За ленчем Оливия ухитрилась сесть рядом с ним и сразу же принялась болтать. Она выяснила, что мать его родом из Венгрии; ее старшая дочь, Диана, сказала она, как-то познакомилась с глухой монахиней из Дубровника и в результате оказалась в сумасшедшем доме, и что за славный мужчина тамошний главный врач, пусть он даже ирландец — и так далее, а маленькое существо только улыбалось своей ледяной, мертвой улыбкой и почти ничего не говорило, и в щель между его бесцветными губами я видела, как блестят его чуть желтоватые зубы. Потом вернулась от доктора Хилари, и Клив, изобразив серьезную озабоченность, осведомился у нее о самочувствии пострадавшего. Слегка подавленная Хилари сказала, что доктор повез его в Королевский Беркширский госпиталь на рентген и что его мошонка очень сильно ушиблена и, возможно, повреждена. Клив — вот чудовище! — пробормотал, что он ужасно сожалеет, и сел. Так безупречно он себя вел, что Чарльз — добрый, мягкосердечный Чарльз — не выдержал и утешал его, говоря, что он не должен винить себя ни в чем, что это всего лишь досадный несчастный случай и что Тони, он уверен, травмирован не серьезно.

— Я опасаюсь худшего, — сказал Клив. — Я подаю слишком сильно — всегда так подаю.

— Вздор, — возразил Чарльз. — Ты подаешь классно. — Собравшиеся одобрительно загудели в знак согласия — не то чтобы тепло, скорее из вежливости. Но видите, как эффективно был удален со сцены Тони?



Партия продолжалась. Однако я никак не могла сосредоточиться на игре, так как Клив начал производить очень необычные визуальные эффекты, имеющие целью, несомненно, помрачить мой рассудок и тем самым удалить последнее препятствие на пути к совращению Хилари. Самым смутившим меня из этих его фокусов было то, как он превратил эту милую, спокойную сцену из позитива в негатив. На мгновение все, что было светлым — небо, игроки и т. д., сделалось непроницаемо черным, а все, что было темным — деревья, трава, выцвело и стало призрачно-белым. Потом все сделалось как было, потом снова негативным, и так мигало примерно полминуты. Самым любопытным было наблюдать за черно-белой коровой: животное вспыхивало и гасло, как световая реклама. Как я предполагаю, это была какая-то разновидность электрической интерференции, возбуждаемая телепатически, и нацелена она была, как я уже говорила, прямо на меня. Если Оливия и испытывала что-то подобное, она не сказала ничего; тогда я заподозрила, что она понимает замыслы Клива — не только понимает, но и ОДОБРЯЕТ!

Игроки вернулись на чай. Я решила наконец, что настало время действовать, и отозвала Чарльза в сторону.

— Дорогой мой, — прошептала я самым серьезным своим тоном. — Ты правда считаешь, что нам нужны все эти типы на ночь?

— Но мама! — возразил он.

— Потише, дорогой, — прошептала я.

— Мама, я же ПРИГЛАСИЛ их. Не могу же я…

— Я знаю, дорогой. И все же… — Я осеклась: между нами легла тень. Это был Клив.

— Леди Хок, — начал он — о, что за голос, как старый портвейн: богатый, мягкий, чувственный, — простите меня за то, что перебил вас.

Я спряталась за маской ледяной вежливости.

— Ничего страшного, мистер Клив.

— Леди Хок, право же, несмотря на столь сердечное приглашение вашего сына, мне кажется, что мы не вправе заставлять вас приютить у себя в доме и кормить одиннадцать совершенно незнакомых вам людей.

— Да что ты! — вскричал Чарльз.

Клив положил руку ему на плечо.

— Мне кажется, всем заинтересованным сторонам будет лучше, если ты разрешишь нам устроиться в \"Уоллоп-Армз\".

О, я оказалась в очень сложном положении. Что-то во мне дрогнуло. Очарованию этого существа было трудно, почти невозможно противостоять — но я держалась стойко. К неудовольствию Чарльза, я не пыталась отговорить его.

— Вы уверены, что вам там не будет неудобно? — спросила я.

— Никаких неудобств, леди Хок, — сказал он. Я испытала облегчение, благодарность — и совершенно необъяснимое разочарование! Его пылающий взор буравил меня, и — подобно цыпленку перед лисой — я не в силах была отворотить своего взгляда.

— Но ВЫ должны отобедать у нас, мистер Клив, — выпалила я в неожиданном, невольном порыве. — И, — добавила я, — будьте нашим гостем.

Стоило этим словам сорваться с моих губ, как я пожалела об этом горько пожалела, но ничего не могла с собой поделать. Вот дура, думала я, стоило тебе благополучно избавиться от этого типа, как ты приглашаешь его обратно! Он вежливо поклонился.

Чарльз немного успокоился. Я повернулась, чтобы идти; именно в это мгновение появилась Хилари.

— Хилари, — сказала я ей. — Мистер Клив будет обедать с нами и остановится в Розовой комнате, но остальные разместятся в \"Уоллоп-Армз\".

— О, хорошо, — ответила Хилари. — То есть, — добавила она, чуть покраснев, — хорошо насчет мистера Клива.

— Так что, милая, — продолжала я, — тебе, пожалуй, стоит вернуться домой и предупредить Стокер?

— Конечно, — согласилась она. — Ту-ту, мистер Клив.

— Ту-ту, — сухо отозвался вампир, и Хилари ушла.



Игра завершилась в полседьмого. Все деревенские разошлись по домам. В лесу пели птицы, а в павильоне царил полумрак; горгульи четко вырисовывались на фоне вечернего неба. Над лугом стелился туман. К запаху сырости примешивался слабый запах отверстой могилы, но этого никто не слышал, и так мало-помалу наступила ночь.



Ужин. Тони с нами не было — его положили в больницу, — но Оливия была. О да, Оливия была здесь, и если днем мои подозрения на ее счет были довольно смутными, то этим вечером они окрепли, сменившись уверенностью все из-за инцидента, к описанию которого я приступаю.

Я услышала, как Гарри приглашает Клива в библиотеку посмотреть его коллекцию охотничьих гравюр. Так вот, это приглашение было сделано, когда Гарри поднимался наверх, чтобы принять ванну, а Клив, уже переодевшись к обеду, спускался вниз — вне всякого сомнения, в надежде заняться Хилари, пока никого больше нет. К этому времени я уже успела одеться, поэтому, услышав приглашение Гарри, я тихонько спустилась по черной лестнице и, обойдя дом кругом, пробралась к окну библиотеки. По счастью, занавески были задернуты не полностью, поэтому я смогла тайно наблюдать за Кливом.

Несколько минут он разглядывал Гаррины гравюры, потом снял с полки книгу и начал лениво перелистывать страницы. Появился Стокер с графином скотча и сифоном на серебряном подносе; когда он вышел, я услышала у парадного входа шум подъехавшей машины. Это, наверное, Оливия, подумала я. И правда, через несколько минут Стокер проводил в библиотеку Оливию Бабблхамп.

В вечернем костюме Клив выглядел чрезвычайно симпатичным. Его пиджак был пошит безукоризненно и в отличие от светлой одежды для крикета подчеркивал его черные волосы и глаза, казавшиеся еще чернее на фоне мертвенной белизны кожи. Он повернул свое длинное белое чело, свои тускло тлеющие глаза к Оливии, и старая клуша сразу же решительно растаяла. Должна сразу заметить: Оливия, одетая к обеду, зрелище довольно устрашающее. С голыми плечами, голой шеей и голыми руками, создающими впечатление целых акров слегка увядшей, напудренной, увешанной бриллиантами плоти, она колышется и вихляется по дому, как премированная индейка, блестя и переливаясь сотней камней, — но Клив не отпрянул от нее в ужасе, как делали на моих глазах другие молодые люди, на которых Оливия клала глаз. Однако он и не остался безразличен; напротив, он НАСТУПАЛ, он действовал стремительно, и я чуть не крикнула этой дурехе, чтобы она береглась его, береглась… но это испортило бы все.

У Оливии только одна грудь, но Кливу хватило и этого. Я не слышала, о чем они говорили, но какой-то разговор имел место, и — о чем бы он ни был — этого бедной Оливии вполне хватило. Я и представить себе не могла степень бесстыдства этого существа: Клив схватил ее в объятия и страстно прильнул к ее горлу. Оливия запрокинула голову. Очень скоро она начала, скажу вам, постанывать, схватив Клива за плечи (я уже говорила, что они были с ней одного роста). А потом он переключился на ее грудь! Он вынул ее из платья и впился в нее зубами, в то время как Оливия мотала головой из стороны в сторону, колыхалась и задыхалась, дрожа всем телом, стискивая его, похотливо тряся своей увядшей плотью. Но потом, совершенно неожиданно, она вдруг выпрямила голову и открыла глаза — и как это меня потрясло! Ибо глаза ее были КРАСНЫМИ — не просто налитыми кровью, как это бывает по утрам, но яростного, ослепительно-красного цвета, как у Клива, когда он подавал мяч. Но еще хуже — гораздо хуже! — был тот факт, что эти жуткие глаза смотрели ПРЯМО НА МЕНЯ, поскольку, забывшись от потрясения, я стояла во весь рост прямо перед окном, в просвете занавесок!

Мы с Оливией смотрели друг на друга через окно так, словно это было зеркало, а мы с ней — один человек, совершенно один и тот же человек! Так мы стояли, застыв, бесконечный момент, тогда как чудовище продолжало свое гнусное и кровавое дело. Когда он наконец поднял голову, я отпрянула в сторону, так что он не видел меня. Я доплелась до черного хода, поднялась к себе по черной лестнице и ввалилась в мою спальню; сердце, казалось, готово было выпрыгнуть у меня из груди.

Потом, конечно, был очень неуютный момент, когда через десять минут мы с Оливией встретились в гостиной. Глаза у нее снова сделались обычного цвета, а грудь — снова заправлена в платье, но перемена в ней была мне очевидна. Она вела себя вполне нормально (если про Оливию Бабблхамп вообще можно сказать, что она ведет себя нормально), но я-то знала. И она знала, что я знаю. Полагаю, вы согласитесь со мной, что ситуация была весьма щекотливая.



Вполне естественно, разговор за столом зашел о крикете. На ужин был замечательный ростбиф, который Гарри, вытащив вертел, с обычной ловкостью и живостью разделал и разложил по тарелкам. Стокер хлопотал с кларетом — в этот вечер мы все в силу разных причин пили больше обыкновенного. Молодой картофель удался на славу, как и горох с нашего огорода. Скромная трапеза, но мне нравится думать — и Гарри целиком согласен со мной в этом, — что он не уступит всему, что способна предложить Франция. Кстати, вдруг подумала я, не ФРАНЦУЗ ли Клив? Нет: я сразу же вспомнила, что он венгр. Одному Богу известно, что они там у себя едят.

Хилари была очень мила в светло-голубом платье, выгодно подчеркивающем ее стройную фигуру. Перед тем как спуститься к столу, я поговорила с ней, попытавшись предостеречь насчет Клива. Боюсь, я не слишком в этом преуспела; я не хотела слишком пугать девочку, а на мои завуалированные намеки она отвечала с неприкрытым раздражением, посоветовав мне принять мои таблетки. Надо же, нашла время для таблеток!

Стокер прислуживал нам с обычным чуть флегматичным достоинством, и Гарри, похоже, пребывал в хорошем настроении. Время от времени Гарри бывает неплохим собеседником. У него метафизический склад ума; к сожалению, охота и кларет редко позволяют ему проявить этот свой дар. Однако ради Клива он выдвинул несколько любопытных идей, и этого хватило, чтобы поддерживать разговор, позволив Гарри постепенно переключить внимание с беседы на ростбиф, потом на вино (на чем оно и оставалось сосредоточено до конца ужина).

— Крикет, — заявил он в какой-то момент, — это, конечно же, больше, чем просто игра. Лично я назвал бы его идиллией: сельской сценой мира, простоты и благости.

Последовала недолгая пауза; как я уже сказала, никто не слышал от Гарри ничего подобного по меньшей мере пятнадцать последних лет.

— А ты, Оливия, что ты скажешь на это? — проревел он, налившись кровью. Видите ли, у них с Оливией такая давняя игра: когда они пьют — чем обыкновенно заняты Почти все время, если только Гарри не мчится верхом, он разыгрывает из себя лихого кавалера, а она томную даму. Жалкое зрелище, по правде говоря, но ему нравится. Однако в тот вечер Оливия не играла. Она глядела только на Клива, что было не совсем справедливо по отношению к Гарри.

— О, я совершенно с вами согласен, сэр Гарри, — сказал Клив. — Крикет символизирует человеческую деятельность в идеальном обществе — обществе, связанном любовью, в котором закон лишь определяет рамки. Все остальное это искусство, гармония: цивилизованная борьба человека с человеком в исключительно игровом контексте. Так, как воевали древние греки.

— Потрясающе, — несколько вульгарно сказала Оливия, так и не сводя пылающего взгляда с маленького умного чудовища. Ох, знаю я тебя, Оливия Бабблхамп, подумала я. Ты только и хочешь напоить собой эту тварь. Впрочем, в его рассуждениях было одно уязвимое место. Вот оно: зло тоже может играть в эту игру, и ты, Клив, говорила я про себя, и есть это зло. Разумеется, я ничего такого не произнесла, а, возможно, стоило. Эта идея показалась бы дикой Гарри, и даже в большей степени — Хилари с Чарльзом. Одна Оливия поняла бы, что я имею в виду, говоря: \"зло, играющее в игру\", — но она уже покорилась злу.



Поздно ночью, когда все легли спать, я прокралась в его комнату. Я почти ожидала застать его бодрствующим, готовящимся к своим ночным разбоям. Я не имела ни малейшего представления о том, что буду делать; там, надеялась я, видно будет. С собой у меня было несколько религиозных вещиц, но чеснока не было — мы не пользуемся им в готовке. В общем, я полагала, ну… что, может быть, смогу беседой обратить его. Пообещать ему молчать в случае, если он просто будет охотиться на другую семью. Я даже готова была — и мне не стыдно признаться в этом — предложить ему СЕБЯ, только бы он не трогал Хилари. Вот на какие жертвы готовы настоящие матери, когда их дочерям угрожает опасность. К счастью, до этого не дошло: он спал.

Как прекрасен был он во сне! Легко можно понять, почему Оливия покорилась так быстро. Я сама боролась с искушением, жестоким искушением, но моя решимость взяла верх. Я изо всех сил ударила его по голове куском трубы, который оставили за собой водопроводчики, а затем с помощью крикетного молотка вогнала ему в грудь вертел. Сколько крови было!

Гарри застал меня там через полчаса. Бедный Гарри, это очень его огорчило. Он считает, что это немного \"слишком\". Не \"по-нашему\", сказал он. Не крикет.



Я сижу в сумасшедшем доме за убийство вампира по имени Клив, и, если вы меня спросите, ЭТО точно не крикет. Впрочем, здесь не так уж и плохо. Меня поместили в одну палату с Дианой Бабблхамп, и мы основали тут клуб игроков в бридж. Оливия регулярно навещает нас и — благослови Господи ее душу! — проносит нам тайком джин. Но доверять ей все равно нельзя, особенно с тех пор, как ее кусал Клив. Я пыталась предостеречь насчет нее Хилари, но она считает меня сумасшедшей. Бедняжка, она очень меня огорчает. Я давно уже не пью своих лекарств, так она меня беспокоит. Кстати, насчет главного врача Оливия ошибалась: он вовсе не славный, совсем не славный. Он ирландец, и он играет в гольф, и вчера я заметила, что глаза у него горят красным огнем, когда он думает, что его никто не видит.

Томас Диш

Незамужняя девушка и Смерть

И когда наконец Смерть придет со мной спать, Она ляжет со мной в тишине, Она кончит, и кончит, и кончит опять, И — ура! — будет радостно мне.
Это случилось в конце июня. Было полпятого вечера. На улице лил дождь. Джилл Хольцман пришла к выводу, что с нее хватит. Жить дальше не имеет смысла — в особенности так, как живет она. Этот вывод она сделала не впервые: когда Джилл училась в колледже, она как-то раз решила наглотаться таблеток. Но тогда она все подстроила так, чтобы ее вовремя откачали. На сей раз Джилл играла по-честному.

Она пододвинула к самодельному книжному стеллажу стул, встала на него и достала с верхней полки \"Гештальт-терапию\". На форзаце книги был записан телефонный номер Смерти. Его продиктовал Джилл один парень, с которым она разговорилась в автобусе по дороге в Кэтскиллс (Джилл ехала в лагерь Всемирного Братства). Парень этот жил в ашраме под Эшоканом и был повернут на всем оккультном. Координатами стоящих людей, которые Джилл от него получила, можно было бы заполнить целую записную книжку. Экстрасенс-целитель из Мехико, терапевт-рейхеанец, принимающий в Альберт-отеле, группа леворадикальных сайентологов-еретиков — и Смерть.

Джилл набрала номер Смерти. Короткие гудки.

Пробежав глазами несколько страниц \"Гештальт-терапии\", Джилл сделала вторую попытку. На сей раз ей отозвались, но не Смерть, а автоответчик. Джилл продиктовала в трубку свой телефон.

Затем, чувствуя, что все ее отвергли и над головой ее сгущается мрак, Джилл удалилась в стенной шкаф, который предпочитала именовать кухней, и напекла два противня эклеров. Затем тщательно отмыла миску и противни, свалила горячие эклеры в пластиковый мешок для отходов, заклеила его и спустила в мусоропровод. Мешок полетел в подвал, чтобы сгореть там в специальной мусоросжигательной печи. Кухонная возня всегда была для Джилл вернейшим лекарством от депрессии, но мысль о том, что эклеры придется съесть, вновь ввергла ее в пучину отчаяния. И вообще давно бы надо похудеть.

Два дня спустя, когда Джилл внимательно смотрела по Эн-би-си передачу о наркомании, зазвонил телефон.

— Алло, — с надеждой произнесла она.

— Здравствуйте, я хотел бы поговорить с мисс Джилл Хольцман.

— Я слушаю.

— Мисс Хольцман, это Смерть. Вы пытались связаться со мной два дня назад, но не застали.

— Да, верно. — У Джилл подгибались коленки, как с тот раз, когда ее выбрали президентом класса и надо было экспромтом произнести речь перед всей школой. — Спасибо, что перезвонили.

Смерть молчал. В телефонной трубке не было слышно даже его дыхания.

— Я тут подумала, — начала Джилл, еле подбирая слова, — а не зайдете ли вы ко мне…

Молчание все длилось. Джилл набрала в грудь воздуха.

— Я живу на Бэрроу-стрит, тридцать пять. Квартира три-цэ. Если вы поедете на метро в сторону Седьмой авеню, сойдите на Шеридан-сквер. Повернете за угол — и сразу упретесь в мой дом. — Тут ей пришло в голову, что, возможно, это она должна явиться к Смерти, а не наоборот. — Или, если вы слишком заняты…

— Нет, — произнес он после долгой паузы, выражающей, что на самом деле он хочет сказать \"да\". — Вообще-то я действительно загружен, иначе я перезвонил бы вам раньше. Дождь, понимаете ли. Когда плохая погода устанавливается надолго, я всегда нарасхват.

Джилл призадумалась. Может, если бы не дождь, у нее бы и депрессии не было? Уже пять дней над Нью-Йорком, заливая его водой, висел обрывок урагана, обработавшего другие районы страны на сто миллионов долларов. Но нет, к настроению дело не сводилось. Она осталась бы верна своему решению даже в самый солнечный день года.

— Жуть, — согласилась Джилл, имея в виду не столько погоду, сколько жизнь в целом.

— Простите, мисс Хольцман, вы еще не сообщили, что именно вам требуется.

— Да? — процедила Джилл, еле сдерживаясь. — Я что, должна выйти на середину и объяснить все на пальцах? — Смерть молчал. — Так вот, я хочу умереть.

— Хорошо. Завтра утром вас устроит? Например, в десять?

— А во вторую половину дня никак не получится? Я раньше одиннадцати не встаю, а разум у меня просыпается только после обеда. — Джилл уже собралась в подробностях описать свои бесчисленные неудачи на трудовом поприще, рассказать, как вылетала отовсюду из-за своей физической неспособности утром встать и добраться до работы. Но тут же раздумала. Чужие проблемы никому не интересны.

— Боюсь, завтра после обеда у меня уже все забито. Как насчет четверга?

Джилл заглянула в ежедневник на своем столе. Четверг располагался на следующем развороте, рядом с репродукцией карандашного рисунка Бранкузи. И что, до самого четверга придется смотреть \"Флинстоунов\"? Нетушки, решила Джилл.

И капитулировала.

— Ладно, давайте завтра утром. Я попробую встать.

Смерть не отзывался, и Джилл запаниковала. Ну вот, подумала она, я его обидела, и теперь он вообще не придет.

— Честно, — взмолилась она, — завтра утром — это просто ИДЕАЛЬНО. Вы сказали, в десять?

— Да-да, я записываю. Бэрроу-стрит, тридцать пять?

— Квартира три-цэ.

— Десять утра. Отлично. A tout a l\'heure [7]. — Эту французскую фразу он произнес с жутким акцентом.

Джилл всерьез задумалась, а не сплоховала ли с выбором.



Проснулась она в шесть утра с ужасным чувством, что ее квартира больше всего похожа на жалкую трущобу. На радиоле громоздились штабеля пыльных пластинок без конвертов. Простыни посерели от грязи, медитативный кактус медленно издыхал, на кафельном полу посреди ванной возвышалась горка окурков (Джилл уронила пепельницу, да так и не убрала). Зеркало в стенном шкафу (он же кухня) было покрыто многомесячными наслоениями жира. Увидев в нем свое размытое отражение, Джилл расстроилась вконец.

Засучив рукава, она принялась за дело, и к приходу Смерти (а явился он ровно в десять) самые заметные симптомы хронического беспорядка были закамуфлированы.

Смерть покосился на свой зонтик, с которого ручьями текла вода.

— Куда его поставить?

— Давайте уберу. — Джилл раскрыла зонтик, при этом здорово обрызгавшись, и поставила сушиться в отмытую ванну. Чтобы Смерть не заглядывал в шкаф-кухню, она повесила в ванной и его плащ — от фирмы \"Лондон Фог\". Не хухры-мухры.

— Ну-с, — произнес Смерть, усаживаясь на скрипучий бамбуковый стул, разрисованный Джилл собственноручно.

Сама Джилл пристроилась на краешке кровати, слегка раздвинув ноги, сложив руки чашечкой, которая должна была выражать ее открытость и доверие к собеседнику.

— Я готова.

Последние два года Джилл работала — когда работала — офисным клерком по вызову. То есть стояла на учете в специальном агентстве, поставляющем временных работников: там на неделю заменить секретаршу, здесь посидеть на телефоне… Всмотревшись в лицо Смерти, она пришла к выводу, что вполне могла бы работать и в его офисе. Начальников у нее было столько, что все их лица давно слились для нее в одно — не красивое, но и не уродливое, средней потрепанности, немолодое лицо — именно то улыбающееся лицо, которое сейчас она видела перед собой.

— У вас очень симпатичная квартира, — заметил Смерть.

— Спасибо. Но боюсь, я ее здорово запустила. Конечно, ее лучшее достоинство — вид из окон. — Но едва эти слова сорвались с ее языка, как она сообразила, что вида-то никакого нет. Дождь застилал все, кроме ближайших крыш. Центр Международной торговли вообще растворился в воздухе.

А может, это первый признак умирания? — вдруг подумалось Джилл. Может, город съежится вокруг нее, пока не останется ничего, кроме этой комнаты, затем — этой кровати, и наконец — ее тела, которое немедленно схлопнется в единственный глаз с голубым зрачком? Глаз зажмурится и…

Смерть распахнул пиджак и расстегнул ширинку.

— Приступим? — спросил он. Засунув палец в трусы, извлек наружу свой член: какой-то мягкий, сморщенный, неопределенно-пастельного, как замороженная курица, оттенка.

Джилл невольно отвела глаза и принялась рассматривать брюки Смерти, тисненые узоры на его мокасинах, его рот, растянутый в смущенно-вкрадчивой улыбке.

— И что от меня требуется? — спросила она.

— То, что вы считаете наиболее естественным, Джилл.

Она робко взяла рукой его вялый член и слегка стиснула. Железки немножко порозовели — под цвет консервированного лосося. Смерть подался вперед. Бамбуковый стул заскрипел.

— Может быть, вы попробуете его поцеловать?.. — предложил он.

— В смысле, минет вам сделать?

Смерть скривился. Его член стеснительно скукожился.

— Если вы предпочтете отказаться от своего решения, — сказал Смерть обиженно, — я могу уйти прямо сейчас.

Мысленно толкнув себя локтем под ребра, Джилл напомнила себе о своем отчаянии, усталости, апатии и всех других причинах, побудивших ее умереть. Странное дело, она ведь не девственница, да и акт этот самый никогда не вызывал у нее непреодолимого отвращения, спросите хоть Ленни Раиса (то был ее последний бойфренд, восемь месяцев назад уехавший в Калифорнию). Если бы только Смерть не обращался с ней так небрежно, будь он хоть чуточку нежен, прояви он хоть малейшее уважение к ее индивидуальности…

— Нет! — вскрикнула она, упав на колени и лихорадочно думая. — Не уходите. Я просто немного… изумилась. Я сделаю все, чего вы захотите.

— Только если вы тоже этого захотите, — заявил Смерть.

— Да хочу я, хочу.

И, собрав волю в кулак, в течение пятнадцати минут она пыталась что-то сделать, но все ее усилия пропали зря. Раза два казалось, что у Смерти сейчас все-таки встанет, и Джилл удваивала старания. Но тем скорее истощались ее силы. Сизифов труд какой-то. \"Неужели он импотент?\" подумалось Джилл.

Отстранившись, Смерть вытер свой член бумажным носовым платком.

— Вероятно, вы считаете меня импотентом.

— Нет, что вы. Нет, это я во всем виновата.

— Так вот, отнюдь. Обычно у меня все проходит как по маслу. Раз-два-три, и готово. Просто, как я уже пояснял, я сейчас очень загружен. Вас много, а я один.

— Я еще попробую, — устало пообещала Джилл.

— В одиннадцать тридцать меня ждут на Семьдесят седьмой. Я пойду, а то опоздаю.

— Пойдете! А мне что делать? Вы разве не хотите меня… — Джилл поглядела в окно. За время пребывания Смерти в ее квартире даже последние крыши скрылись из виду. — Или я уже мертва?

Смерть презрительно фыркнул:

— Моя дорогая девочка, будь вы мертвы, вы бы этого не заметили. Услуга за услугу: чтобы вас прикончить, я обязательно должен кончить.

Джилл сложила руки на груди:

— Это несправедливо.

— А знаете, давайте-ка я вернусь вечером — в нерабочее время. Вас это устраивает?

Разве могла она не согласиться?



Смерть сдержал слово. Он появился в полдевятого вечера. Бургундское сорта \"Альмаден\", купленное им в погребке на Кристофер-стрит, отлично пошло под говядину а-ля бургиньон, приготовленную Джилл. На десерт было фисташковое мороженое, залитое сверху ледяной водкой. Джилл надела парусиновое платье-сафари от \"Лорда-энд-Тейлора\", оставив незастегнутыми три верхние пуговицы. Сначала она хотела облачиться в более пикантное мини из макраме, но затем решила, что в данной ситуации необходимо выглядеть не столько кокетливой, сколько сговорчивой.

На проигрывателе безостановочно крутилась одна и та же пластинка. Вальсы Штрауса: \"Жизнь артиста\", \"Голубой Дунай\", \"Динаматион\", \"Сказки венского леса\", \"Венская кровь\", \"Императорский вальс\". Затем иголка автоматически возвращалась на первую дорожку, и все начиналось сызнова: \"Жизнь артиста\", \"Голубой Дунай\"…

Смерть так расслабился, что позволил Джилл снять с себя пиджак и галстук, после чего, спеша загладить воспоминания об утреннем фиаско, взял инициативу на себя.

Вначале Джилл еще на что-то надеялась. Пару раз Смерть был близок к успеху, тем более что теперь они не качались на бамбуковом стуле, а устроились по-человечески, на кровати. Но надежды скоро превратились в дым. Наконец, когда макияж на лице Джилл вконец размазался, а одна из ее искусственных ресниц накрепко сплелась с волосами в паху Смерти, Джилл капитулировала.

— Проклятие, — проговорил Смерть.

Джилл так замучилась, что уже ничего — даже досады — не чувствовала.

— Даже не знаю, что тут сказать.

— Ничего, — успокоила его Джилл.

— Может, попробуем в другой раз?

— А что, если я приду к вам в офис?

— Отличная мысль. — В этот момент он согласился бы на свидание где угодно: на кладбище, в церкви, между ног статуи Свободы…

Допив остатки \"Калуа\" двухлетней давности — Джилл берегла недопитую бутылку как память о некой вечеринке на Двенадцатую ночь два года назад, Смерть ушел. Джилл подошла к проигрывателю и выключила его. \"Венская кровь\" прервалась на полутакте.

Она так вымоталась, что даже не стала мыть тарелки. Пусть тараканы попразднуют, подумала она, и легла спать.



Придя, Джилл не застала Смерть в офисе. Если верить секретарше, он ушел всего несколько минут назад, хотя Джилл (как было синим по белому записано в его календаре) было назначено на одиннадцать часов — ровно на то время, которое в этот момент показывали большие солидные часы на стене: одиннадцать ноль-ноль то есть. Какое-то время Джилл не без удовольствия вслушивалась в успокаивающие, не слишком монотонные звуки офисной жизни: секретарша Смерти распечатывала текст с диктофона. Щелчок ножной педали тишина — еще один щелчок — яростный стрекот пишущей машинки — щелчок тишина…

Прошло полчаса, а Смерти все не было. Сознавшись сама себе, что ей скучно, Джилл стала перелистывать лежащие в приемной журналы, пока не обнаружила в \"Космополитен\" прелестную злую статью о том, как научиться злиться прелестно и с пользой. Честно говоря, с данной эмоцией у Джилл всегда были сложности, но если уж ей удавалось как следует разозлиться, о, это было блаженство! Приятная дрожь пробегала по ее застоявшемуся телу, и адреналин, бьющий живительным ключом, обильно орошал постылые будни. Каждая молекула в мире начинала двигаться чуть-чуть быстрее, пока окружающая действительность не обретала чудесное сходство с лучшими голливудскими фильмами (в главных ролях Джордж С. Скотт, Гленда Джексон и Лайза Минелли). Причем другими средствами, кроме злобы, этого достичь было нельзя.

— Час дня, — отметила Джилл вслух, несколько погрешив против истины. Вот сволочь.

Секретарша состроила сочувственную гримаску.

— Уж мне ли не знать.

— Как вы думаете, он вообще появится?

— Его не предскажешь. Одно могу гарантировать — стоит мне выскочить пообедать, как он явится на следующем же лифте. Каждый раз так. Прям телепат.

— А подменить вас некому?

— Работала у нас еще одна, но в пятницу свалила.

Получила зарплату, и тю-тю.

— Если вы хотите перекусить, я могу за вас подежурить. Мне все равно заняться нечем.

— Серьезно? Я просто с голоду подыхаю. По идее, можно было бы по телефону заказать, но я один раз пробовала — и что вы думаете? Принесли какой-то дохлый сандвич с тунцом и салатом — как в голодное время. Я уж подумала, конец света настал!

— Идите поешьте.

— Если будут звонить, запишите их имя и телефон и скажите, что мы скоро перезвоним. Если кто придет, пусть подождут. Вот и все премудрости.

Секретарша отправилась обедать. Со следующим же лифтом появился Смерть. Он так и прошел бы мимо Джилл в кабинет, не заметив ее, если бы она не привлекла его внимание — конкретно, запустила в него \"Космополитеном\".

— О, мисс Хольцман! — воскликнул Смерть, замешкавшись. — Вы меня напугали.

Джилл испепелила его взглядом. Имея на то полное право.

— Я принял вас за мою секретаршу.

— Я ее подменила, чтобы она успела пообедать. Вы в курсе, что опоздали на два часа? ДВА ЧАСА.

— Возникли неожиданные проблемы, — промямлил Смерть.

— Эти ваши обычные, что ли? — саркастически спросила она.

Смерть вздохнул.



— Когда мне было семнадцать, — лениво рассуждала Джилл, раскинувшись на обитой кожзаменителем кушетке в кабинете Смерти, — я пошла к зубному канал корня надо было привести в порядок. Так что вы думаете: нерв воспалился, и пришлось мне туда таскаться, как на работу. Лишь через несколько недель врач мне канал вычистил, осушил и закрыл. Потом сказал, что я поставила рекорд — тринадцать сеансов работы над одним зубом.

— Поверьте, мисс Хольцман, ваш случай — настоящая аномалия. Ума не приложу, в чем тут дело, но вы совершенно не виноваты, уверяю вас.

— Угу, спасибочки.

— Если вы захотите прийти завтра, я отменю всех других клиентов.

— Я как-то не уверена, что мне этого хочется.

— Вполне понимаю.

— Да, если бы я пыталась вас ублажить ради своего здоровья, было бы еще туда-сюда, а так… Если уж совсем начистоту, я считаю, что эта ваша процедура — мерзость и унижение. Прямо как в средневековье. А от того, что у нас с вами ничего не вышло, вообще хреново делается. Как соль на рану. Ей-богу, лучше бы я приняла снотворное. Или мышьяк какой-нибудь!

— Может быть, вы предпочтете, чтобы я вас задушил или вывез на лодке в море…

— Давайте без пошлостей.

Когда злость Джилл достигла апогея, произошло то, что происходило обычно в таких случаях — Джилл обнаружила, что меняет гнев на милость. По всему было видно, что Смерть искренне обескуражен. Что толку его винить? Ну не получается у человека, и все тут! Скорее его надо пожалеть. Джилл действительно стало жаль Смерть — о, это было чудесное чувство!

Итак, когда в знак примирения он пригласил ее на ленч в \"Пекин-Парк\", Джилл ломалась недолго — сдалась после первого же \"прошу вас\". И когда после долгой и восхитительной трапезы он предложил ей занять вакантное место в его офисе, тоже обошлось без долгих уговоров. Джилл рассудила, что единственная альтернатива — вновь обивать пороги агентств по трудоустройству. А это ее точно не прельщало.

Итак, упрямая жизнь отказалась уступить смерти, но у этого факта были и хорошие стороны. Неплохая зарплата, терпимый график работы, начальник, с которым — как только стало очевидно, что обязанности Джилл не будут выходить за рамки списка, одобренного нью-йоркским комитетом по труду и занятости, — у нее установились холодно-благожелательные отношения. Сами понимаете, Смерть ничуть не желал возобновить с Джилл интимную связь.

В общем, работа как работа, и Джилл ее честно выполняла. А что еще делать девушке, которой не удалось умереть?

Клемент Вуд

Медовый месяц

Эдит Кэри уселась на низкий диванчик, изящно скрестила стройные ноги и достала из сумочки черно-белый мундштук и пачку дешевеньких сигарет.

— У тебя нет зажигалки? Ой, я забыла, что ты не куришь… Ладно, у меня где-то были спички.

Она прикурила. Откинулась на диванных подушках, придавив их локтем, чтобы было удобнее. Струйка дыма вырвалась изо рта серым конусом, на мгновение застыла в воздухе и растаяла бледным облаком. Эдит прищурилась, выжидающе глядя на Дорис.

— Рассказывай, Дорис. Теперь вы с ним обручились. И что ты чувствуешь? Ну давай, не стесняйся…

— Я… э… да ничего особенного я не чувствую.

— Вот так всегда. Все интересное происходит, когда меня нет в городе! М-да… я и не знала, что Харви… или мне его надо теперь называть \"доктор Кэмпбелл\"… в общем, я понятия не имела, что он за тобой ухаживает.

— Н-нет. Он не то чтобы ухаживает…

— Какая ты скромная, просто кошмар. А то я не знаю… Ты с Джорджем Стикни сначала встречалась… потом со спортсменами этими… и еще с тем беднягой военным, морским лейтенантом из Техаса… как раз когда я была на Юге…

— Д-да. Встречалась.

— Слушай, чего ты такая зажатая? Слова из тебя не вытянешь. Расскажи все-таки про своего жениха. Горячий мужчина, правда? — Вопрос был каверзный, да. Но и доверительный тоже.

Эдит подалась вперед, не сводя глаз с подруги, такой хорошенькой, что прямо загляденье.

Дорис Орр и вправду была очень миленькой. Своей бледной хрупкой красотой она напоминала девушек с голландских пастелей. Сидела она очень прямо, и от этого ее поза казалась слегка напряженной. Даже складки ее платья — очень стильного платья из воздушной и легкой материи в матово-синих и бронзовых тонах — были неподвижны, как мрамор. Изящная длинная шея, точеный профиль, ясные голубые глаза, золотистые локоны, падающие на лоб… В сером пасмурном свете она казалась цветком, вылепленным из воска и раскрашенным в синие, бронзовые и нежно-розовые тона. Безмятежный, нездешний цветок. И лишь в глазах промелькнуло что-то… даже не удивление, а только намек на удивление. Тень хмурой морщинки легла на лоб, но тут же исчезла. Тут же.

— Он славный… Харви.

— А он… тебе с ним хорошо как с мужчиной? Он страстный, да? Ты меня не стесняйся, Дорис. Я уже старая замужняя женщина. Меня не надо стесняться. Мы с Эдом… еще до того, как поженились… ну, ты понимаешь, о чем я. Все это делают. И уж тем более — обрученные пары. И это так хорошо, ты согласна?

Снова хмурая тень пробежала по безмятежному лбу.

И снова исчезла, как будто ее и не было.

— Д-да. Наверное, хорошо.

Сразу было заметно, что человек не понимает, о чем говорит.

— Да что ты как девочка, честное слово. Уж меня-то не надо стесняться. Ты знаешь, о чем я… ну, всякие ласки там, поцелуйчики… обняться, погладить и все остальное… ты же встречалась с парнями. Сколько их у тебя было, поклонников… здесь и в Аннаполисе… буквально на каждой из вечеринок ты себе находила какого-нибудь ухажера. И вряд ли ты с ними просто за ручку держалась. В общем, ты ему уже что-то позволила?

— Я… я не знаю, о чем… что ты имеешь в виду…

— Господи Боже. Не может быть девушка столь наивной. Не верю я в это. Так не бывает. Вы с ним целовались, Дорис? По-настоящему?

— Он… он меня поцеловал. Один раз. На помолвке…

— И с тех пор?

— Н-нет. Больше не целовал.

Эдит оценивающе прищурилась. Сама ненамного старше подруги, она уже несколько лет была замужем и считала себя женщиной искушенной.

— А другие мужчины тебя целовали?

— Да… в щеку.

— А в губы? По-настоящему? — Жестко, безжалостно. Как на допросе.

— Нет, конечно. Я ни за что не позволила бы…

— Даже Харви… то есть доктору Кэмпбеллу?

— Он, наверное, и сам… будет…

— Он-то будет, я не сомневаюсь. — Эдит глубокомысленно кивнула. — И это все, что между вами было?

— Мы… э… да.

— Как же вы, девочки, так живете, что вообще ничего не знаете?! Ты — не первая, кто мне говорит… Я сама еще в школе все знала. И подруги мои тоже знали. Это естественно. Что естественно, то не стыдно. Я так думаю, это тетя твоя — старая дева — вбила тебе в голову, что приличная девушка не позволит мужчине касаться себя до замужества…

— Да, тетя Этель…

— Кошмар какой, Господи! И он… он тебя не домогается?

— Эди, я не понимаю, о чем ты.

Эдит решительно затушила в пепельнице недокуренную сигарету.

— Ты мне можешь сказать, зачем ты выходишь замуж?

Похоже, Дорис смутилась. Немного, но все же.

— А зачем люди женятся и выходят замуж, Эди? Просто пора уже замуж… мне двадцать четыре. Я не Могу вечно бегать по вечеринкам с танцульками, где собираются дети моложе меня в два раза. Мне пора замуж.

— Да. — Беспристрастно и коротко, как приговор.

— И ему тоже пора жениться. Знаешь, старому генералу Кэмпбеллу очень хочется мальчика… внука… чтобы было, кому передать все имущество и состояние. То есть не все, конечно. Но большую часть. У Тома с женой… Том — это брат Харви, архитектор, ну ты знаешь… Так вот, у Тома с женой только один ребенок. Девочка. И Элизабет больше не может иметь детей… Мэриан еще не замужем… Эллен… вторая сестра Харви, ты, может быть, помнишь, она вышла замуж за этого… из Филадельфии… Джорджа, как его там? Скотта или Шотта… Ладно, не важно. У них был мальчик, но он умер еще младенцем. А потом у них были еще две девочки… У генерала нет внуков. Только одни внучки. А если у Харви будет сын, то старый Кэмпбелл оставит ему по наследству гораздо больше, чем он бы оставил… Да, точно. Его звали Шотт. Джордж Шотт. Так вот, он оставит гораздо больше…

— Это Харви тебе объяснил?

— Да. Харви и его мама, — с облегчением кивнула Дорис.

— И поэтому вы собираетесь пожениться?

— Ну конечно.

— Бедная девочка! — Эдит решительно закурила очередную сигарету. Давай поженимся, Дорис… Сливная девочка Дорис. Иди сюда, сядь рядом с маменькой и послушай, что мы тебе скажем. Твое дело — родить. Обязательно мальчика. И тогда денежки старого Кэмпбелла будут у нас в кармане. И ты это нормально воспринимаешь?

— Конечно, нормально. А что…

— А у нас с Эдом нету богатого папеньки. Мы с ним решили, что не будем пока заводить детей. Потому что сначала нам надо встать на ноги. Здоровье у меня крепкое. Подождать мы еще можем…

— Но…

— Что \"но\"?

— Мне казалось, ты хочешь детей…

— Разумеется, я хочу. Я ужасно хочу ребенка… а ведь мне всего двадцать шесть! Но ничего. Через пару лет мы отложим какие-то сбережения, все у нас образуется… и тогда у нас будут дети. Двое. Или, может быть, трое…

— А если вдруг раньше…

— Но я же предохраняюсь. Мы с Эдом твердо решили, что заведем детей только тогда, когда сможем их содержать нормально. Правда, прошлой осенью у меня была задержка… Я ужасно перепугалась. Но, слава Богу, все обошлось. Ложная тревога.

— А как это, предохраняться?

— А ты не знаешь?! С тобой никто об этом не говорил?!

— Ну… кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. Харви сказал, что даст мне какую-то книгу. Чтобы я прочитала… Он хочет, чтобы у нас было много детей. Сыновей. Чем больше у нас будет сыновей, тем больше у нас будет денег.

— Понятно.

— Харви сам врач… И он все об этом знает. Его мама мне объяснила, почему для него так важно жениться на нормальной, здоровой и крепкой девушке…

— И тебя, стало быть, удостоили выбором. Бедный ребенок! И что… он тебя даже ни разу не поцеловал после помолвки? Ни разу?

— Ни разу.

— Какой кошмар. Знаешь, если бы мой Эд стал относиться ко мне точно так же, уж я бы нашла эту блондинку или брюнетку и попортила бы ей личико, чтобы впредь неповадно было… Конечно, я за тебя очень рада… потому что ты…

Последние горсти риса простучали по каменным ступеням церкви, пара стоптанных домашних туфель по обычаю брошена на мостовую… поезд вздрогнул, отошел от перрона… Победный, взволнованный взмах руки. Высокий мужчина на верхней ступеньке и рядом с ним — цветущая Дорис… Дикая какофония автомобильных рожков — последний салют молодым… Балтиморский вокзал остался уже позади. Поезд набирал скорость в бесшумной мощи. За окном проплывают кварталы скучных и серых домов… Обрывки загородной природы… Деревья, тихое озерцо… Коровы, склонившие головы к самой земле… Человеческие фигурки как размытые пятна… Усыпляющий перестук колес по сочленениям рельсов… Все, поехали. Едем.

В купе доктор Кэмпбелл уселся прямо напротив своей молодой жены. Он был очень высоким и стройным, с худым — быть может, чуточку слишком худым лицом. Носил очки с толстыми линзами в легкой светлой оправе. Сейчас, когда он смотрел на Дорис, его тонкие губы были сложены в подобие довольной собственнической улыбки. Впрочем, любой на его месте мог бы поздравить себя с удачным \"приобретением\". Лицо девушки, хотя и подсвеченное необычным румянцем, оставалось все таким же безмятежно прелестным. Она была вся — как застывшая красота. Ее темно-синее с серым дорожное платье казалось изваянным из мрамора. Величественная осанка, спокойный взгляд, исполненный чувства собственного достоинства. Глаза как безоблачное ясное небо. Строгая изысканная прическа, которую не портил ни один выбившийся золотистый локон.

— Ну вот, стало быть, — выдохнул молодой доктор. — Можно, я закурю?

— Конечно, можно…

— Ты рада, что все закончилось?

— Да, наверное. — В ее глазах промелькнуло кокетство. Воздушное, как дуновение легкого ветерка. Промелькнуло и тут же исчезло, потому что осталось безответным.

— Сколько глупостей люди придумали с этими свадьбами. Это так утомляет.

— Д-да.

— Но все уже позади. Что не может не радовать… Замечательная сигара. Из отцовских запасов.

— А-а, — неопределенно отозвалась Дорис.

А что еще можно было сказать?

Зерно сомнения, которое заронила ей в душу подруга Эдит, потихонечку прорастало. Девушка не знала, как ей заговорить об этом. Но все-таки начала разговор, робко и неуверенно:

— Харви, а ты… ты раньше часто встречался с девушками? В университете… и потом еще.

— Я бы сказал, что нечасто. Я вообще не люблю женщин… — Он выпустил дым колечком, которое растаяло в воздухе, не успев даже как следует сформироваться. — Кроме тебя, разумеется. Ты — само совершенство.

— Я… я имела в виду, может быть, у тебя кто-то есть… кто-то еще… кто тебе дорог. — Она понизила голос, но взгляда не отвела. — Кто-то, кроме меня…

— Нет у меня никого. Странные ты задаешь вопросы!

— Просто мне… интересно…

— Я вообще не такой человек. Женщины мне никогда не нравились. У меня не было времени на ухаживания. Сначала я учился на медицинском… потом работал в больнице… был слишком занят. А потом папа сказал, что мне пора бы подумать и о женитьбе. И вот мы поженились.

— А-а.

Они замолчали. Надолго. А потом пришло время идти на ужин в вагон-ресторан, и напряжение и неловкость, воцарившиеся между супругами, постепенно сошли на нет. Дорис заметила, что ее муж далеко не галантный кавалер. Например, он совершенно не умел вести себя за столом. Поглощал пищу, как корм, необходимый для поддержания жизнедеятельности, — деловито и быстро. Но ее это не покоробило. Наоборот. Ей уже до смерти надоел весь этот сладенький сентиментальный сироп, которым ее \"поливала\" тетушка Этель… да и подруги в большинстве своем тоже. А Харви… он был таким прозаичным, таким приземленным. И ей это нравилось.

К концу ужина они уже увлеченно обсуждали свои кулинарные предпочтения — что кому нравится и что не нравится. Но когда они вернулись в купе, Дорис снова пришла в замешательство. Проводник застелил постели, хотя его и не просили. Но у него был наметанный глаз, и он сразу же распознал в юной паре счастливых молодоженов. Они молча оглядели застеленные постели, смущенно присели на краешках полок — каждый на своей — и продолжили прерванный разговор. Они обсудили в деталях предстоящее свадебное путешествие, потом заговорили о будущем Харви и о перспективах его профессии. Перспективы, надо сказать, открывались широкие. И в Балтиморе, и в Филадельфии, где у Харви был дядюшка. Сейчас доходы у Харви были более чем скромными. Да и какие могут быть доходы у молодого врача, который живет при больнице?! Но при том содержании, которое положил им его отец, пять тысяч в год… В общем, для начала неплохо… а когда у них родится сын, то можно будет рассчитывать и на большее… причем гораздо на большее.

При этой мысли он даже весь приободрился и засиял.

Она, словно зеркало, скопировала выражение приятного предвкушения.

— Уже поздно… наверное, надо ложиться спать. — Он произнес это небрежно, как бы между прочим. Но это он так защищался. Чтобы не выдать паническую застенчивость. Однако все же немножко выдал.