, никогда не существовало? Может быть, Картером завладела мысль прибегнуть к чудовищному обману, возникшая после прочтения им соответствующих страниц книги Уэйгалла? Мы могли бы согласиться с этим предположением, если бы его не опровергали веские факты.

Почему Картер всерьез отнесся к идеям, которые, должно быть, высказывал Уэйгалл? Картер горячо презирал его и едва ли стал бы сторонником выдвинутой им теории, в соответствии с которой в повествовании Манефона каким-то образом сохранилось древнеегипетское истолкование событий, описанных в библейской Книге Исхода. В самом деле, Картер предпочел бы разделить мнение Баджа, чья книга о жизни и эпохе Тутанхамона и о его отношении к почитанию Атона и египетскому монотеизму была написана с одобрения лорда Карнарвона. Как было сказано выше, Бадж безапелляционно отвергал любые заявления о том, что Тутанхамон мог быть Фараоном Книги Исхода. В принципе, Картер придерживался тех же взглядов, которые единодушно разделяло все сообщество египтологов. Хотя Уэйгалл был специальным корреспондентом-египтологом «Дейли Мейл», к 1923 г. он, видимо, стал отъявленным вольнодумцем, сумасбродом и отщепенцем. Его книга о Тутанхамоне не снискала научного признания и считалась скорее развлекательной. В книгу была включена одна весьма серьезная глава, посвященная казням египетским, но эта тема не вызвала живого интереса у современников.

Картер, видимо, твердо уверовал, что прежде, чем была окончательно замурована гробница Тутанхамона, свершился Исход. В противном случае как бы он смог утверждать, что папирусные документы, обнаруженные внутри погребального склепа, содержат «подлинный отчет» об этом грандиозном событии, ставшем неотъемлемой частью еврейского религиозного самосознания? Все документальные свидетельства, извлеченные из гробницы, должны датироваться царствованием либо Тутанхамона, либо одного из его предшественников, скорее всего, Сменхкары или Эхнатона. В подобном случае скандальные заявления Картера, сделанные, когда он угрожал разоблачить историю Исхода, могли полностью совпадать со взглядами самого Уэйгалла на сей счет. Мы должны теперь задаться вопросом: «Почему?»

Эти авторы могли бы кратко и ясно доказать нам, что связь между сообщением Манефона об Осарсифе-Моисее и Амарнским периодом не вызывает сомнения. Но, может быть, сохранилась и более полная картина библейского Исхода? Видимо, да, ибо мы обнаружили, что и другие древние писатели приводят те же самые факты, касающиеся изгнания из Египта «нечистых» египетских жрецов, за коими последовало великое множество азиатов. Более того, эти факты непосредственно связаны с историей Исхода, рассказанной в священных книгах иудеев.

Гекатей Абдерский

Единственным источником, из которого Манефон мог почерпнуть сведения для своей повести о Моисее, были книгохранилища Гелиополя. Впрочем, на труд Манефона могло повлиять еще одно сочинение, написанное за одно или два поколения до него греческим историком Гекатеем Абдерским. В 320 г. до н. э., спустя двенадцать лет после торжественного входа Александра Македонского в Египет, Гекатей прибывает ко двору первого греческого царя Птолемея I, с которого начинается эпоха эллинизма, а затем пишет собственную «Aegyptiaca», или «Историю Египта». Это произведение не дошло до наших дней, но Диодор Сицилийский (ок. 90–21 гг. до н. э.) включил его фрагменты в свой труд, состоящий из сорока книг и получивший название «Историческая библиотека».[503]

Хотя Манефон не упоминает о творении Гекатея, совершенно очевидно, что оба автора черпали сведения для повествования из общего источника. Судя по тексту Диодора, Гекатей предваряет рассказ об Исходе следующим сообщением:


«Когда в древности в Египте стала распространяться чума, простые люди объясняли обрушившиеся на них несчастья волей небес; ибо среди египтян жило множество чужеземцев всех племен и народов, которые совершали различные религиозные обряды и приносили жертвоприношения, в то время как традиционные ритуалы египтян в честь их богов были преданы забвению».[504]


Изгнанным из страны чужеземцам пришлось искать новую родину. Некоторые из них под руководством Даная и Кадма закончили свои странствия, завоевывая Грецию. Другая группа, возглавляемая Моисеем, поселилась в Иудее, т. е. Палестине, которая, говорят, в те времена была «необитаема»; а затем основала Иерусалим.[505]

Хотя библейский рассказ (возможно, при посредничестве Диодора) оказал очевидное влияние на Гекатея, в повествовании которого содержатся факты, заимствованные оттуда, но во многом события предстают такими, какими их сохранила память языческих народов. Более того, в главе 17 мы вновь столкнемся с мыслью, что одной из причин Исхода могла стать чума.

Апион о Моисее

Наиболее ранних версий рассказа об Осарсифе-Моисее не сохранилось, однако существует несколько трактовок, написанных после Манефона и представляющих жизнь Моисея в неожиданном свете. Среди них — сообщение, дошедшее до нас в изложении греческого грамматика I в. Апиона Александрийского. Он оставил несколько замечательных подробностей, касающихся Моисея-египтянина, в своем собственном, утраченном ныне труде «Aegyptiaca», который, к счастью, довольно хорошо сохранился в пересказе благодаря Иосифу Флавию, написавшему «Contra Apionem». Итак, Апион свидетельствует:


«Я узнал о древних людях Египта, что Моисей происходил из Гелиополя и что он считал себя обязанным следовать обычаям своих предков и возносить, подобно им, молитвы на открытом воздухе у городских стен; но что он вынужден был свести все к поклонению восходящему солнцу, что было приемлемо в Гелиополе, и что он также установил колонны вместо гномонов [обелисков]…[506]


Вслед за Манефоном Апион утверждал, что сей мудрый муж объединил «прокаженных» и «нечистых людей» против всемогущества правящего фараона и что за это их изгнали из страны. Здесь мы опять-таки читаем, что Моисей был не израильтянином, а жрецом из Гелиополя, видимо, достигшим высокого положения. Более того, мы узнаем, что он принял новую форму поклонения солнцу, приемлемую для Гелиополя, где процветал культ солнечного бога Ра, — вследствие этого он понизил городские стены, чтобы стало возможным ежедневно приветствовать утреннее солнце.

Культ Гелиополя

Видимо, нет оснований сомневаться в том, что, говоря о Моисее, Апион в действительности вспоминает религиозный переворот, произошедший в царствование Эхнатона. Взойдя на трон под именем Аменхотепа IV, он провозгласил себя Первым Пророком Атона. Но несмотря на это вплоть до 9-го года правления Эхнатона всемогущий Атон был известен не только под этим именем. В прежние времена он также именовался Ра-Характи, Гор горизонта. Это была ипостась солнечного бога Ра с головой сокола, которая символизировала двойственность двойного горизонта, где запад — зона заката, а восток — место восхода.

Древним религиозным центром культа бога Ра был Гелиополь, который греки называли «городом солнца». В Библии сей град упоминается как город Он, что является вариантом собственно египетского названия «Ауну», «Оуну» или «Иуну», то есть «украшенный колоннами город», известный в арабском мире как Айн Шаме, что буквально означает «солнечный глаз» или «солнечный исток». Ныне миновали дни его величия, и Айн Шаме — всего лишь оживленный северо-восточный пригород Каира, расположенный поблизости от международного аэропорта.

Эхнатон покровительствовал культу Ра из Гелиополя, определившему еще в самом начале его царствования религиозные взгляды фараона, жреческие титулы и тип богослужения, который предполагал, по свидетельству Апио-на, строительство храмов с отверстой кровлей, в которых каждое утро можно было приветствовать солнце. Надписи времен Эхнатона гласят, что Ра — сокровенный свет Атона, а храм Атона в Карнаке изображает Ра-Характи в виде мужеподобного бога с головой сокола, увенчанной солнечным диском. Кроме того, один из главных жреческих титулов Гелиополя звучал как «Величайший из Провидцев», его был удостоен Мерира II, личный визирь Эхнатона — верховный жрец Атона в Амарне.[507]

Подобно Осарсифу-Моисею Манефона, Эхнатон запрещал поклоняться идолам и не почитал священных животных. Например, в его царствование в Мемфисском некрополе Серапеума в Саккаре не захоронили ни одного быка Аписа, что ясно указывает на отвержение фараоном этой древней традиции. Ее возобновили лишь в царствование Тутанхамона, при котором, насколько известно, в Серапеуме, воздавая великие почести, захоронили одно священное животное.[508] С другой стороны, Эхнатон почитал священного быка Мневиса из Гелиополя, считавшегося воплощением Урмер, который в надписях характеризуется как «жизнь Ра».[509] Каждый бык должен был провести свои дни в роскоши, а после смерти его тушу бальзамировали и хоронили в специально приготовленной гробнице в Гелиополе. Переселившись в Амарну, Эхнатон повелел вырыть в Царском Вади, где была также построена гробница для семьи фараона, просторную могилу для быка Мневиса.[510] Впрочем, неизвестно, был ли хотя бы один бык похоронен в упомянутой могиле, но сам факт ее существования указывает на верность Эхнатона религиозным традициям Гелиополя.

Наконец, Эхнатон поклонялся камню бен-бен, который, возможно, был самым важным культовым объектом Гелиополя, ставшим неотъемлемой частью его преданий. Это был священный камень в форме конуса, пирамидального обелиска или ступенчатой пирамиды, который устанавливался на столбе в открытом дворе Гелиополя, известного как Дворец Бен-бен, или Дворец Феникса. В четвертое лето своего царствования Эхнатон приступил к сооружению храма в Карнаке, называемого также Дворцом Бен-бен, где, несомненно, он хотел поместить свой собственный камень бен-бен. В шестой год царствования, когда Эхнатон совершал переезд в Амарну, начались работы над храмом с отверстой кровлей, названным Великим Домом Атона. В его восточной части располагался Дворец Бен-бен, где был установлен еще один камень бен-бен. Насколько известно, он имел форму закруглявшейся сверху стелы из кварцита, установленной на двух каменных пьедесталах.[511] Эхнатон, насколько известно, установил также каменную стелу — точную копию камня бен-бен из Гелиополя — в храме Атона, который построил отец Эхнатона в дни своего царствования.[512]

Характерное для Эхнатона страстное почитание камня бен-бен, который в древнеегипетской космологии символизировал Первый Миг Творения, или «зеn menu» — время или место первого проявления творческой мощи, — могло бы объяснить, почему Апион утверждает, что Моисей «установил колонны вместо гномонов». Под гномонами имеются в виду вздымающиеся в небо гранитные обелиски, которые возвышались над окрестностями Гелиополя, а также в других крупных религиозных центрах, таких, как Карнак и Танис.[513] Прошло уже много столетий с тех пор, как амарнская ересь умерла, но смутная память о деяниях, достойных Первого Пророка, чье имя затерялось во тьме веков, кажется, все еще брезжит в таких местах, как Гелиополь, бывший важнейшим центром культа Атона. Слава Эхнатона как религиозного реформатора жива до сих пор, но в наши дни его деяния стали казаться неотъемлемой частью деятельности Осарсифа, Моисея, а возможно и других новаторов.

Если и есть эпоха, которая наиболее полно отразила события, непосредственно связанные с библейским Исходом, то это отнюдь не царствование Рамсеса И или его сына Мернептаха; это — Амарнский период. К такому заключению можно прийти, имея совершенный слух и внимая фактам. Тогда становится неважным, что шумы и помехи других эпох египетской истории наслаиваются на рассказ, представленный в Книге Исхода.

Видимо, Картер располагал этими фактами, когда весной 1924 г. входил в офис представительства Великобритании в Каире и выдвигал свои скандальные требования. Но кто вооружил его этими знаниями? Может быть, то были папирусные документы, найденные в гробнице? Сообщалось ли в них, что Моисей был египтянином при дворе Эхнатона и разделял его монотеистические взгляды и веру в Атона? Если да, то какую роль в этой удивительной истории сыграла царская семья? Мы должны последовать примеру Артура Уэйгалла и более внимательно изучить труды Манефона, а также других древних писателей, чтобы выяснить, насколько оправданна гипотеза связи эпохи Эхнатона с библейским Исходом.

Глава семнадцатая

БОЖЬИ КАРЫ

Сегодня считается доказанным, что Манефон, жрец из Гелиополя и историк Птолемея II, сохранил в своих писаниях отдаленное эхо тех смутных событий, волновавших Египет в Амарнский период и непосредственно после него. Согласно сохранившимся фрагментам его «Истории Египта», Осарсиф-Моисей, избранный вождь «прокаженных» и «нечистых», установил новые законы и порядки, противоположные тем, что сложились в Египте. Его братья не «поклонялись египетским божествам» и «воздерживались от священных животных, к коим им надлежало относиться с великим почтением, а убивали и полностью истребляли их».[514]

Культ солнечного диска

Нет сомнений, что эти предписания почти буквально повторяют тот пафос, с которым Эхнатон запрещал почитание любого бога или богини, кроме верховного божества, символом которого служил солнечный диск Атон, и, как подчеркивает Манефон, неутомимо «уничтожал изображения эти богов».[515] Действительно ли его последователи воздерживались от поклонения «тем священным животным, которых было принято почитать, и заставляли жрецов и пророков становиться гонителями и убийцами этих животных», а затем «изгнали их нагими из своей страны» — это другой вопрос.[516] Впрочем, переход от политеизма к монотеизму дело нелегкое по многим причинам.

Манефон пишет, что Осарсиф-Моисей повелел своим последователям «не вступать в общение ни с кем, кроме тех, кто принадлежал к их союзу». Не напоминает ли это тот дух, с которым Эхнатон повелевал поклоняться единому богу и перенес свою столицу-резиденцию из Фив во вновь сооруженный город Ахетатон («горизонт Атона»), построенный на восточном берегу Нила, примерно в 277 км вниз по реке?

Эхнатон привлек к возведению города своей мечты десятки тысяч подданных — архитекторов, ремесленников, художников, строителей, скульпторов и живописцев, собранных со всех концов Египетского царства. Даже жрецы, которых насчитывались многие сотни, должны были ежедневно присутствовать на торжественной встрече солнечного диска, восходящего над восточным краем горизонта. Подданные Эхнатона приглашались участвовать в религиозных празднествах, во время которых фараон в сопровождении своей супруги Нефертити на богато убранной конной колеснице проезжал через толпы народа. Тысячи египтян собирались при регулярных выходах царской четы на балкон, так называемое «окно явления», с которого открывался вид на центральную площадь города.

В какой мере подданные Эхнатона отреклись от веры в старых богов и приняли культ Атона — неизвестно; по крайней мере, при раскопках на развалинах Ахетатона было найдено множество мелких статуэток и изваяний древнеегипетских богов и богинь. Но вполне возможно, что множество людей, в особенности связанных с новым жречеством, рассматривали Атона как своего рода божественного спасителя, который принесет Египту вечный мир и процветание. Увы, в этом они горько ошиблись.

Падение Ахетатона

Все эти надежды обернулись крахом в конце правления Эхнатона, когда сначала Сменхкара, а затем и Тутанхамон перевели царский двор в Мемфис и возродили прежнее значение Фив как крупнейшего религиозного центра Верхнего Египта. Те, кто переселился в Ахетатон исключительно по прагматическим соображениям, быстро упаковывали дорожные мешки и отправлялись туда, откуда пришли. Но многие адепты новой религии не желали покидать Ахетатон, и их вера в Атона оставалась тесно связанной с новым городом, в котором они провели последние тринадцать лет. Упорные последователи Эхнатона и его веры в Атона, по-видимому, остались в городе, пытаясь продолжать вновь учрежденный круг ежедневных жертвоприношений, церемоний и ритуалов в честь солнечного диска, до тех пор, пока неизбежный распад социальной инфраструктуры города не вынудил их покинуть эти места. После этого Ахетатон быстро превратился в селение или, лучше сказать, город-призрак, в котором останавливались лишь кочевые племена, находившие приют в некогда величественных зданиях. И так до тех пор, пока город не был разобран до основания в правление Хоремхеба.

Жрецы и простые египтяне, оставшиеся верными религии Эхнатона, объявленной вне закона, вероятно, были объявлены еретиками, подлежащими изгнанию из общественной жизни, если они не желали вновь вернуться к прежнему египетскому политеизму. Мы можем сравнить их с первыми христианами в Иерусалиме и Риме, которых одинаково чурались и презирали римляне и евреи. Не исключено, что они также имели статус «прокаженных» и «нечистых» — термины, использовавшиеся Манефоном для описания последователей Осарсифа-Моисея, хотя эти люди не были ни носителями болезни, ни слугами порока, будучи лишь изгоями общества. Давайте прочтем слова египетского автора, описывающие отношение Аменофиса, сына Паписа, к последователям Осарсифа-Моисея:


«…это были некоторые из ученых жрецов, зараженных проказой, но даже сам Аменофис, мудрец и пророк, опасался, что боги разгневаются на него и на царя, если те проявят жестокость и насилие в отношении их…»[517]


Рис. 11. Эхнатон и Нефертити, возлагающие ожерелья на любимых придворных. Монаршей чете помогают три юные дочери.



Кто же были эти «ученые жрецы, зараженные проказой»? Быть может, они являли собой искаженное напоминание о жрецах-ренегатах, верных религии Атона, которые остались верными объявленной вне закона религии и после смерти Эхнатона? На наш взгляд, это наиболее вероятное объяснение.

Осарсиф-Моисей — это Эхнатон

Давайте теперь рассмотрим те тринадцать лет, которые Осарсиф-Моисей и его последователи с помощью «пастухов» из Иерусалима, как утверждают, захватили власть в Египте. Это, по признанию британского египтолога Артура Уэйгалла, произошло в 5-й год семнадцатилетнего правления Эхнатона, который отказался от своего прежнего династического имени Аменхотеп IV и спустя месяц перебрался на место своей будущей столицы. Там фараон-еретик вознес жертвы на алтаре под открытым небом, чтобы ознаменовать основание города, а затем поселился в огромном шатре, где и жил, пока в 6-м году его правления не был готов царский дворец. Эту дату можно считать точкой отсчета новой ереси, которая просуществовала двенадцать или тринадцать лет вплоть до предполагаемой смерти реформатора, наступившей на 17-м году его царствования, что соответствует тринадцати годам восстания под руководством Осарсифа-Моисея. Уэйгалл считает, что это не было простым совпадением, и его мнение разделяют многие египтологи более позднего периода. Например, Дональд Редфорд, канадский специалист по Амарнскому периоду, признавая связь между изгнанием гиксосов из Египта и библейским Исходом, воспринимает историю Манефона как странный отголосок религиозных реформ, проведенных Эхнатоном. По его мнению,


«захват пустынной территории, хотя и в несколько модифицированной версии, напоминает хиджру в Амарну, и тринадцать лет страданий, выпавших на долю прокаженных и пастухов, совпадает по срокам со строительством новой столицы Эхнатона. Фигура Осарсифа-Моисея явно смоделирована по исторической памяти об Эхнатоне».[518]


Надо еще раз повторить заключительную фразу: «Фигура Осарсифа-Моисея явно смоделирована по исторической памяти об Эхнатоне». Дональд Редфорд — это не легковесный беллетрист, но профессор египтологии из университета Торонто, автор ряда книг и статей об Амарнском периоде и связях Древнего Египта с Западной Азией. Его выводы вполне можно воспринимать всерьез. Аналогичные идеи впоследствии высказывал и Ян Ассманн, профессор египтологии Гейдельбергского университета, излагающий рассказ Манефона об Осарсифе-Моисее следующим образом:


«История о прокаженных может быть истолкована как явный пример искаженной и трансформированной памяти. В этом предании сохранились воспоминания древних египтян о монотеистической революции Эхнатона. Но в результате устранения имени и монументов Эхнатона из культурной памяти эти воспоминания претерпели искажения, подверглись многообразным трансформациям и обросли новыми деталями».[519]


Несмотря на столь широкое признание в кругах египтологов, среди них развивается и стремление усматривать в библейском персонаже Моисея фигуру, связанную с памятью о восстании гиксосов в правление царя Ахмоса (ок. 1575–1550 гг. до н. э.).[520] Но если это ключевое событие в египетской истории действительно повлияло на формирование истории об Исходе, то данное влияние оказалось малозначительным, одним из эпизодов хаоса Амарнского периода.

Совместное правление

Манефон сообщает, что фараоном, который противостоял «прокаженным» и «нечистым» и был изгнан из Египта, но затем возвратился, чтобы изгнать и их самих, и их азиатских союзников, был Аменофис. На первый взгляд мы можем отождествить его с отцом Эхнатона, фараоном Аменхотепом III, в правление которого жил знаменитый советник по имени Аменофис, сын Хапу, бесспорно исторический персонаж, стоящий за «Аменофисом, сыном Паписа» у Манефона.

Вполне вероятно, что в последние годы жизни Аменхотеп III разделял бразды правления со своим сыном Эхнато-ном, и продолжалось это одиннадцать или двенадцать лет. Свидетельства этого получены благодаря целому ряду важных открытий по большей части на месте столицы Эхнатона, в Тель эль-Амарне. Например, здесь Джон Пендлбери и его биограф Герберт Фэйрман нашли и исследовали два керамических черепка от сосудов для вина, на которых были сделаны надписи «28-й год» и «30-й год».[521] Поскольку правление самого Эхнатона продолжалось всего семнадцать лет, эти винные «этикетки», видимо, относились к правлению его отца, Аменхотепа III, который дожил до 38-го года своего царствования. Исследователи утверждают, что поскольку вино в странах с жарким климатом не может долго храниться в сосудах из воздухопроницаемой глины, оно было изготовлено и разлито уже после того, как Эхнатон перенес свою постоянную резиденцию в Амарну в 5-й год своего правления, что указывает на совместное правление двух фараонов.

К числу других свидетельств совместного правления относится настенная роспись, найденная на развалинах дома в Амарне, принадлежавшего сановнику по имени Пинегезий. На фреске изображен Аменхотеп III и его супруга Тийе, поклоняющиеся диску Атона, причем его имя написано в стиле, типичном только для 9-го года правления Эхнатона, что свидетельствует, что старый фараон в то время был еще жив.[522] Кроме того, резные рельефы на фасаде у входа в гробницу Юйа в Амарне изображают с одной стороны Аменхотепа III и Тийе, а с другой — Эхнатона и Нефертити, причем вновь в более позднем написании имени Атона.[523] Напротив, в самой гробнице фигурирует резное изображение царицы Тийе в 12-й год правления ее сына. По мнению Пендлбери, это означает «что смерть Аменхотепа III последовала в период между созданием рельефов на фасаде и в интерьере, и свидетельствует о том, что приезд Тейе был вполне в духе перехода государственной власти к ее сыну по причине смерти его отца».[524]

Это свидетельство, наряду с другими сценами и надписями в честь правителей, найденными на руинах древней столицы,[525] указывает, что престарелый Аменхотеп III вполне мог жить в Амарне на склоне жизни и сделать этот город своей постоянной резиденцией.[526] Более того, это служит убедительным основанием для предположения, что отцом Тутанхамона был не Эхнатон, как предполагали многие исследователи, а сам Аменхотеп III, как полагал еще в 1936 г. Пендлбери. По его мнению, «на это же указывает присутствие в гробнице статуэтки Аменхотепа III в том же самом «гробике», в котором находился и локон волос Тейе».[527]

Вопрос о совместном правлении Аменхотепа III и Эхнатона наиболее обстоятельно рассмотрен знатоком Амарнского периода Кириллом Олдредом в его классическом труде «Эхнатон, царь Египта». И хотя здесь не место цитировать все свидетельства, приводимые им в этой связи, его заключение однозначно:


«Совместное правление Аменхотепа III и его сына, судя по имеющимся свидетельствам, продолжалось более двенадцати лет… и хотя этот вывод представляется невероятным, у нас нет другого выбора, кроме как принять его».[528]


Идея о длительном совместном правлении Эхнатона и Аменхотепа III, продолжавшемся одиннадцать-двенадцать лет, появилась в последние годы. В ее основе — прежде всего удивительный синхронизм между двумя правлениями. Несмотря на это некоторые исследователи Амарнского периода, например Дональд Редфорд, пытались опровергнуть версию о совместном правлении, а иные высказывались в пользу короткого — около двух лет — совместного правления.[529] Однако материальные свидетельства говорят против обеих точек зрения.

Если допустить длительное совместное правление двух царей, получается, что Аменхотеп III был еще жив, когда Эхнатон учредил новую монотеистическую религию и пытался разогнать жрецов всех соперничающих с ней культов, включая и жречество Амона, наиболее могущественное в Египте. Но подобные действия Эхнатона наверняка вызвали бы такое возмущение в среде старого жречества, что оно наверняка обратилось бы за помощью к престарелому Аменхотепу III, ибо в противном случае страна оказалась бы ввергнутой в хаос и беспорядки. Действительно, в гробнице Паири в Фивах, построенной в правление фараона Сменхкара, мы видим всю глубину отчаяния людей, лишившихся своих старых богов. Граффити, оставленное писцом по имени Павах, сетует на отсутствие бога Амона.

Оно начинается такими словами: «Мое сердце жаждет видеть тебя!»[530] Зная это, мы можем лучше понять, почему Манефон рассказывает о том, что Аменофис страстно желал увидеть богов, словно они действительно покинули его. Именно об этом он и повествует в своей истории «Аменофис, сын Паписа», прототипом которого мог послужить только Аменофис, сын Хапу, личный советник Аменхотепа III.

Аменофис, сын Хапу

На основе имеющихся текстуальных свидетельств мы вправе полагать, что Аменофис, сын Хапу, был фаворитом престарелого монарха. На заре своей карьеры он был назначен Писцом элитных войск — пост, который ставил его во главе службы формирования армии. Позже, став Верховным надзирателем всех царских работ, он получил задание создать и доставить на место колоссальные, высотой по 21 м каждая, кварцитовые статуи Аменхотепа III, обрамлявшие с обеих сторон вход в заупокойный храм фараона возле Фив, на западном берегу Нила. Северную из этих статуй в эпоху классической античности отождествляли с Мемноном, знаменитым троянским героем.[531] По преданию, каждое утро колосс Мемнона приветствовал свою мать Эос (Аврору), богиню рассвета, издавая странный рокочущий звук в тот миг, когда первые солнечные лучи падали на лицо статуи. Так продолжалось из века в век, пока во времена правления римского императора Септимия Севера (146–211 гг. н. э.) сильное землетрясение не заставило статую умолкнуть навек.

Нам также известно, что Аменофис, сын Хапу, стоял за организацией праздника сед, или «юбилея» стареющего Царя, проводившегося каждые несколько лет с целью восстановить божественную санкцию царя на власть и омолодить его тело и душу.[532] Этот особо торжественный ритуал, на котором присутствовали огромные толпы народа, а также высшие сановники от каждого нома, или провинции, и несколько дюжин иноземных сановников, был проведен в 30-й год правления Аменхотепа III. Место проведения праздника представляло собой специально возведенную храмовую ограду, примыкавшую к царскому дворцовому комплексу в Эль-Малката, что возле Мединет Хабу, на западном берегу Нила возле Фив.

Аменофис, сын Хапу, стал и Верховным управляющим имуществом Ситамун, Великой супруги Аменхотепа, начиная с 27-го года его правления.[533] В благодарность за службу царю и его семейству Аменофису было позволено воздвигнуть статую самому себе возле Десятого пилона входной аркады в обширном храмовом комплексе Карнак, где он назван Царским писцом. Аменофис, сын Хапу, как считается, умер вскоре после второго праздника сед, устроенного в 34-й год его правления (его третий и. последний сед состоялся в 37-й год его правления). Итак, если действительно имело место длительное совместное правление Аменхотепа и его наследника, получается, что Аменофис, сын Хапу, должен был быть еще жив, когда Эхнатон основал свою новую столицу в Амарне в 5-й год своего правления, а умер в 7-й или 8-й год его пребывания на троне Египта.

Известные титулы Аменофиса, сына Хапу, придают конкретный смысл и словам Манефона о том, что по повелениям царя «Аменофис, сын Хапу» собрал более 80 тысяч «прокаженных» и «нечистых» и направил их на работу в каменоломни, которые находились на восточной стороне Нила.[534] Поскольку он был Верховным надзирателем всех царских работ, в его обязанности входило оборонять регион Дельты от нападений пиратов, а также наблюдать за всеми работами по рубке и транспортировке каменных блоков, а также строительными работами.[535] Разумеется, Аменофиса, сына Хапу, уже не было в живых, когда режим Эхнатона потерпел крах, и потому он не может нести ответственность за интернирование упорных приверженцев Атона, оставшихся после смерти царя. Более того, мы не знаем, как конкретно он умер — погиб или мирно окончил свои дни, и не знаем даже, был ли он пророком, как свидетельствует Манефон.

Для того, чтобы лучше понять исторические события, представленные в истории Манефона, нам придется расширить рамки того периода времени, чтобы коснуться роли, которую сыграли цари — преемники Сменхкара и Тутанхамона на троне Верхнего и Нижнего Египтов. Например, в начале повествования об Осарсифе-Моисее мы читаем:


«Царь [а именно Аменофис] желал воочию узреть богов, подобно тому, как Орус, один из его предшественников на престоле царства, желал того же до него».[536]


Кем же конкретно был этот Орус, или Ор,[537] как иногда пишут его имя? Если обратиться к «Эпитоме», или списку царских династий, первоначально включенному Манефоном в свою «Историю Египта», а сегодня сохранившемуся лишь в отрывках в более поздних сочинениях, мы найдем его имя в перечне царей XVIII династии. Например, в разных версиях списка царей, сохраненного Иосифом и ранними христианскими хронистами, указано, что фараон по имени Орус правил от 28 до 38 лет, причем наиболее часто называется цифра 36 лет и 5 месяцев.[538] Однако этот срок указан не до, а непосредственно после правления царя по имени Аменофис, который, как считается, правил 31 год.[539] То, что Аменофисом был Аменхотеп III, ясно по его положению в списке из четырнадцати, шестнадцати или восемнадцати царей этой династии — в зависимости от цитируемого источника.[540] Это заключение подтверждается тем фактом, что наряду с упоминанием Аменофиса сказано: «Это царь, который, как считается, был Мемноном и прообразом говорящей статуи».[541] На самом деле Аменхотеп III правил 38 лет, а не 30 или 31 год, как сказано у Манефона, хотя это малосущественная ошибка по сравнению с данными Манефона об остальных царях XVIII династии.

Манефон в своем списке царей утверждает, что царь по имени Орус правил после Аменхотепа III, но до целого ряда правителей, которых можно отождествить с известными правителями Амарнского периода. Список открывается царем по имени Асенчерес (другие варианты произношения — Ачеррес, Ахенхерсес и Ахенхерес), который, несомненно, известен нам под именем Эхнатон, хотя двенадцать или даже шестнадцать лет правления, отведенные ему в списке, недостаточны для реального срока его царствования — семнадцать лет.[542] Однако необходимо помнить, что путаница, присутствующая в списке царей Амарнского периода, обусловлена тем фактом, что из официальных документов и хроник были последовательно убраны все упоминания о них. Это может объяснять и то, почему в двух версиях истории Манефона Асенчерес выступает в роли… дочери Оруса![543] Непонятно, связано ли это с необычным художественным стилем, принятым в период Эхнатона, или же представляет собой путаницу, проистекающую в результате его совместного правления с Нефертити.

За Асенчерес(ом) в двух местах «Истории Египта» Манефона упоминается «ее брат Ратотис»[544] (или Ратос),[545] который правил шесть или девять лет. В другой версии списка царей упомянут фараон, правивший после Асенчереса и также носивший имя Асенчерес. Его правление продолжалось восемь лет.[546] Судя по имени и времени правления этого царя, это мог быть не кто иной, как Тутанхамон, умерший на 9-м году своего царствования.

Это практически все, что мы можем сказать наверняка. Но в различных версиях «Эпитомы» Манефона за Ратоти-сом следует целый ряд царей, имеющих противоречивые сроки правления. Некоторые из них — тот же Эхнатон, выступающий под слегка видоизмененными именами. Другие, — по всей видимости, Нефертити, Сменхкара и Эйе. Наконец, в списках фигурирует сразу узнаваемое имя — Рамсес.[547] Однако это — синкретический персонаж, объединивший Рамсеса I, правившего чуть больше года после смерти Хоремхеба, ок. 1308 г. до н. э., и его внука Рамсеса II, правившего 67 лет, ок. 1290–1224 гг. до н. э. Более того, оба царя принадлежали к XIX династии, а не к XVIII, к которой относит их Манефон. Так кем же был Орус — фараон, правивший между Аменхотепом III и Эхнатоном? Ответ — Хоремхеб, из-за которого возникла вся эта путаница. Учитывая тот факт, что он увеличил продолжительность своего правления примерно на 27 лет, включив в него царствования еще четырех фараонов — своих предшественников, он утверждал, что правил Верхним и Нижним Египта-ми целых 59 лет. Хоремхеб — это не только Орус в списке царей Манефона, но и Хармайс (известный также под именами Армесис и Армайс), правивший 4/5 срока царствования вышеупомянутого синкретического Рамсеса.[548]

Асенчерес и Исход

Доказательством того, что Исход мог быть связан с этим хаотичным периодом древнеегипетской истории, является краткое упоминание об Асенчересе, т. е. Эхнатоне, во вступлении к «Эпитоме» Манефона, где сказано: «Примерно в это время Моисей возглавил евреев в их Исходе из Египта».[549] Вторая версия звучит несколько иначе: «В то время Моисей стал вождем евреев в ходе их исхода из Египта».[550]

Обе версии фигурируют во фрагментах книги Манефона, включенных в свод «Хроникон», написанный в первой половине IV в. Евсевием Кесарийским (ок. 264–340 гг. н. э.), греческим историком и церковным писателем. Вторая версия была найдена в армянском переводе его книги, тогда как первая восходит к труду, написанному ок. 800 г. Георгием Монахом, известным по прозвищу Синкелл (со-келейник), благодаря своей роли секретаря-помощника при константинопольском патриархе Тарасии. Синкелл скопировал выдержки из «Хроникона» Евсевия и использовал их в своей собственной хронике, охватывавшей время от Адама до римского императора Диоклетиана (245–313), жестокого гонителя христиан. Приведя курьезное свидетельство, что Исход имел место в правление Асенчереса, Синкелл сообщает:


«Один только Евсевий помещает в это правление Исход Израиля при Моисее, хотя его утверждение не подкреплено никакими доводами, но все его предшественники придерживались противного мнения, как он сам о том свидетельствует».[551]


Это означает, что «Хроникон» Евсевия также включает в себя фрагменты из других, давно ставших архаическими, произведений той эпохи, в которых излагались другие мнения о времени Исхода. Для Синкелла это служило указанием, что замечание Евсевия о том, будто Исход имел место в правление Асенчереса, не следует принимать всерьез. К сожалению, это имя не присутствует ни в каких других вариантах списка царей Манефона.[552] Однако утверждение об означенном времени Исхода не следует считать выдумкой Евсевия на том основании, что другие авторы умалчивают об этом предмете или поддерживают альтернативную точку зрения.

Мы никогда не узнаем, восходит ли замечание Евсевия о том, что Исход имел место в правление Асенчереса, непосредственно к Манефону, или же это информация, почерпнутая из другого, ныне утраченного источника. Как бы там ни было, это показывает, что в раннехристианскую эпоху этот смутный период истории Древнего Египта, известный как Амарнский период, ассоциировался не только с жизнью Моисея, но и с временем библейского Исхода.

Нечистые

Другие произведения авторов позднеэллинистической эпохи также содержат различные египетские варианты жизнеописания Моисея, изложенные у Манефона.[553] В них законодатель Израиля выступает вождем больных или нечистых страдальцев, изгнанных из Египта, чаще всего во время чумы, свирепствовавшей на землях обоих Египтов. В таких рассказах виновником казней выступает фараон, и если указывается его имя, то это либо Аменофис, либо Бокхорис.[554] В списке царей Манефона Бокхорис — единственный названный по имени фараон XXIV династии (правил в 720–715 гг. до н. э.). По преданию, его заживо сжег Шабакон, третий царь XXV династии, которая предположительно правила параллельно с XXIV. Кто такой этот Бокхорис, не вполне ясно, поскольку от того периода сохранилось слишком мало артефактов, и еще большую загадку представляет вопрос о том, каким образом его имя ассоциируется с историей египтянина Моисея.

Один из таких рассказов принадлежит перу Лисимаха, историка из Александрии, писавшего во II в. до н. э. Согласно его версии событий, сохраненной Иосифом Флавием в книге «Против Апиона», Бокхорис посылает жреца к оракулу Амона после того, как множество «прокаженных и шелудивых» евреев, которые «подвержены также многим другим болезням», стали собираться в храмах, где они выпрашивали себе пропитание и своими действиями вызвали волнения и беспорядки в Египте. Оракул отвечал, что Бокхорису надлежит изгнать «нечистых и нечестивых» из храмов в пустыню, а других, «прокаженных и шелудивых», утопить, после чего очистить все храмы. Лишь после этого страна сможет вновь достичь благоденствия.

Но евреи, изгнанные в пустыню, пришли в негодование и избрали из своей среды вождя по имени Моисей. Он посоветовал им продолжать свои странствия до тех пор, пока они не найдут место, пригодное для жизни. Более того, он возвестил им, что они не должны «поступать по-доброму ни с кем, никому не давать добрых советов, но всегда советовать им [чужакам] самое худшее, и разорять все храмы и алтари, которые встретятся им на пути».[555] Изгои согласились с ним, что это — разумный образ действий, и продолжали свое путешествие до тех пор, пока им не встретилась обитаемая земля. Там они перебили мужчин и ограбили храмы, а затем достигли земель Иудеи, где благодаря сокровищам, награбленным в храмах, устроили город, названный Иеросила, или Иеросолима, т. е. Иерусалим.[556]

Иосиф Флавий предал проклятию труд Лисимаха, как и историю Манефона, поскольку они называют прокаженных и нечистых, которые были изгнаны из Египта, «еврейским народом», и, конечно, поскольку эти авторы именуют вождя мятежников Моисеем, законодателем Израиля.[557] Естественно, здесь необходимо подчеркнуть, что «евреи» эти не имели ничего общего с людьми, которых сегодня называют этим этнонимом. В древности это были пришельцы из Азии, имевшие неизвестное этническое происхождение, которые временно осели на землях Египта, граничащих с Синаем.

Херемон, египтянин из Александрии, служивший писцом и жрецом, а впоследствии бывший учителем римского императора Нерона (37–68 гг. н. э.), придерживался другой точки зрения на эту традиционную историю. Согласно ему, богиня Исида во сне упрекала царя Аменофиса за то, что он позволил разрушить ее храм во время гражданской войны. Чтобы умилостивить богиню, было необходимо, по словам жреца, очистить Египет от всех «нечистых», которых в стране насчитывалось не менее 250 тысяч и которые выбрали своими предводителями Моисея и Иосифа или, на египетский лад, Тисифена и Петесефа. Толпы мятежников собрались в Пелусиуме — городе в дельте Нила, где к ним присоединились еще 380 тысяч восставших, коих «изгнал туда Аменофис». Совместными силами восставшие вторглись в Египет и вынудили его царей бежать в Эфиопию. Однако сын и наследник Аменофиса Рамсес, родившийся в пещере после смерти своего отца, возвратился в Египет с войском и разбил «евреев», изгнав остальные 200 тысяч в Сирию.[558] Понятно, что подобный рассказ не мог устроить Иосифа, как свидетельствует его комментарий к труду Херемона в книге «Против Апиона».[559]

Латинский грамматик Помпей Трог в своей «Истории Филиппа» пишет, что Моисей был не египтянином, а сыном Иосифа, хотя культ, установленный им в Иерусалиме, носил название «sacra Aegyptia» («египетская святыня») Похитив священные сокровища из многих египетских храмов, Моисей со своими последователями покинул Египет, а войско фараона преследовало их по пятам. Но египтяне были вынуждены повернуть назад, поскольку навстречу им поднялась страшная буря. И все же причиной Исхода евреев из Египта была ужасная эпидемия, которая описана весьма подробно:


«Но когда у египтян появились струпья и кожные болезни, и они получили предупреждение от оракула, они изгнали [Моисея] вместе с его больным народом за пределы Египта, чтобы зараза не распространилась на других людей… И поскольку он [Моисей] помнил, что они были изгнаны из Египта из опасения заразиться от них, они [евреи] старались не селиться вместе с чужаками, чтобы по этой причине не сделаться ненавистными для местных жителей. Это повеление, возникшее вследствие особого случая, он [Моисей] постепенно превратил в непреложный закон и религию».[560]


Здесь мы опять видим, что события, окружавшие появление чумы в Египте, побудили царя принять жесткие меры для восстановления порядка и усмирения египтян, которые решили, что причина моровой эпидемии — это пребывание в их стране огромного количества нечистых иноземцев. И единственный способ избавиться от бедствий — это, по их мнению, очистить свою землю от этих нежелательных «нечистых», среди которых были и сами египтяне, и «евреи». Они вместе вторглись на восточную часть Дельты, в тот самый регион, который известен в Библии как земля Гесем и где, по преданию, находились древние города Раамес и Пифом. Эти «нечистые» были силой изгнаны из Египта и отправились в скитания, пока им не встретились палестинские холмы, земля Ханаан, где они и поселились. Там они построили свою столицу — Иерусалим и установили собственные обряды и религию.

Ученые-библеисты от Иосифа Флавия до исследователей наших дней в один голос отвергают подобную версию рассказа об Исходе как превратное истолкование подлинной истории, изложенной в Пятикнижии. Но что, если так оно и было и эти истории сохранили до нас пускай фрагментарную, но истинную картину основания Израиля? Что, если эти рассказы египетских или эллинистических историографов и хронистов в действительности восходят к куда более древним источникам — более ранним, чем самые ранние версии Пятикнижия, которые в своем теперешнем виде возникли примерно в VII в. до н. э. (см. главу 22)? Что, если эти рассказы содержат ядро подлинной исторической информации, датируемой Амарнским периодом, а также отражают реальные события, действительно повлиявшие на формирование, свода Пятикнижия, которое, в свою очередь, повлияло на греко-египетские и греко-римские предания? Их идеи могут восприниматься еретическими и в наши дни, но что, если они соответствуют истине? Что, если в них сохранены подлинные события, окружающие возвышение Моисея и Исход евреев из Египта?

Скота, дочь фараона

Назовем еще один источник, который необходимо процитировать в связи с этой темой, — источник достаточно неожиданный. Это «Скотихронион», или хроника жителей Шотландии, написанная в середине 1440-х гг. Уолтером Бауэром (1385–1449), аббатом аббатства Инкольм, что в Северной Шотландии. Обращаясь к материалам гораздо более ранних источников, в том числе «Хроникону» Евсевия и «Истории Британии» Ненния, написанной ок. 800 г. н. э., он реконструировал историю скоттов (шотландцев). Однако его история начинается не в Шотландии и даже не в Ирландии, а в одном из древнегреческих царств, где мы встречаем персонажа по имени Гэйтелос (или Гэйл). Он был сыном, по всей вероятности, мифического короля по имени Неол или Эолай, как считается, — «бога не вполне в своем уме».[561]

Не сумев завоевать авторитет на землях своего отца, молодой царевич, вне себя от гнева и пользуясь поддержкой ряда сумасбродов, совершает откровенные жестокости и злодеяния и становится причиной многих несчастий, охвативших его царство. Подданные царя крайне возмущены этим и изгоняют Гэйтелоса с родной земли, после чего тот отправляется в плавание в Египет, где поступает на службу к фараону и помогает ему изгнать армию эфиоплян, вторгшуюся в его владения. В знак благодарности фараон предлагает Гэйтелосу руку своей дочери Скоты, которую тот с радостью принимает.[562]

Как раз в это время происходит Исход, и фараон и его войско, преследуя и изгоняя израильтян из Египта, гибнут в Красном (Чермном) море, в полном соответствии с рассказом Книги Исхода. Поскольку Скота — единственная дочь фараона, Гэйтелос берет в свои руки контроль над Египтом. Однако египтяне прекрасно осведомлены о его жестокости и вскоре заставляют его вместе с супругой покинуть Египет.

Понимая, что он не может вернуться к себе на родину, где помнят совершенные им злодеяния, Гэйтелос решает «захватить новые владения на отдаленных окраинах мира и поселиться там». Для этого он готовит обширный флот из множества судов и отправляется в путь с женой Скотой и всеми своими приближенными.[563] По словам Роберта Гросстета (ок. 1175–1253), одного из ранних источников, цитируемого Уолтером Бауэром,


«в древние времена Скота, дочь фараона, уехала из Египта со своим мужем по имени Гэйл и большой свитой, ибо они слышали о несчастьях, надвигавшихся на Египет, и помнили пророчества оракулов и богов о грядущих казнях. Они отправились в море, вверив себя попечению богов. После долгого плавания по морю, продолжавшегося много дней, пребывая в сомнении, они, наконец, были рады высадиться на некоем неведомом берегу, ибо разыгралась непогода».[564]


Это был берег Испании, где Гэйтелос и Скота возвели укрепленный город под названием Бригантия, стоявший на реке Эбро, на острове посреди которой высилась огромная башня, окруженная глубокими рвами.[565] Там они поселились и провели остаток своих дней. Спустя одно или два поколения двое сыновей Скоты, Ибер и Имес, отправились в Ибернию (старинное название Ирландии).[566] Встреченных там жителей братья перебили или обратили в рабство, и впоследствии назвали это место Скота — в честь своей матери.[567] Ирландская версия этой истории, сохранившаяся в манускрипте «Лебор Габала Эренн» («Книга о захвате Ирландии»), называет фамилию ее мужа, «сына Мила», который вместе со своим отцом Милом, сыном Биле, отправился в Египет. Здесь он женился на Скоте, и они вместе странствовали по Средиземному морю до тех пор, пока не достигли ирландской земли — Дилриата. Здесь они вступили с битву со свирепыми обитателями этих мест — Туата Де Данаан, и хотя и одержали победу, Скота погибла в сражении, и в честь нее был насыпан курган, названный Могила Скоты.[568] Другие версии этой истории повествуют о том, что Скота сама отправилась из Испании в Шотландию либо непосредственно,[569] либо через Ирландию.[570] Ступив на твердую землю, Скота направилась в Эргадию, названную в честь ее сына Эрка и супруга Гэйтелоса.[571] Любопытно, что, по преданию, Скота захватила с собой из Египта так называемый sedile regium, камень «Ячменная лепешка», привезенный впоследствии из Шотландии в Лондон королем Эдуардом I (и возвращенный в 1996 г. в замок Эдинбург Касл в столице Шотландии, где его можно увидеть и сегодня).[572]

Хотя история Уолтера Бауэра о Скоте, дочери египетского фараона, не оформилась окончательно вплоть до XV в., она была известна начиная с 800 г. н. э. Например, британский монах и хронист IX в. Нений сообщает, что когда египетское войско, преследовавшее израильтян, утонуло в волнах Красного моря, при этом присутствовал и могущественный «сановник из Скифии», т. е. Гэйтелос. Египтяне, которым удалось выжить, держали совет и решили изгнать его, чтобы он не напал на них и не захватил власть в их царстве. Вследствие этого он забрал свою жену, имя которой было Скотия, по имени которой, «согласно преданию, получила название Ирландия», и странствовал вместе с ней долгих сорок два года, пока, наконец, не высадился на побережье Испании.[573] Судя по подобным источникам, мы можем утверждать, что это не просто плод средневековой фантазии, а куда более древняя легенда, основанная на искаженном и превратном истолковании реальных событий. Но кем же в действительности была эта Скота и как она может помочь в уточнении датировки истинного времени Исхода?

Дочь фараона

По преданию, Скота была дочерью фараона, египетского царя, который утонул в Красном море, преследуя израильтян во время Исхода. Что касается его имени, то оно якобы было Ченкрес. Бауэр, используя неизвестную версию «Эпитомы» Манефона, сообщает, что он правил восемнадцать лет, а после него установилось семилетнее правление царя Ахорисиса, который наследовал трон после кончины царя по имени Асенкрис.[574]

Асенкрис Бауэра — это Асенчерес Манефона, то есть Эхнатон. Семилетнее правление Ахорсиса — это, по его мнению, правление Тутанхамона, тогда как загадочный Ченкрес, отец Скоты, — это, возможно, другое имя Эхнатона. Он не правил дважды; дело в том, что Манефон черпал материалы из разных источников, упоминающих о правлении разных царей XVIII династии, и хотя их имена звучали странно схоже, счел, что речь идет о разных персонажах. Итак, цари типа Эхнатона и, как мы уже знаем, Хоремхеба, упоминаются у Манефона по нескольку раз под разными именами. Так Скота оказалась дочерью Эхнатона, указывая, что чума, упоминаемая не только в истории о Гэйтелосе и Скоте, но и в различных греко-египетских и греко-римских версиях повествования о жизни Моисея, начиная с Гекатея Абдерского, оказывается связанной с его правлением.

Но имеет ли все это отношение к тому, что мы знаем о событиях их жизни в Амарнский период? Ответ, как это ни удивительно, будет положительным! Во-первых, сама идея о том, что одна из дочерей Эхнатона окончила свои дни на Британских островах, выглядит не столь странной, как это может показаться на первый взгляд.[575] Во-вторых, имеется неопровержимое свидетельство о том, что в конце Амарнского периода во всем Египте и на Ближнем Востоке бушевала чума.

Рука Нергала

Мы можем проследить распространение этой эпидемии чумы. Например, в одном письме Амарнского периода царя Аласийи (Кипр) Эхнатону упоминается о наличии чумы в его царстве, ибо царь говорит о «руке Нергала» — божества подземного мира, связанного с недугами и болезнями: «сегодня в моей стране он [Нергал] истребил всех людей, так что не осталось ни [одного] человека, способного работать в медных копях», чтобы делать слитки для царя.[576] Это утверждение показывает, что эпидемия уже получила широкое распространение на Ближнем Востоке и теперь распространялась и на острове Кипр, бывшем в те времена важным центром морской торговли во всем Восточном Средиземноморье.

А что же происходило в это время на материке? Слухи о страшной эпидемии приходили и из Сумуру,[577] городка на сирийском побережье, и из ливанского морского порта Библос, где они вселяли ужас в сердца как простых жителей, так и египетских чиновников.[578]

Мучения Мурсилиса

Кроме того, мы знаем, что после смерти Тутанхамона чума достигла Хатти, земли хеттов (современная Турция), куда ее занесли египетские пленники, захваченные в Ливане.

Это известно благодаря клинописному тексту на глиняной табличке, найденной в числе многих других на руинах городища Хаттушаша (современный Богазкёй), столицы хеттов, находящейся неподалеку от Анкары. Написанный царем по имени Мурсилис II, этот текст, известный как «Молитва Мурсилиса о чуме», представляет собой обращенное к хеттским богам моление восстановить порядок в «земле хеттов», избавив ее людей от чумы, свирепствовавшей в стране со времен его отца Суппилулиумаса.[579] Текст начинается так:


«Что же нам делать? В страну проникла чума. Земля Хатти жестоко поражена чумой. Люди умирают вот уже двадцать лет, со дней моего отца, [а потом] в дни моего брата, [и вот теперь] в дни моего правления, с тех пор как я стал жрецом богов. Хотя люди в земле Хатти умирают подобным образом, чума все не кончается. Что до меня, то я не в силах более терпеть агонию моего сердца и боль моей души».[580]


Мурсилис пытается найти сверхъестественное оправдание, кроющееся за божьими карами, обрушившимися на его страну. Он вопрошает: быть может, он или его отец забыли приносить дары богам и каким-либо иным образом навлекли на себя их гнев. Чтобы выяснить, что же он может сделать, чтобы прекратить страшную чуму, Мурсилис обратился за советом к оракулу, который возвестил, что отец царя не исполнил свою торжественную клятву, данную от имени хетгского царского дома богу бури, и подчеркнул, что именно в этом кроется корень всех бедствий. Вследствие неблагоразумия его отца земля Хатти оказалась ввергнутой в сплошные беды, ибо, как сетует Мурсилис,


«отец мой послал пеших воинов и колесничих, которые напали на землю Амка, египетское владение [в Ливане]. Затем он вновь послал войска, и они опять напали на врага… Но когда они возвратились домой в землю Хатти, пленники, которых они привели с собой, занесли с собой чуму, и они [хетты] начали вымирать… С того дня и умирают люди в земле Хатти…»[581]


Рис. 12. Древний Египет и Западная Азия.



Потери, понесенные жителями земли Хатти, были по-истине громадными. Другой текст о чуме, написанный тем же Мурсилисом, говорит о смерти всех пахарей, работавших на полях, «так что некому было сеять или жать жатву для богов». Далее он сетует, что «женщины, которые растирали зерно и пекли жертвенные лепешки для богов, мертвы». Кроме того, царь жалуется, что «мертвы пастухи», как и те жрецы, что «подносили жертвоприношения богам».[582] Это была ужасная природная катастрофа, и мы можем представить, что бедствия примерно таких же масштабов свирепствовали на всем Ближнем Востоке.

Согласно подсчетам британского египтолога Кеннета Кичена, вторая сирийская война между Египтом и державой хеттов, коей тогда правил царь Суппилулиумас, отец Мурсилиса II, имела место в год смерти Тутанхамона, то есть в 1339 г. до н. э.[583] Таким образом, чума в то время уже свирепствовала на Ближнем Востоке, и поскольку именно египтяне занесли ее в землю Хатти, совершенно ясно, что она могла охватывать как египетские гарнизоны на севере империи, так и весь Египет. Но в какой степени это бедствие затрагивало население, обитавшее на берегах Нила? Видимо, мы никогда не узнаем этого, поскольку все официальные документы того периода были уничтожены по приказанию Хоремхеба.

Народ, отмеченный проклятием

И все же множество упоминаний о наличии чумы в Египте можно найти в сотнях писем Амарнского периода, написанных царями-вассалами фараонам Аменхотепу III и Сменхкаре в годы их правления. Так, одна глиняная табличка гласит, что жертвой чумы стала царица Тийе, родная мать фараона Эхнатона. Эта табличка, озаглавленная «Подобающее сопровождение для помолвленной царевны», была адресована Нафуруреа (так звучало имя Эхнатона по-аккадски) и была написана царем Вавилонии по имени Бурна-Бурийас. После сердечных приветствий фараону и его двору письмо начинается так:


«[После того как супруга] вашего отца была достойно оплакана, я послал Ху» а, [моего] гон[ца], и… переводчика [к вам]. [Я] написал [следующее] и сказал: «Дочь царя, которая [некогда была посла]на [вашему отщ]. Пускай они [ваши слуги — возьмут] другую [для вас].
[И вы сами] послали [Хама]ши, вашего гонца, и[… Михуни, переводчи]ка, [сказав: «…супруга] моего отца оплакана […] эта женщина […] сконча[лась] от [чу]мы».[584]


Если чума унесла жизнь Тийе, матери самого Эхнатона и вдовы Аменхотепа III, что же говорить о простых людях? Сколько их погибло? Северная часть Египетского царства была в тисках невиданной по масштабам чумы, подобной которой никогда не бывало на Ближнем Востоке. Она беспощадно истребляла население, выкашивая направо и налево жизни бесчисленного множества египтян, посеяв хаос и ужас на последующие двадцать-тридцать лет. Какое же влияние это могло оказать на самого фараона Египта, бывшего Первым пророком Атона, земным воплощением жизнедарного бога-Света? Как воспринимали распространение чумы фараон и его уцелевшие подданные? Не видели ли они в этом знак того, что старые боги были разгневаны выбором царя, решившего поставить одного нового бога выше всех прежних? Историк и писатель Грэхэм Филипс в своей книге «Деяние богов», опубликованной в 1998 г., удачно характеризует возникшую тогда ситуацию:


«Эта чума, возможно, явилась причиной запустения Амарны. Хотя древние могли и не знать истинной причины появления болезни, они были в курсе, что смертоносная хворь передается от человека к человеку. Какого типа эпидемия это была, сказать трудно, хотя она, видимо, продолжалась довольно долго… Люди, для которых фараон был персонификацией верховного божества на земле и вокруг которого вращались все общественные процессы, могли счесть, что они и впрямь стали народом, отмеченным печатью проклятия».[585]


При подобных взглядах вполне возможно, что рассказ библейской Книги Исхода об избиении египетских первенцев в ночь Пасхи непосредственно перед Исходом израильтян из Египта в определенной мере стал отголоском реальной чумы, которая в те годы беспощадно выкашивала население Египта и Ближнего Востока. Давайте прочитаем, как рассказывает об этих событиях сама Библия:


«И сказал Господь Моисею: еще одну казнь Я наведу на фараона и на Египтян; после того он отпустит вас отсюда; когда же он будет отпускать [вас], с поспешностью будет гнать вас отсюда[586]… В полночь Господь поразил всех первенцев в земле Египетской, от первенца фараона, сидевшего на престоле своем, до первенца узника, находившегося в темнице, и все первородное из скота. И встал фараон ночью сам и все рабы его и весь Египет; и сделался великий вопль [во всей земле] Египетской, ибо не было дома, где не было бы мертвеца». (Исх. 11:1; Исх. 12:29–30).[587]


Не сохранилась ли в этом рассказе Библии память о чуме, поразившей Египет как раз в Амарнский период? Если подлинный источник материалов, стоящий за греко-египетскими и греко-римскими повествованиями о жизни Моисея, действительно повлиял на содержание Книги Исхода, то это вполне возможно. Филипс предполагает, что рассказ об избиении перворожденных Богом Израилевым действительно был напоминанием об этой эпидемии,[588] и мы склоняемся к тому, что Филипс прав.

Возникает вопрос: могли ли египтяне в Амарнский период, подобно царю хеттов Мурсилису II, счесть, что эта чума явилась карой богов старого пантеона за то, что им более не подносились жертвоприношения? Может быть, возобладало мнение, что для того, чтобы умилостивить разгневанных богов, всех «нечистых» жрецов и последователей Атона, а также переселенцев из Азии, или «пришельцев», распространявших чуму в стране, следовало либо истребить, либо заключить в резервации или просто изгнать из Египта? А может быть, предвидя надвигавшуюся угрозу, многие из этих жителей, как египетского, так и азиатского происхождения, решили заранее покинуть Египет, спасшись бегством в Сирию и Палестину, где они в конечном итоге смешались с туземным населением? Быть может, к ним впоследствии присоединились другие изгои, которым удалось бежать из Силе, современной Кантары, пограничной крепости, расположенной на границе между Восточной частью Дельты и Синаем, где в правление Хоремхеба держали обращенных в рабство преступников и врагов царя?[589] Как мы уже видели, их предводителя можно отождествить с Орусом, или Ором из повествования Манефона о Осарсифе-Моисее, и весьма вероятно, что он несет ответственность по крайней мере за часть деяний, приписываемых Аменофису в рассказе Книги Бытия.[590]

Другими словами, по крайней мере, часть событий, описанных у Манефона, действительно имела место в правление Хоремхеба, а не его официального предшественника — Аменхотепа III. Это и делает его наиболее вероятным претендентом на роль истинного Фараона Исхода (перекликающегося с фараоном казней египетских), Исхода, который, по всей вероятности, начался несколькими годами раньше, когда Хоремхеб сделался главой египетского войска в начале правления Тутанхамона.

Быть может, это и есть те истинные причины Исхода, составляющие содержание папирусных документов, найденных Говардом Картером в гробнице Тутанхамона — документов, которые он пытался использовать в своих интересах весной 1924 г.? Все имеющиеся данные указывают на это неожиданное заключение, и чтобы продолжить изучение данной темы, мы должны покинуть границы Египта и выйти в Синайскую пустыню в поисках маршрута Исхода и следов появления Яхве, бога израильтян. Лишь выяснив корни формирования еврейской религии, мы сможем понять историческую реальность, стоящую за покорением Ханаана, и последствия этого с точки зрения той политической ситуации, которая сложилась во время открытия гробницы Тутанхамона.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЯХВЕ

Глава восемнадцатая

В ПОИСКАХ ЯХВЕ

Углубившись на территорию Судана, то есть древнего Нубийского царства, Аменхотеп III, отец Эхнатона и Тутанхамона, воздвиг в Солебе два храма: один — для себя самого, а другой — для своей Великой супруги-царицы Тийе. В его храме, посвященном богу солнца Амону, находятся ряды колонн, на которых приведен перечень названий различных топонимов в Африке и Азии.[591] Среди них названы и три места в «земле Шасу»,[592] название одного из которых условно читается как t3 ssw yhw, то есть «Яхве в земле Шасу».[593] Яхве — это тетраграмматон, непроизносимое имя израильского бога, которое в данном случае связано с кочевым народом, называемым шасу, родина которого находилась в южной Трансиордании и именовалась Сеир[594] или Едом.[595] Это был холмистый регион, простиравшийся между Акабским заливом на юге и Мертвым морем на севере, и в египетских текстах именуется «земля Шасу».[596]

Вышеприведенная ссылка на Яхве — древнейшая из известных, и попытки понять взаимосвязь между племенами шасу и богом израильтян становятся вполне естественными, если мы пытаемся установить корни народа израильского. Как мы говорили в главе 15, шасу (название происходит от египетского s\'sw — «кочевать»)[597] упоминается на Стеле Мернептаха, датируемой ок. 1220 г. до н. э. На ней мы читаем: «Шасу из Едома» вышли из «крепости Мернептаха… к водным колодцам Дома Атона» в пограничном городе Тжекку, библейском г. Суккот, на границе восточной части Дельты, «как для удовлетворения их собственных нужд, так и нужд их скота».[598]

Ежегодные передвижения шасу были обусловлены точным знанием сезонных изменений климата. Во время дождливого зимнего сезона они разбивали свои стоянки на богатых пастбищах в степях и на плодородных землях Трансиордании. Затем, в засушливый летний сезон, когда засуха была обычным явлением, они перегоняли свои стада на прибрежные низменности Палестины и, как мы знаем, даже на земли Восточной Дельты, где их передвижения, видимо, строго контролировались.[599] Однако шасу были не просто смиренными пастухами, каждый год перегонявшими стада на тысячи километров по пустыням; когда их численность резко возросла, они стали серьезной угрозой для египетских фараонов XVIII и XIX династий.

Египет в Ханаане

Даже в правления Аменхотепа III и Эхнатона (XIV в. до н. э.) египетские власти опасались, что палестинские холмы могут быть использованы деструктивными элементами, планировавшими вооруженные восстания. Как следствие этого египтяне стремились посадить своих вассалов-царей на престолы в Иерусалиме на юге и Сихеме на севере, чтобы держать под контролем эти неспокойные районы. Действительно, письма Амарнского периода ясно показывают, что египетские власти позаботились о том, чтобы возвести на престол в Иерусалиме правителя по имени «Абди-Хеба, который раньше прошел военную подготовку в Египте».[600] Так Иерусалим стал важным стратегическим городом с подчеркнуто египетским влиянием. В городе был и храм, некогда находившийся на месте, сегодня занимаемом французским доминиканским монастырем Сент-Этьена (Св. Стефана). В ходе археологических раскопок с целью выявления масштабов и происхождения храма были найдены фрагменты колонн с капителями в виде лотоса и два алебастровых сосуда, а также осколки жертвенного столика, статуэтка из змеевика и стела, датируемая временем правления Мернептаха (ок. 1224–1214 гг. до н. э.).[601]

Одним из наиболее неприятных врагов для египетских властей были хабиру, упоминаемые в письмах Амарнского периода, или «апиру древнеегипетских надписей. Как мы уже говорили в главе 16, они были вытеснены народами, говорившими на семитских языках, которые кочевали из одного соседнего города-государства в другой в надежде поступить на службу к богатым землевладельцам. Но, что еще более существенно, они создавали крупные военизированные отряды, готовые сражаться за любого местного князька, который предложит им большее жалованье. Они жили по своим законам и, как при поддержке местных правителей, так и без оной, терроризировали города-государства Ханаана, в том числе и те, которые были вассалами Египта. Документы Амарнского периода полны сообщениями о нападениях военизированных банд хабиру/апиру, и в одном из писем «Абди-Хеба, царь Иерусалима, рассказывает о своем возмущении тем фактом, что хабиру/апиру захватили города Аскалон, Гезер и Лахис и разграбили в них запасы продовольствия».[602]

Шасу-враги

Однако помимо хабиру/апиру, которые были сосредоточены главным образом на севере страны, одной из главных забот египетской администрации были обитавшие южнее племена шасу, особенно в правление Хоремхеба, который ок. 1320 г. до н. э. предпринял крупные наступательные операции против азиатских врагов Египта.[603] Сделавшись настоящей бедой Трансиордании, кланы шасу начали проникать дальше на запад через Арабах в Негев, что на северном Синае. Оттуда они нападали на главные города на прибрежной равнине, что делало шасу потенциальной угрозой для восточной части Дельты, находившейся в руках Египта.[604] Кроме этих областей, шасу часто упоминались в таких центральных областях, как Мегиддо, Изреельская долина и Беф-Сан (Бет-Шеан).[605]



Рис. 13. Воин шасу. С рельефа в скальном храме в Бейт эль-Вади в Судане. Обратите внимание на характерную головную повязку и шапку.



О взглядах египтян того периода на шасу можно составить представление на основе египетских текстов, которые практически всегда упоминают шасу в контексте военных действий. Эти кочевники либо сражаются против египетских войск в Сирии и Палестине, либо предстают в виде банд грабителей, действующих на свой страх и риск В одном папирусном тексте рассказывается о злодеях шасу, которые кишели на горных перевалах и проходах земли Ханаанской, «прячась в кустарниках», и «сочетали в себе свирепый вид с безжалостным сердцем, не слушая никаких доводов».[606] Действительно, по данным британского египтолога Уильяма Уорда,


«вероятно, египтяне видели в шасу врагов, которые представляли собой группу грабителей-бродяг, приходивших из Трансиордании и которые выступали в двойной роли — торговцев и разбойничьих банд, нанимавшихся на службу или грабивших города или торговые маршруты Ханаана».[607]


Кроме того, не следует забывать, что они также были скотоводами, которые использовали те же самые маршруты из Едома в Египет, чтобы пасти свои стада и табуны на хороших пастбищах. Более того, существует большая вероятность того, что у них были собственные города[608] и что эти люди привлекались к работам по добыче медной руды в медных копях в округе Тимна, находившемся в двадцати семи километрах к северу от Акабского залива, восточного отрога Мертвого моря.[609] Однако имела место эскалация напряженности, поскольку надпись, датируемая 1-м годом правления Сети (ок. 1309–1291 гг. до н. э.), говорит о восстаниях среди кочевых народов:


«Шасу-враги подняли бунт. Их племенные вожди собрались в одном месте, у подножия Хора [или Хурру, на языке обитателей Великой Палестины], и начали мятеж и волнения. Каждый из них старался убить своего коллегу. Они не считались с законами, [принятыми] во дворце».[610]


Что именно произошло, осталось неизвестным. Однако восстание вынудило Сети I предпринять военную кампанию, начавшуюся с захвата города Па-Канаан, современная Газа. Оттуда он двинулся вдоль прибрежной равнины, до тех пор, пока не вышел к берегам Галилейского моря, по-видимому, преследуя хабиру/апиру и шасу, которые часто были для египтян синонимами. Перед ним пали такие города, как Йаноам (упоминаемый на Стеле Победы эпохи правления Мернептаха), Беф-Сан и Хаммат, он постучал во врата твердынь хеттов в Северной Сирии. Это была впечатляющая череда побед, увековеченная в рельефах и надписях на внутренней стороне стен храма Амона в Карнаке.

Несмотря на несомненный разгром войсками Сети I, кланы шасу увеличились в силе и численности и начали представлять серьезную угрозу для холмистой земли, лежавшей к северу от Сихема. Они также начали просачиваться и в другие районы Ханаана на пути к побережью Сирии.

В правление сына Сети, Рамсеса II (ок. 1290–1224 гг. до н. э.), был предпринят целый ряд военных кампаний, наиболее известной из которых является битва с хеттами возле Кадеша в Сирии. Известно, что Рамсес вступил в южную Трансиорданию — землю Едом, и там разгромил плохо управляемых врагов Египта, в том числе и племена шасу. Настенные рельефы в Карнаке запечатлели атаки Рамсеса на прибрежные города, например, Аскалон; на этих рельефах изображены шасу, угоняемые в плен.

Позже, в начале XII в. до н. э., рейды против «палаточных лагерей» шасу, устроенных в южном Ханаане, были предприняты фараоном Рамсесом III (ок. 1182–1151 гг.). Кочевники вновь сделались непокорными и взбунтовались, что потребовало военной экспедиции для прекращения их бесчинств.[611]



Рис. 14. Рельеф из храма Амона в Карнаке с изображением воинов шасу, сражающихся в битве против армии Сети I (копия Рафаэля Гивеона).



Из этих записей видно, что примерно с 1320 г. до н. э. и до конца первой четверти XII в. численность шасу постоянно увеличивалась, став источником головной боли для египетских властей. Но можно ли отождествлять шасу с племенным союзом Израиль, «разгромленным», как гласит Стела Победы, фараоном Мернептахом?

Яхве в земле Шасу

Топоним Шасу, обнаруженный в храме в Солебе и соседствующий с именем Яхве, означает, что этот племенной союз был почитателем израильского бога. Более того, поскольку упоминание Яхве закрепилось за городом или местностью, это позволяет предположить, что там может быть найден жертвенник или святилище этого бога. Эту гипотезу впервые высказал в 1971 г. Рафаэль Гивеон, крупнейший в мире специалист по изучению шасу.[612] Он предположил, что формула «Яхве в земле Шасу» вполне могла быть истоком и прообразом библейского термина Бет Яхве, «дом Яхве», или Бет-эль, «дом Бога».[613] Более того, Гивеон предположил, что в этой связи локализация родного дома шасу могла быть весьма важной для истории развития израильской религии и, в частности, ее связи с культом священных гор.[614] Аналогичные идеи озвучил в 1947 г. видный египтолог Бернхард Грдшелов,[615] который догадался, что топоним Яхве-Шасу — это, возможно, самое раннее внебиблейское упоминание как израильского бога, так и почитателей этого божества.[616] Действительно, как писал египтолог Дональд Редфорд в связи с особой важностью топонима Яхве-Шасу,


«на протяжении полувека считалось, что мы имеем здесь тетраграмматон, то есть имя израильского бога, Яхве, и если бы так оно и было, этот фрагмент оказался бы самым ценным свидетельством конца XV в. до н. э. о местонахождении анклава, где почитали этого бога».[617]


Более того, храм в Солебе, датируемый эпохой правления Аменхотепа III — это далеко не единственное место, где мы находим упоминания о «Яхве в земле Шасу». Это имя присутствует в перечне 104 африканских и азиатских топонимов, многие из которых повреждены. Этот перечень найден в храме, датируемом правлением Рамсеса II и находившемся в нубийском городе Западная Амара. В этом перечне присутствуют шесть названий мест в «земле Шасу», включая опять-таки «Яхве в земле Шасу».[618] Таким образом, мы можем сказать, что запись в храме в Солебе — это не просто ошибочное прочтение какого-то другого названия или имени, ибо мы видим, что оно присутствует в двух разных нубийских храмах, возведенных с интервалом в 150 лет (хотя надписи в Амаре в принципе могли быть скопированы с более ранних текстов в Солебе).

Итак, если предположить, что шасу почитали Яхве, какое отношение это может иметь к библейскому Израилю? Как мы можем интерпретировать эту новую версию происхождения еврейского бога, зная, что наиболее ранние упоминания о Яхве датируются правлением Аменхотепа III (ок. 1405–1367 гг. до н. э.)?

Израиль, как мы помним, было имя, данное патриарху Иакову самим Богом (Быт. 32:28),[619] и впоследствии применявшееся ко всем его потомкам, которые стали именоваться «сынами Израилевыми», или израильтянами. Как сказано в главе 15 нашей книги, упоминание об Израиле на стеле Победы относится не к топониму, а к народу, возможно, кочевому или полукочевому племенному союзу. Поэтому мы должны задать себе вопрос: почему это имя-название встречается в перечне азиатских народов и мест, составленном в правление фараона Мернептаха, несмотря на то, что Израиль не встречается в списке топонимов из Амары, датируемом правлением его отца, Рамсеса II? Безусловно, многие названия мест сильно повреждены и сегодня не читаются; однако это имя отсутствует и в раннем списке из Солеба, относимом ко времени Аменхотепа III. Нигде нет упоминания о «земле Израиля».

Что присутствует в перечнях из Солеба и Амары и в то же время отсутствует на Стеле Победы Мернептаха — это ссылки на асу, которых Рамсес II разгромил во время своей победоносной военной кампании в Едоме. Поскольку как минимум часть шасу были почитателями Яхве, не резонно ли предположить, что Израиль — это название одного из их кланов («колен») или племен? Итак, Израиль мог быть одним из колен шасу и, вполне возможно, наиболее крупным и влиятельным среди них, ибо его значение настолько возросло в правление Мернептаха, что он оказался включенным в список азиатских врагов Египта, перечисленных на Стеле Победы. Более того, хотя эти шасу были разгромлены и «даже семени их не осталось», их вождь (или вожди) представляли серьезную угрозу для северной части египетской державы. Как мы видели, после смерти Мернептаха в 1204 г. до н. э. они вновь подняли мятеж, для усмирения которого потребовалась военная кампания против «палаточных лагерей» шасу в правление Рамсеса III, примерно лет тридцать или пятьдесят назад.

Попытки связать евреев с другими азиатским врагами Египта, упоминаемыми в древнеегипетских надписях, неизменно заканчивались неудачей. Как мы уже видели, ученые всегда подозревали наличие связи между хабиру/апиру и евреями, хотя между этими семитскоязычными народами не было бесспорной этнической, общественной или географической близости. Более того, сегодня принято считать, что термин «евреи», происходящий от названия «хабиру» и имеющий негативную окраску, использовался египтянами и филистимлянами для обозначения определенной группировки азиатских врагов и не имел ничего общего с их истинным этническим происхождением.[620] Только шасу подходят под описание сынов Израилевых, приводимое в Библии. Таким образом, если шасу — это потенциальный синоним Израиля на Стеле Победы как народ, бывший в числе первых почитателей бога Яхве, то как нам быть с библейским рассказом об установлении религии израильтян?

Я — Яхве

Яхве, тетраграмматон, или непроизносимое имя бога, впервые было открыто Моисею в Мидии, земле мидян, длительное время считавшейся Западной Аравией. Однажды, пася стада своего тестя Иофора, Моисей заблудился и «провел он стадо далеко в пустыню и пришел к горе Божией, Хориву» (Исх. 3:1),[621] что означает «гора в пустыне».[622] Здесь, в пустыне, «явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает» (Исх. 3:2). Моисей спросил Бога, как его имя, на что тот отвечал: «Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий [Иегова] послал меня к вам» (Исх. 3:14).[623] Затем Бог поведал Моисею, что тот должен сказать «сынам Израилевым»: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова послал меня к вам» (Исх. 3:15).[624] Это место из книги Исхода — первый случай публичного оглашения имени Яхве [Иегова],[625] прямо связывающий его с горой Божьей.

Во время разговора с Богом Моисей получает повеление возвратиться в Египет, где ему предстоит упросить фараона отпустить народ израильский. Однако когда Моисей возражает, что царь Египта подвергнет евреев еще более тяжким мучениям, Яхве заявляет:


«Являлся Я Аврааму, Исааку и Иакову с именем «Бог Всемогущий» [Эль Шаддай], а с именем Моим «Господь» [Яхве] не открылся им» (Исх. 6:3).[626]


Это заявление очень важно, поскольку оно указывает нам, что до первого восхождения Моисея на «гору Божию, Хорив» истинное имя Бога было для него неведомо. Прежде Бог Израиля был известен только под эпитетами: Адонай, «Господь», или различными вариантами Эль, ханаанского имени бога, например, Эль Шаддай, «Бог всемогущий», или Элъ-Элохи-Израилъ — «Господь Бог Израилев». (Быт. 33:20).[627] То, что почитание израильтянами своего Бога было неразрывно связано с горой Божьей, показывает так называемая «Песнь моря», гимн из Книги Исхода, в котором воспевается спасение Израиля от преследования войском Фараона. В этом гимне мы читаем:


«Введи его и насади его на горе достояния Твоего, на месте, которое Ты соделал жилищем Себе, Господи, во святилище, которое создали руки Твои, Владыка!» (Исх. 15:17).[628]


Рис. 15. Моисей созерцает ангела Божьего в образе пылающего куста на горе Хорив. Другое ее имя — гора Синай, гора Яхве.



Таким образом, Яхве считается Богом, обитающим на горе или, по крайней мере, в жертвеннике или святилище, которое было сооружено специально для него (утверждение, что никому не известно его истинное происхождение, подчеркивает, что оно имело божественный характер). Более точный перевод оригинального еврейского текста гласит:


«Введи их и насади их на горе удела Твоего, прочном месте для седалища [престола] обиталища Твоего, которое воздвиг Ты, Яхве, святилища, о Господь мой, кое основали руки Твои».[629]


Из этих строк следует, что упомянутая гора считалась обиталищем Яхве и имела некий жертвенник или святилище. Мы знаем, что она уже прежде считалась святой, поскольку Моисей получил от гласа Господня повеление: «не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исх. 3:5).[630] Помимо этого автор «Песни моря» сообщает, что богоустановленным правом сынов Израиля, полученным благодаря ходатайству Моисея, было восходить на место обитания Яхве, который в данном случае выступает в качестве genius loci, или духа-хранителя данного места.

Гора Синай

После Исхода из Египта Книга Исхода повествует о том, что Моисей возвратился на гору Яхве в сопровождении «сынов Израилевых». На этот раз место указано вначале как «гора Синай» (Исх. 19:11, 18, 20, 23),[631] хотя несколько позже в том же рассказе использовано название «гора Хорив», указывая, что это — одно и то же место (Исх. 33:6).[632] Здесь Бог возвестил Моисею священные законы, которые были начертаны на «двух скрижалях откровения, на которых написано было с обеих сторон: и на той и на другой стороне написано было» (Исх. 32, 15).[633] Но где именно произошло это ключевое событие в формировании еврейской религиозной традиции?

Поиски горы Хорив, или Синай, ведутся с глубокой древности. Поведав, что народ Израиля простоял лагерем у подножия этой горы примерно год перед началом сорокалетних скитаний в пустыне, Библия умалчивает о том, где же находилась гора Яхве. Действительно, израильтяне в дальнейшем полностью игнорировали эти места, что выглядит весьма странно, учитывая тот факт, что именно здесь Моисею самим Господом были возвещены богооткровенные законы. Единственным человеком, который, как гласит Библия, «шел сорок дней и сорок ночей до горы Божией Хорива» (3 Цар. 19:8),[634] был пророк Илия, бежавший в пустыню после того как Иезавель, жена Ахава, царя Израильского, правившего в 918–900 гг. до н. э., пригрозила убить Илию за то, что он предал смерти жрецов языческого бога Ваала. Там пророк оставался в пещере сорок дней и сорок ночей, пока Сам Яхве не явился ему и не вопросил: «Что ты здесь, Илия?» (3 Цар. 19:9).[635]

К сожалению, Библия ничего не говорит о том, где мог находиться Илия, кроме того, что он «пришел в Вирсавию» непосредственно перед тем, как отправиться в пустыню, за которой предположительно находилась «гора Божья» (3 Цар. 19:3).[636] Таким образом, местонахождение горы было забыто, и с началом новой, христианской эры ее поиски начались вновь.

Джебель Муса

Дионисий Александрийский, поселившийся на Синае ок. 250 г. н. э., записал, что Синайский полуостров сделался убежищем для христиан, спасавшихся бегством от преследований в Египте.[637] По преданию, святая Екатерина Александрийская также поначалу бежала на Синай, но затем возвратилась в Египет. Согласно христианскому преданию, в 307 г. она была колесована (распята на колесе с острыми зубьями), а затем обезглавлена. Ангелы подняли ее тело и понесли по воздуху на одну из самых высоких гор Синая — Джебель Муса (2286 м) или на южную, чуть более высокую (2637 м) вершину Джебель Катерина. Оба пика относятся к одному и тому же горному массиву и разделяет их лишь углубление в виде седловины. Первая церковь в этих местах была построена царицей Еленой (ок. 255–330 гг.), матерью римского императора Константина Великого, которая решила отождествить гору Джебель Муса с горой Синай, несмотря на то, что в еврейской традиции подобного отождествления не существовало.[638] После обращения ее сына в христианство и победоносной битвы у Мильвиева моста в 312 г. царица Елена посвятила остаток своих дней путешествиям по Святой Земле, основывая церкви на месте священных мест язычников и без устали собирая всевозможные святыни. Почему она решила признать гору Джебель Муса горой Синай, вряд ли удастся узнать. Впрочем, существует гипотеза, согласно которой знание об этом могло быть возвещено Константину в видении.

В 373 г. монах из Канопа по имени Аммоний оставил описание своего посещения святых мест в Палестине. На обратном пути он вернулся через «гору Синай», предположительно — Джебель Муса, в компании группы паломников.[639] Затем в 420 г., по слухам, примерно сорок монахов были убиты после того, как арабы или сарацины напали на «монастырь Неопалимой купины», расположенный на склоне горы.[640] Через несколько десятилетий Юстиниан (483–565 гг.), император Восточной Римской империи, основал новый монастырь на месте церкви, построенной святой Еленой. В IX в. он был освящен во имя святой Екатерины. К тому времени в монастыре насчитывалось шесть или семь тысяч монахов и отшельников, живших в южном Синае под постоянной угрозой нападения со стороны арабов или сарацин.[641]

Только в XIV в., после эпохи христианских Крестовых походов, паломники получили возможность посещать Дже-бель Муса, которую теперь официально отождествили с горой Синай спустя более тысячи лет после начала паломничества на нее христиан. Любопытно, что высящуюся неподалеку гору Джебель Сербал (высота 2057 м) стали называть горой Хорив, то есть горой Божьей, хотя из Библии ясно следует, что это — два названия одной и той же горы. Более того, существует давняя традиция, связывающая гору Джебель Сербал с горой Синай, — традиция более древняя, чем паломничества к Джебель Муса. Но и эта традиция восходит лишь к позднеримскому периоду.[642] Более того, есть все основания полагать, что некоторые из легенд, связанных с горой Джебель Муса, первоначально повествовали о Джебель Сербал, которая была истинным местом паломничества в раннехристианские времена.[643]

Несмотря на поздний характер этих традиций христиане и мусульмане приезжают со всех концов мира, чтобы посетить гору Джебель Муса и помолиться на месте, где Моисей получил от Бога скрижали закона, а конь Мохаммеда, Борак, вознес пророка на небеса. Греческие православные монахи монастыря Св. Екатерины провожают гостя в маленькую часовню, где горит неугасимая лампада и где, по их словам, произошло чудо с Неопалимой купиной. Кроме того, они показывают раку Екатерины, в которой хранятся мощи святой. Особый интерес представляет также монастырская библиотека, в которой хранятся свыше пятисот бесценных манускриптов, написанных на греческом, арабском, сирийском и эфиопском языках. Но наиболее ценной реликвией монастыря некогда был Синайский кодекс, рукопись Библии, написанная в IV в.

Все это так, но истинная гора Синай вряд ли находится на южном склоне Синая, что объясняется целым рядом причин. И если мы хотим установить его истинное местонахождение, для начала мы должны помнить, что у рассказа Книги Исхода и описания странствований израильтян существует конкретная историческая основа. Даже если на самом деле Египет покинула лишь небольшая группа египетских ренегатов и/или иноземцев, нашим единственным достоверным путеводителем по пустыне все равно остается Библия.

Бегство из Египта

Итак, нам придется признать, что отправной точкой Исхода, как свидетельствует Ветхий Завет, был Рамес, древний Пи-Рамесс, современный город Тель эль-Даб» а и его окрестности, первоначальная резиденция царей-Рамессидов в Восточной Дельте. Здесь же находились земля Гесем и город Цоан, где евреи, по преданию, поселились еще со времен Иосифа и Иакова. Кроме того, мы знаем, что Тель эль-Даб» а — это Аварис, древняя столица гиксосов, предположительно ставшая домом для «прокаженных» и «нечистых» во главе с Осарсифом-Моисеем и «пастухами» до их окончательного Исхода из Египта.

В Книге Исхода сказано, что израильтяне отравились из Рамесса в Суккот, египетский Тжекку, современный Тель эль-Машкута, лежащий возле озера Тимсан у восточного Вади Тумилат, высохшего речного русла, идущего с востока на запад, которое им пришлось пересечь, чтобы попасть в эти места. Это имеет смысл в свете свидетельства Библии, где сказано, что после того, как «фараон отпустил народ»,


«…Бог не повел его по дороге земли Филистимской, потому что она близка; ибо сказал Бог: чтобы не раскаялся народ, увидев войну, и не возвратился в Египет» (Исх 13:17).[644]


«Дорога земли Филистимской» — хотя это и анахронизм, ибо филистимляне в эпоху Исхода не появлялись в Палестине, — это дорога, проходящая через города восточной части Дельты: Тель (современный Тель Абу Сефех) и Силе (Кантара) в Эль Ариш, Рафию и, наконец, в Газу. Прибрежные низменности Палестины со временем сделались оплотами филистимлян, но после 1250 г. до н. э. Несравненно более серьезную проблему для бегства «израильтян» (в дальнейшем рассказе мы будет использовать этот термин, поскольку речь идет о библейских реалиях) представляли военные гарнизоны египтян. Известно, что они располагались через определенные расстояния вдоль этой древней военной дороги, упоминаемой в текстах как «дорога Гора». Это объясняет, почему израильтяне стремились избрать другой путь: «чтобы не раскаялся народ, увидев войну, и не возвратился в Египет». Другими словами, вожди опасались, что, встретив впервые египетский форт, израильтяне повернут назад и побегут обратно в Египет. Подобный обходной маршрут имел смысл, и не случайно «Бог не повел его [народ Израильский] по дороге земли Филистимской», но «обвел Бог народ дорогою пустынною к Чермному морю. И вышли сыны Израилевы вооруженные из земли Египетской» (Исх. 13:18).[645]

Маршрут Исхода

Продвигаясь на юг от озера Тимсан, мимо так называемых Горьких озер, израильтяне могли достичь устья Суэцкого залива и двигаться вдоль восточного его побережья, пока не оказались бы на Синайском полуострове. Но здесь располагались особо охраняемые египтянами медные рудники и бирюзовые копи, и поэтому весь этот район был заполнен солдатами, встречаться с которыми египтяне, естественно, желанием не горели. Куда более вероятно, что маршрут Исхода пролегал от озера Тимса на юг к Горьким озерам, библейскому Мерра, что означает «горький», а также наиболее вероятному кандидату на роль йам-суп,[646] или «камышовое море», где израильтянам удалось обмануть преследовавшее их войско во главе с самим Фараоном и оторваться от них. Оказавшись на восточном берегу, они могли свободно двигаться на восток, ибо «вступили в пустыню Сур» (Исх. 15:22)[647] по пути, известному сегодня как «путь Сур» (откуда можно было попасть в Вирсавию и Хеврон и который начинается вблизи озера Тимса. Это — менее вероятный маршрут см. рис. 22). К юго-западу отсюда они могли попасть на древнюю дорогу, использовавшуюся с незапамятных времен купцами — владельцами караванов и кочевниками-скотоводами типа племен шасу, кочевавшими между Египтом и Аравией.[648] Следуя по этому пути в юго-восточном направлении, израильтяне могли беспрепятственно передвигаться вплоть до территории современных городов Накхель и Эт-Тамад, пока, согласно библейскому рассказу, не «пришли в Елим; там было двенадцать источников воды и семьдесят финиковых дерев, и расположились там станом при водах» (Исх. 15:27).[649]

Хотя некоторые ученые-библеисты помещают Элим на берегах Суэцкого залива, все указывает на то, что он располагался на берегу Акабского залива, там, где сегодня находится Эйлат, курорт на Красном море.[650] Слово Элим — это множественное число от Эль, которое могло писаться как Элат или Элот.[652] Местоположение его, как указывает библейская 3 Книга Царств, было в «Ецион-Гавере, что при Елафе, на берегу Чермного моря, в земле Идумейской» (3 Цар. 9:26).[651] Таким образом, Элот и Элим — это почти наверняка одно и то же. Это наиболее вероятный маршрут, который избрали Моисей и его спутники, поскольку это тот самый путь, по которому Моисей прошел в землю мадиамнитян (мидийцев) и обратно, то есть в страну у восточных берегов Акабского залива, на границе которой высилась гора Яхве.

Став лагерем у берегов Элима, израильтяне, как рассказывает Книга Исхода, после отдыха продолжили свой путь и на пятнадцатый день второго месяца после своего Исхода из Египта вступили в «пустыню Син, что между Елимом и Синаем» (Исх. 1б:1).[652] Раскинув свои палатки в месте Ре-фидим, израильтяне стали сетовать на нехватку воды. Тогда Моисей, по преданию, ударил жезлом по «скале в Хо-риве» (Исх. 17:1–6),[653] и из скалы тотчас хлынула вода. Так израильтяне достигли горы Хорив — горы Яхве. Этот факт получит подтверждение ниже, когда мы прочтем, что после ухода из Рефидима беглецы вошли в пустыню Синайскую, где в третий месяц «Исхода сынов Израиля из земли Египетской, в самый день новолуния, пришли они в пустыню Синайскую. И двинулись они из Рефидима, и пришли в пустыню Синайскую, и расположились там станом в пустыне; и расположился там Израиль станом против горы» (Исх. 19:1–2).[654]

Итак, «пустыня Син» — это то же, что «пустыня Синайская». Ради чего же израильтяне подошли к горе Хорив, а затем ушли и возвратились к ней во второй раз? С географической точки зрения ответ будет очевиден, но опять-таки важно помнить, что в Пятикнижии имеется множество несоответствий, анахронизмов и противоречий, указывающих, что оно было написано разными авторами по разным мотивам и в различные эпохи. Так, большинство событий, изображенных в Книге Исхода и Книге Чисел — двух ключевых источниках по теме странствий Израиля, — бесспорно, основаны на устных преданиях. Эти предания просуществовали несколько столетий, прежде чем облечься в письменную форму. Поэтому появилось дублирование — вторичное описание одних и тех же событий, смешанное к тому же с местными фольклорными историями туземцев Синая. Эти данные следует отделять от ядра источников, несущих в себе историческую правду, чтобы определить истинное местоположение горы Яхве.

Ни Книга Исхода, ни Книга Чисел не указывают, где именно находилась «пустыня Син», или «пустыня Синайская». Как мы отмечали выше, связь между Синаем Библии и территорией, которую мы сегодня называем Синайским полуостровом, была постулирована лишь в христианскую эпоху. Более вероятно, что гора Синай, или Хорив, находилась где-то за Эйлатом, в устье Акабского залива, где высится горная гряда Сеир, простирающаяся в направлении Мертвого моря. Но есть ли аргументы в поддержку этого смелого утверждения?

Где находилась гора Сеир?

Мы встречаем весьма любопытное утверждение в главе 33 Книги Второзакония, заключительной книги Пятикнижия, созданной, как считается, в конце VII в. до н. э..[655] Там сказано, что перед своей кончиной Моисей дал благословение сынам Израилевым, начинающееся так:


«Он сказал: Господь пришел от Синая,
Открылся им [т. е. израильтянам] от Сеира,
Воссиял от горы Фарана и шел со тьмами святых;
Одесную Его огнь закона».
(Втор. 33-2)[656]


Эти слова означают, что, помимо связи с Синаем, Яхве, оказывается, пришел с Сеира. Еще более любопытное утверждение фигурирует в воинской песне, известной как «Песнь Деворы» и приведенной в Книге Судей. Песнь эта гласит:


«Слушайте, цари, внимайте, вельможи:
Я Господу, я пою, бряцаю Господу Богу Израилеву.
Когда выходил Ты, Господи, от Сеира,
Когда шел с поля Едомского,
Тогда земля тряслась, и небо капало, и облака проливали воду,
Горы таяли от лица Господа,
Даже этот Синай от лица Господа Бога Израилева».
(Суд. 5.-3-5)[657]


Если эти строки не просто связаны с окончательным изгнанием хананеев израильтянами из Сеира, то именно Сеир оказывается местом, связанным с могуществом Яхве. Более того, это показывает, что Сеир — это всего лишь другое название Синая. Так что же конкретно мы знаем о Сеире, или Едоме, в земле Шасу?

Древнеегипетские тексты и надписи связывают землю Шасу с горой Сеир,[658] главным пиком гряды Сеир, а также с Едомом.[659] Библия повествует, что поначалу Сеир был родиной эмимов: «прежде жили там Эмимы, народ великий, многочисленный и высокий, как сыны Енаковы» (Втор. 2:10),[660] «и они считались между Рефаимами, как сыны Енаковы; Моавитяне же называют их Эмимами».[661] (Втор. 2, 11). Это якобы были потомки нефилимов (исполинов) — погибшей расы, уничтоженной в допотопные времена.[662] Впоследствии Сеир стал землей хореев,[663] первобытного народа, обитавшего «в горе Сеире» (Быт. 14:6).[664] Они были изгнаны войском Едома,[665] который впоследствии «…поселился… на горе Сеир, Исав, он же Едом» (Быт. 36:8).[666] Сеир получил свое название от предка народа хорреев, названного в Книге Бытия «Сеиром Хорреянином», потомки которого получили имя «сыновей Сеира Хорреянина», или хореев (Быт. Зб:20).[667] Ученые-библеисты предполагают, что хорреяне — это синоним упоминаемого в египетских текстах народа хурру, или хурритов,[668] обитателей «Великой Палестины».[669] И это несмотря на тот факт, что Библия поселяет хорреев лишь в непосредственной близости от горной гряды Сеир, и потому маловероятно, чтобы это были египетские хурру.

Козел отпущения для Азазеля

На древнееврейском (иврите) се» р означает «грубый» или «волосатый», то есть тот, кто носит шкуры горных козлов.[670] Сеир также был землей Исава[671] («поселился Исав на горе Сеир, Исав, он же Едом»), старшего брата-близнеца Иакова и сына Исаака, отцом которого был патриарх Исаак. Исав, или Едом,[672] был известен как человек «волосатый» (иш ce\'p).[673] Он также отождествлялся с «козлом» (са» ир)[674] точнее, козлом отпущения. Это жертвенное животное, по свидетельству Книги Левита, израильтяне изгоняли в пустыню, обрекая на смерть за грехи всех, чтобы благодаря этому израильтяне могли очиститься от грехов:[675]


«И приведет Аарон козла, на которого вышел жребий для Господа, и принесет его в жертву за грех, а козла, на которого вышел жребий для отпущения[В англоязычной версии Библии — «для Азазеля». (Прим. пер.).], поставит живого пред Господом, чтобы совершить над ним очищение и отослать его в пустыню для отпущения [и чтоб он понес на себе их беззакония в землю непроходимую]» (Лев. 16: 9—10).[676]