— Он, наверное, и сам… будет…

— Он-то будет, я не сомневаюсь. — Эдит глубокомысленно кивнула. — И это все, что между вами было?

— Мы… э… да.

— Как же вы, девочки, так живете, что вообще ничего не знаете?! Ты — не первая, кто мне говорит… Я сама еще в школе все знала. И подруги мои тоже знали. Это естественно. Что естественно, то не стыдно. Я так думаю, это тетя твоя — старая дева — вбила тебе в голову, что приличная девушка не позволит мужчине касаться себя до замужества…

— Да, тетя Этель…

— Кошмар какой, Господи! И он… он тебя не домогается?

— Эди, я не понимаю, о чем ты.

Эдит решительно затушила в пепельнице недокуренную сигарету.

— Ты мне можешь сказать, зачем ты выходишь замуж?

Похоже, Дорис смутилась. Немного, но все же.

— А зачем люди женятся и выходят замуж, Эди? Просто пора уже замуж… мне двадцать четыре. Я не Могу вечно бегать по вечеринкам с танцульками, где собираются дети моложе меня в два раза. Мне пора замуж.

— Да. — Беспристрастно и коротко, как приговор.

— И ему тоже пора жениться. Знаешь, старому генералу Кэмпбеллу очень хочется мальчика… внука… чтобы было, кому передать все имущество и состояние. То есть не все, конечно. Но большую часть. У Тома с женой… Том — это брат Харви, архитектор, ну ты знаешь… Так вот, у Тома с женой только один ребенок. Девочка. И Элизабет больше не может иметь детей… Мэриан еще не замужем… Эллен… вторая сестра Харви, ты, может быть, помнишь, она вышла замуж за этого… из Филадельфии… Джорджа, как его там? Скотта или Шотта… Ладно, не важно. У них был мальчик, но он умер еще младенцем. А потом у них были еще две девочки… У генерала нет внуков. Только одни внучки. А если у Харви будет сын, то старый Кэмпбелл оставит ему по наследству гораздо больше, чем он бы оставил… Да, точно. Его звали Шотт. Джордж Шотт. Так вот, он оставит гораздо больше…

— Это Харви тебе объяснил?

— Да. Харви и его мама, — с облегчением кивнула Дорис.

— И поэтому вы собираетесь пожениться?

— Ну конечно.

— Бедная девочка! — Эдит решительно закурила очередную сигарету. Давай поженимся, Дорис… Сливная девочка Дорис. Иди сюда, сядь рядом с маменькой и послушай, что мы тебе скажем. Твое дело — родить. Обязательно мальчика. И тогда денежки старого Кэмпбелла будут у нас в кармане. И ты это нормально воспринимаешь?

— Конечно, нормально. А что…

— А у нас с Эдом нету богатого папеньки. Мы с ним решили, что не будем пока заводить детей. Потому что сначала нам надо встать на ноги. Здоровье у меня крепкое. Подождать мы еще можем…

— Но…

— Что \"но\"?

— Мне казалось, ты хочешь детей…

— Разумеется, я хочу. Я ужасно хочу ребенка… а ведь мне всего двадцать шесть! Но ничего. Через пару лет мы отложим какие-то сбережения, все у нас образуется… и тогда у нас будут дети. Двое. Или, может быть, трое…

— А если вдруг раньше…

— Но я же предохраняюсь. Мы с Эдом твердо решили, что заведем детей только тогда, когда сможем их содержать нормально. Правда, прошлой осенью у меня была задержка… Я ужасно перепугалась. Но, слава Богу, все обошлось. Ложная тревога.

— А как это, предохраняться?

— А ты не знаешь?! С тобой никто об этом не говорил?!

— Ну… кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. Харви сказал, что даст мне какую-то книгу. Чтобы я прочитала… Он хочет, чтобы у нас было много детей. Сыновей. Чем больше у нас будет сыновей, тем больше у нас будет денег.

— Понятно.

— Харви сам врач… И он все об этом знает. Его мама мне объяснила, почему для него так важно жениться на нормальной, здоровой и крепкой девушке…

— И тебя, стало быть, удостоили выбором. Бедный ребенок! И что… он тебя даже ни разу не поцеловал после помолвки? Ни разу?

— Ни разу.

— Какой кошмар. Знаешь, если бы мой Эд стал относиться ко мне точно так же, уж я бы нашла эту блондинку или брюнетку и попортила бы ей личико, чтобы впредь неповадно было… Конечно, я за тебя очень рада… потому что ты…

Последние горсти риса простучали по каменным ступеням церкви, пара стоптанных домашних туфель по обычаю брошена на мостовую… поезд вздрогнул, отошел от перрона… Победный, взволнованный взмах руки. Высокий мужчина на верхней ступеньке и рядом с ним — цветущая Дорис… Дикая какофония автомобильных рожков — последний салют молодым… Балтиморский вокзал остался уже позади. Поезд набирал скорость в бесшумной мощи. За окном проплывают кварталы скучных и серых домов… Обрывки загородной природы… Деревья, тихое озерцо… Коровы, склонившие головы к самой земле… Человеческие фигурки как размытые пятна… Усыпляющий перестук колес по сочленениям рельсов… Все, поехали. Едем.

В купе доктор Кэмпбелл уселся прямо напротив своей молодой жены. Он был очень высоким и стройным, с худым — быть может, чуточку слишком худым лицом. Носил очки с толстыми линзами в легкой светлой оправе. Сейчас, когда он смотрел на Дорис, его тонкие губы были сложены в подобие довольной собственнической улыбки. Впрочем, любой на его месте мог бы поздравить себя с удачным \"приобретением\". Лицо девушки, хотя и подсвеченное необычным румянцем, оставалось все таким же безмятежно прелестным. Она была вся — как застывшая красота. Ее темно-синее с серым дорожное платье казалось изваянным из мрамора. Величественная осанка, спокойный взгляд, исполненный чувства собственного достоинства. Глаза как безоблачное ясное небо. Строгая изысканная прическа, которую не портил ни один выбившийся золотистый локон.

— Ну вот, стало быть, — выдохнул молодой доктор. — Можно, я закурю?

— Конечно, можно…

— Ты рада, что все закончилось?

— Да, наверное. — В ее глазах промелькнуло кокетство. Воздушное, как дуновение легкого ветерка. Промелькнуло и тут же исчезло, потому что осталось безответным.

— Сколько глупостей люди придумали с этими свадьбами. Это так утомляет.

— Д-да.

— Но все уже позади. Что не может не радовать… Замечательная сигара. Из отцовских запасов.

— А-а, — неопределенно отозвалась Дорис.

А что еще можно было сказать?

Зерно сомнения, которое заронила ей в душу подруга Эдит, потихонечку прорастало. Девушка не знала, как ей заговорить об этом. Но все-таки начала разговор, робко и неуверенно:

— Харви, а ты… ты раньше часто встречался с девушками? В университете… и потом еще.

— Я бы сказал, что нечасто. Я вообще не люблю женщин… — Он выпустил дым колечком, которое растаяло в воздухе, не успев даже как следует сформироваться. — Кроме тебя, разумеется. Ты — само совершенство.

— Я… я имела в виду, может быть, у тебя кто-то есть… кто-то еще… кто тебе дорог. — Она понизила голос, но взгляда не отвела. — Кто-то, кроме меня…

— Нет у меня никого. Странные ты задаешь вопросы!

— Просто мне… интересно…

— Я вообще не такой человек. Женщины мне никогда не нравились. У меня не было времени на ухаживания. Сначала я учился на медицинском… потом работал в больнице… был слишком занят. А потом папа сказал, что мне пора бы подумать и о женитьбе. И вот мы поженились.

— А-а.

Они замолчали. Надолго. А потом пришло время идти на ужин в вагон-ресторан, и напряжение и неловкость, воцарившиеся между супругами, постепенно сошли на нет. Дорис заметила, что ее муж далеко не галантный кавалер. Например, он совершенно не умел вести себя за столом. Поглощал пищу, как корм, необходимый для поддержания жизнедеятельности, — деловито и быстро. Но ее это не покоробило. Наоборот. Ей уже до смерти надоел весь этот сладенький сентиментальный сироп, которым ее \"поливала\" тетушка Этель… да и подруги в большинстве своем тоже. А Харви… он был таким прозаичным, таким приземленным. И ей это нравилось.

К концу ужина они уже увлеченно обсуждали свои кулинарные предпочтения — что кому нравится и что не нравится. Но когда они вернулись в купе, Дорис снова пришла в замешательство. Проводник застелил постели, хотя его и не просили. Но у него был наметанный глаз, и он сразу же распознал в юной паре счастливых молодоженов. Они молча оглядели застеленные постели, смущенно присели на краешках полок — каждый на своей — и продолжили прерванный разговор. Они обсудили в деталях предстоящее свадебное путешествие, потом заговорили о будущем Харви и о перспективах его профессии. Перспективы, надо сказать, открывались широкие. И в Балтиморе, и в Филадельфии, где у Харви был дядюшка. Сейчас доходы у Харви были более чем скромными. Да и какие могут быть доходы у молодого врача, который живет при больнице?! Но при том содержании, которое положил им его отец, пять тысяч в год… В общем, для начала неплохо… а когда у них родится сын, то можно будет рассчитывать и на большее… причем гораздо на большее.

При этой мысли он даже весь приободрился и засиял.

Она, словно зеркало, скопировала выражение приятного предвкушения.

— Уже поздно… наверное, надо ложиться спать. — Он произнес это небрежно, как бы между прочим. Но это он так защищался. Чтобы не выдать паническую застенчивость. Однако все же немножко выдал.

— Д-да, наверное… — Сама того не желая, она задышала чаще. Ее грудь вздымалась и опадала помимо воли.

— Мне надо сказать тебе одну вещь, — начал он очень серьезно, даже угрюмо. — Когда я… еще раньше… задумывался о том, что когда-нибудь мне предстоит жениться, я решил для себя, что семейную жизнь надо начать по возможности… без осложнений, легко… чтобы моей молодой жене не пришлось смущаться… — Он замялся.

— Да. — Она решила его поощрить.

— Скажем, первую неделю или даже дней десять… просто… лежать рядом с женой. Просто лежать… ничего не делать…

— Да.

— Но я не знаю… Если это действительно необходимо… Папа так хочет внука… Ты все понимаешь. И поэтому, если ты только не будешь настаивать…

Ей вдруг стало нечем дышать: она взвалила себе на плечи тяжелый груз и собиралась нести этот груз, не морщась.

— Нет.

— Я уверен, так будет лучше. Я пойду покурю в салон, пока ты… приготовишься… Твоя сумка вон там, под сиденьем.

Когда он ушел — может быть, как-то уж слишком поспешно, — она улыбнулась его деликатной предупредительности. Он не хотел, чтобы она смущалась, открывая перед ним свою сумку, набитую всякой девчоночьей дребеденью типа кружавчиков и ажурного дамского белья…

Она быстро переоделась в ночную рубашку и скользнула в постель хрустящую и прохладную. Она лежала, затаив дыхание. И вдруг поняла, что замерзла. Ее била дрожь. Что-то холодновато для майской ночи…

Потом она начала понимать, что спешить вовсе не стоило. Он не пришел. Внутри нарастало какое-то странное возбуждение. Она боялась, что уже не уснет в эту ночь. Но постепенно мягкое тепло одеял, уютная податливость взбитых подушек и ненавязчивый стук колес окутали ее тихой дремой.

Она уже почти заснула. Но тут раздался щелчок замка. Дверь тихонько открылась. Дорис широко распахнула глаза и подтянула простыню к самому подбородку.

Он вернулся.

— Уже готова? — Его голос был мягким, проникновенным. — Я… я на минуточку выключу свет, хорошо? Пока я тут…

Она лежала в темноте, глядя на окно, закрытое непроницаемой плотной шторой. Поезд замедлил ход перед каким-то очередным полустанком, остановился совсем, тронулся вновь… Она попыталась представить себе, что было там, за окном, чтобы не думать о тех вещах, которые были гораздо ближе и гораздо тревожнее. Свет зажегся внезапно. Она увидела мужа и поймала себя на том, что как завороженная глядит на его светло-сиреневую пижаму. Она сделала вид, что смотрит сквозь. Ей почему-то казалось, что это не очень прилично — смотреть на него…

— Ты готова?

В ответ она выдавила улыбку.

Он наклонился и пошарил рукой под сиденьем. Выпрямился, держа в руках что-то маленькое и черное. Присел на краешек полки, положил эту штуку себе на колени. Теперь Дорис разглядела, что это было такое: его черный докторский чемоданчик, где он хранил медицинские инструменты. Крышка откинулась. Раздался тихий лязг стали о сталь — это он перебирал инструменты, сосредоточенно морща лоб. Вид у него был решительный и слегка напряженный. Наконец он достал пару сверкающих стальных ножниц. Критически осмотрел их на свету. Ее дыхание сбилось. Сердце застучало неровно.

Он поставил чемоданчик на пол. Потом встал и шагнул к Дорис, держа ножницы перед собой словно оружие.

— Это не больно…

Она смотрела на его руки, таившие в себе неведомую угрозу. Смотрела как завороженная — не в силах оторвать взгляда. Он решительно сбросил с нее одеяло. Она вздрогнула и резко дернулась.

— Это просто такая пленка. Плева. Через минуту все будет готово. Это не больно…

Искусно и ловко — так быстро, что она даже и не уловила его движение он приподнял ее бедра и просунул под них что-то белое и сложенное в несколько раз.

— Будет немного крови, — продолжал он деловито, как настоящий профессионал. — Но ты почти ничего не почувствуешь. Вот так… чуть-чуть пошире. Только не дергайся. Все хорошо. Больно не будет…

Она тихо вскрикнула и закусила губу, чтобы не закричать опять. Перед глазами все поплыло и как будто подернулось дымкой. Ей действительно не было больно, разве что самую капельку…

Он тщательно протер ножницы шелковым платком и убрал их в чемоданчик. Потом достал еще один чистый платок и вытер кровь. Его движения были уверенными, мягкими и успокаивающими.

— Чистая работа… Думаю, все получилось прекрасно…

Он погасил свет. В темноте она ощутила, как его твердая напряженная рука надавила на край постели.

— А разве ты меня… не поцелуешь, Харви? — Ее голос дрогнул.

— Конечно… потом.

Спустя пару минут он пожелал ей спокойной ночи и поцеловал перед сном. Было темно и почти ничего не видно, но она чувствовала, что он сидит, сгорбившись, между ней и проходом. Постепенно его дыхание стало ровным и хриплым.

— Харви… — прошептала она, вдруг испугавшись.

…Только ровное, хриплое дыхание.

Замужество! Вот оно, значит, какое.

Мервин Пик

Там же, тогда же

Вечер — и я ненавижу отца. От него несет тушеной капустой. У него брюки — все сплошь обсыпанные сигаретным пеплом. Усы — лохматые, желтые, вонючие, проникотиненные. Он меня не замечает. Ненавижу. Он сидит в своем гнусном кресле, прикрыв глаза, думает Бог весть о чем. Ненавижу. И усы его ненавижу, и даже дым, который он выпускает изо рта, и воздух над его головой, воздух, разбавленный дымом.

Мать вошла и спросила, не видал ли я, случайно, ее очков. И ее ненавижу. Шмотки ее ненавижу, безвкусные, мещанские. Ох, ненавижу! И еще возненавидел, как только увидел — каблуки ее, сношенные, скошенные, не то чтоб совсем, но заметно. Уродство, мерзость, а главное — так по-человечески, до отвращения. Мать — человек. Ненавижу ее за это. И отца тоже.

Она все нудит, трындит — про очки свои, про то, что у меня рукава чуть не до дыр на локтях протерлись, и я резко отбрасываю книжку. Не могу выносить эту комнату. Я — тут — задыхаюсь! Понимаю — пора сматываться. Господи, и вот с этими людишками я прожил чуть не двадцать три года! И вот в этой комнате я живу с тех пор, как родился! Это что — жизнь для молодого парня? Вечера напролет смотреть, как поднимается дым из папочкиной трубки, как шевелятся поганые старые усы? Год за годом пялиться на маменькины сбитые каблуки? На темно-коричневую мебель? На осточертевшие проплешинки шоколадного ковра? Нет, я уйду, я отряхну с ног моих прах темной и вязкой человечности этой берлоги, человечности, навалившейся на меня по праву рождения. Бизнес отца, в котором мне должно заступить на его место? А не пошел бы он!..

Я стал пробираться к двери — ну и, ясное дело, на третьем же шаге споткнулся о край ковра, чуть не свалился, руку успел подставить — сшиб розовую вазу.

Как чувствуешь себя при этом? Очень маленьким. Очень злым. Рот матери распахнулся — точь-в-точь входная дверь, ну, правильно, дверь, выбежать из двери, бежать — куда? Черт подери, куда? Ждать ответов на мысленные вопросы времени не было, бежать пришлось, прочь из дома, не важно, знаю ли я, что делаю.

Скука, смертная, двадцатитрехлетняя тоска, как пружина разгибается, в спину ударяет, и, кажется, я пропеллером вылетаю из садовой калитки, так толкает она меня в позвоночник.

Дождь, дорога — черная, мокрая, блестящая, как промасленная, как лакированная, отражения фонарей — как рыбки золотые в лужах. Автобусная остановка. Ну, так и где он, мой автобус до Пикадилли, автобус до острова Гдетотам, до станции \"Смерть или слава\"? (Не нашел я ни смерти, ни славы. Нашел только одно — то, чего не забуду, наверно, никогда.)

Автобус дрожал, набирал скорость, большой, светлый. А на черных улицах огоньки, а в окне — лица сотен людей, лица мелькают, пролистываются, как книжные страницы. А в автобусе — я. Сижу, шестипенсовый билет в кулаке сжимаю, да куда ж это я еду? Куда меня несет?

Отвечаю. К центру Вселенной. К Пикадилли-серкус, где случиться может все. А что же я хочу, чтоб случилось?

Жизнь, идиот! Ты жизни хочешь. Ты приключений хочешь… как, уже сдрейфил? Может, повстречаешь красавицу… я обхватил себя за локти, пытаясь ощутить, как напрягаются мускулы. Ощущать, увы, особо нечего. \"Черт, — шепнул я себе, — черт, дьявол, кошмар\".

Я выглянул из окна и — вот оно! Пикадилли-серкус. У меня перед носом. Огни — как вызов, как зов. Автобус свернул с Реджент-стрит на Шафтсбери-авеню, и я сошел. Один. Пешком в джунгли. Хищники крались за мной по пятам. Ярились бесчисленные волчьи стаи. Куда же теперь? Где она таинственная, знакомая, затемненная квартира, где меня ждут, где Дверь, что отворится на условный стук, на три удара длинных, три коротких, где комната, в которой — златокудрая дева? Или, может, старушка, да, так лучше, седая, мудрая, попивающая чай, престарелая дама, дружелюбная императрица, — та, у которой не бывает скошенных каблуков. Никогда.

Да. Только мне-то некуда идти — ни за шиком, ни за сочувствием. Некуда — кроме ресторана \"Корнер-Хауз\".

Туда и направился. Народу было поменьше, чем всегда, меня только несколько минут продержали, прежде чем оказали высокую честь — допустили в роскошный гурманский чертог на первом этаже. О, эти мрамор и позолота! Официанты носятся с подносами, звуки оркестра — чуть издали, да, и это после того, как всего час назад я уныло взирал на отцовы усы!

Со свободными местами возникли сложности, искал довольно долго, но вот я иду по третьему уже проходу и вижу старика, встающего из-за столика на двоих. Женщина, сидящая напротив, остается, где была. (А ушла бы — не рассказывал бы сейчас эту историю.) Машинально я занял место старика, потянулся за меню, поднял голову — и ошалело уставился в бездонные черные озера женских глаз.

Моя рука застывает над так и не взятым меню. Я не в силах шелохнуться так невероятно это лицо напротив меня, с крупными чертами, бледное, немыслимо гордое. Теперь бы я назвал ее взгляд жадным — тогда он показался мне исполненным королевской уверенности в себе. Царственная красота!

Что она — не та златовласая дева, которой я, пижон зеленый, мечтал обладать, как предметом роскоши, что она — явно не старушка-утешительница с чайником и чашками, — это я постиг сразу. Но в великолепной женщине предо мною сплелись, казалось, экзотическая таинственность первой моей мечты с мудрым всезнанием второй.

Любовь ли это с первого взгляда? Если нет — отчего мое сердце бьет в ребра с силой кузнечного молота? Почему дрожит рука, занесенная над меню? С чего вдруг стало сухо и горько во рту?

Слова, казалось, неуместны, нет, невозможны. Она словно бы видела насквозь, что творится в моей душе, в моем сознании. Взор, обращенный ко мне, был исполнен такой любви, что крыша моя уехала окончательно. Она взяла мою руку в свою — и, задержав на мгновение, тихо отвела на мою сторону столика, положила, омертвелую, рядом с тарелкой. Она протянула мне меню — да какое, к дьяволу, значение теперь имело меню, буквы плясали у меня в глазах так, что устриц от птифуров было не отличить.

Что я лепетал подошедшему официанту, что назаказывал, что он там мне принес — убейте, не помню. Все равно, ясно, кусок в горло уже не лез. Мы сидели друг против друга, кажется, час. Мы говорили без слов — глазами, биением сердец, рвущимся остановиться дыханием, а когда завершился он, этот час нашей первой встречи, нашего первого свидания, кончики наших пальцев, чуть прикасаясь в тени заварного чайника, заговорили на своем языке — многозначном, тончайшем, легчайшем, превосходящем самые нежные слова.

Наконец официант вежливо намекает — а не пора ли нам? И я встал, и я наконец — произношу — шепчу: \"Завтра?\" Совсем тихо: \"Завтра?\" И она медленно, утвердительно склоняет прекрасное лицо. \"На том же месте, в тот же час?\" И она кивает вновь.

Я жду, что она встанет, но нет — она просто отсылает меня движением руки, мягко и повелительно.

Странно, однако ясно — я должен уйти. У дверей я оборачиваюсь, я вижу она все еще сидит за столиком, прямая, гордая. Я выбираюсь на улицу, бреду к Шафтсбери-авеню, в голове — звездные вихри, ноги — непослушные, подламывающиеся, сердце горит огнем.

Не то чтоб я собирался домой, о нет, но все равно пошел — назад, к шоколадному ковру в залысинках, к отцу в мерзопакостном кресле, к мамаше в туфлях со скошенными каблуками.

Я поворачиваю ключ в замке. Почти полночь. Мать ревет белугой. Отец рычит от ярости. Много слов, много угроз, много оскорблений — со всех сторон. Наконец я иду спать.

Следующий день наступил — и стал тянуться бесконечно, но, рано ли, поздно ли, волнительное мое изнывание перелилось в конкретное действие. Еле досидел до конца чая — и скорее в первый попавшийся автобус западного направления! Когда я подъехал к Пикадилли, было уже темно — но все едино, безбожно рано.

Долго мне пришлось слоняться в тот вечер, в сотый раз чистить ногти, в двухсотый — перевязывать поизящнее галстук у зеркального стекла магазинных витрин!

Наконец я вышел из сомнамбулического тумана, подсел на лавчонку в Лейсестер-сквер, поглядел на часы — и обнаружил, что уже опаздываю на свидание. На три минуты!!!

Я мчался, летел, дрожа от ужаса, и вот я уже на первом этаже, вот я уже у столика, и — о чудо! Страхи мои не сбылись! Она здесь, еще царственней, чем в прошлый раз, истинный монумент Женщине. При виде меня ее прекрасное бледное лицо теряет выражение напряженности и освещается радостью столь искренней, что я готов закричать от счастья.

Не стану говорить об этом вечере. О нежности. О радости. Одно только слово — волшебство. Одна лишь подробность — именно тогда мы поняли, что судьбы наши неодолимо сливаются воедино.

Когда же настала пора расставаться — не скрою, я был удивлен, поняв, что от меня требуется то же, что и в прошлый раз, — уйти первым. Должна быть какая-то причина, но какая — этого понять я не мог. И снова я ушел, а она осталась в гордом одиночестве, близ мраморной колонны. И опять я окунулся в ночь, опьяненный еще оставшимся на губах вкусом слов: \"Завтра, завтра… На том же месте… в тот же час…\"

Уверенность… уверенность в том, что я люблю ее, а она — меня. Наркотическое счастье. В ту ночь я почти не спал, на следующий день мучительно для себя и предков — никак не мог усидеть на месте.

Вечер перед третьим свиданием, я крадусь в материнскую спальню, открываю шкатулку, вытаскиваю из груды побрякушек золотое кольцо. Господь свидетель, эта безвкусица не достойна уродовать палец моей любимой — но делать нечего, может, она послужит хоть символом нашей любви!..

Я появляюсь на добрую четверть часа раньше срока, она уже здесь, уже ждет меня. Когда мы вместе, то словно бы одни в целом мире, надежно скрытые нашей любовью от чужих глаз, не слышащие и не видящие никого и ничего, кроме друг друга.

Я протягиваю ей кольцо, и она, ни секунды не помедлив, надевает его. Ее рука сжимает мою сильнее, так сильно, что это даже удивляет меня. Я трепещу всем телом. Я пытаюсь коснуться под столом ногой ее туфельки, но никак не могу ее найти.

И снова, увы, ужасный миг, и я покидаю мою любовь, сидящую прямо и царственно, и ее прощальная улыбка, полная силы и нежности, освещает мою душу, точно фантастическая заря.

Так мы встречались, так расставались восемь дней, всякий раз острее осознавая, что, какими бы трудностями нам это ни грозило, какие бы непреодолимые преграды ни вставали меж нами, мы должны — обязаны! обвенчаться, скорее, прямо сейчас, пока сами высшие силы — еще на нашей стороне.

Восьмым вечером все было уже решено. Она знала — для меня венчание будет тайным, ведь мои остолопы-родители никогда не поймут такой \"непристойно стремительной\" женитьбы. Но сама она пожелала, чтоб на церемонии присутствовали несколько ее друзей.

\"Несколько моих коллег\" — так она сказала, и на мгновение я задумался что бы это значило, однако тут она стала объяснять, где и когда мы встретимся назавтра, и все вопросы вылетели у меня из головы.

Итак, нас зарегистрируют на Кембридж-серкус. Первый этаж (она сказала, какого именно дома). Я должен быть там к четырем. Она сама все устроит.

\"Любовь моя, — шепчет она, медленно качая головой, — и как же я только доживу, до этого часа?\" И, сладостно, обворожительно улыбаясь, она отсылает меня плавным жестом — да, правда, пора, зал уже почти пуст.

Вот уже восьмой раз я ухожу, а она остается. Да, я понимаю, у женщин свои секреты, и никогда, ни при каких обстоятельствах я не допущу бестактности, но все равно — вопрос просто комом в горле стоит: ну почему, черт возьми, почему я всегда должен уходить первым… и, кстати, почему это, когда бы я ни появился, она уже ждет?..

После долгих и осторожных утренних поисков я обнаружил-таки в папочкином комоде коробочку с обручальным кольцом. Едва пробило три, с волосами, расчесанными до бриллиантового блеска, цветком в петлице и чемоданчиком пожитков, я направился на встречу со счастьем. День был поистине прекрасен — ясен, безветрен, залит солнцем.

Автобус, рванувшись как бешеный зверь, унес меня в прекрасное грядущее.

Но, увы, чем ближе к Мэйферу, тем больше пробок — длинных, кошмарных. Я нервничал все сильнее — и не зря: к тому времени, как мы достигли Шафтсбери-авеню, у меня остались жалкие три минуты!

Нет, это просто возмутительно: в день, когда солнце сияет в честь моей свадьбы, мне вставляют палки в колеса… транспортные средства! Наконец автобус дотащился до Кембридж-серкус, и я, по очень подробному описанию дома, где надлежало свершиться величайшему событию моей жизни, сразу же опознал это ничем не примечательное здание. Мы приблизились к этому судьбоносному месту, снова застряли и — я незамедлительно использовал возможность выпрыгнуть из автобуса прямо напротив дома.

Я остановился, чтоб подхватить с земли чемоданчик, и — не мог удержаться! — бросил восхищенный взгляд на окна первого этажа. Скоро, очень скоро в одной из этих комнат я стану счастливым супругом.

Окна оказались прямо у меня перед глазами, и через стекло я отлично видел происходящее внутри. Еще бы — ведь я находился всего лишь в нескольких метрах!

Помню, показалось смутно, что мой автобус уезжает — странно, пробка осталась, где была. Заметил это, как сквозь дымку, — заметил, погруженный в иное пространство.

Рука, судорожно стиснувшая ручку чемодана. Взгляд, пересылающий в сознание картины. Картины происходящего в этой комнате на первом этаже.

То, что передо мною — окна именно нужной мне комнаты, стало ясно сразу же. Даже и не смогу объяснить, как я догадался, — ведь в эти считанные минуты я еще не видел ЕЕ.

Было ощущение, что я нахожусь в театре, — и вот, значит, справа на сцене располагался уставленный цветами стол. За цветами, полускрытые, регистрационные книги и маленький регистратор в полосатом костюме. А еще в комнате имелись люди, лениво фланирующие взад и вперед. Фланировали трое. Четвертая — неправдоподобная женщина с окладистой бородой — восседала на стуле у окна. Один из мужчин, я заметил, наклонившись, заговорил с нею. Человек с самой, наверное, длиной шеей на свете — такой, что стоячий его воротничок был длинною с добрую трость, выше которой неловко торчала крошечная смешная птичья головка. Оставшихся двоих джентльменов, блуждавших туда-сюда, трудно даже и описать. Один — лысый как колено, с лицом и черепом, темно-синими от сплошной татуировки, с золотыми зубами, горевшими во рту подобно пламени. Другой — стройный, элегантный юноша. Сначала он показался мне вполне обычным… сначала. Пока в какой-то миг не приблизился к окну. Пока не выяснилось, что вместо кисти левой руки из его отглаженной манжеты торчит козье копыто.

И вот тогда-то все и случилось. Совершенно внезапно. Отворилась дверь. Головы всех присутствующих повернулись в одном направлении. Мгновение — и в комнату собачьей трусцой вбежало нечто.

Только это была не собака. Совсем не собака. Это создание передвигалось вертикально. С первого взгляда я принял ее за большую заводную куклу, так мало возвышалась она над полом. Лица я еще не различал… но что поразило меня сразу же — так то длиннющий атласный шлейф, волочившийся за нею по ковру.

Создание остановилось у захлебывающегося цветами стола — и начались улыбочки, и жесты, и вежливые поклоны, — а потом человек с самой длинной в мире шеей выдвинул в центр комнаты высокий табурет и с помощью юноши с козлиным копытом водрузил на него тварь в белом, расправил тщательно фалды атласного платья, спадающего до земли, — так, что не возникало и тени сомнения: у регистрационного стола горделиво стоит высокая женщина.

Я все еще не видел ее лица — но теперь это было уже не важно. Я и так знал, каким оно будет, это лицо. К горлу подхлестнула тошнота — и я безвольно сполз на скамейку, сжимая виски ладонями.

Не помню, в какой автобус я вскочил. Не помню, когда он тронулся с места. Не помню, сколько я ехал, все дальше и дальше, — пока мне не сказали, что это — конечная остановка, что мне надо сесть в другой автобус, идущий в обратном направлении, и ехать назад. И вот тогда невнятное, смутное облегчение стало целительным бальзамом проливаться на мою душевную рану. Этот автобус привез меня к дверям дома, родного дома ох, как же теперь я рвался туда! Но сильнее, много сильнее облегчения был СТРАХ. Оставалось одно — молиться. Господи, только бы снова не застрять на Кембридж-серкус!

Я сжался на сиденье. Я боялся снова увидеть ту, которую бросил. Нет, не я обманул ее — она меня, но брошена-то все равно она!

Автобус подкатывает к Кембридж-серкус, и я напряженно вглядываюсь в полутьму. Как раз рядом с этим проклятым домом — фонарь. В конторе темно. Автобус едет дальше, я оглядываюсь, замечаю людей, стоящих под фонарем, и — сердце в груди обрывается…

Они стоят там, сплоченные, точно слившиеся в единое целое. Стояли так, словно с места не сойдут, пока не свершат правосудие. Они. Эти пятеро. Я видел их — сколько? Секунду? И запомню эту секунду навеки. Освещенные фонарем фигуры. Длинношеий со смешной птичьей головкой, с острым, стеклянным блеском в прозрачных глазах. Лысый маленький человек, татуированный лоб — набычен, на синеве узоров — желтоватые отсветы. Стройный юноша в изящной, небрежной позе, на тонком лице — оскал такой ненависти, что и вспомнить жутко, руки — глубоко в карманах, но контуры копыта проступают сквозь ткань. Чуть впереди — бородатая женщина, гигантская глыба зла, и в ее огромной тени, в последние доли мгновения, когда автобус уже уносил меня в безопасность, я в последний раз увидел большую светловолосую голову — низко-низко, у самой земли.

Голову, которая в вечернем сумраке казалась странным бледным шаром с намалеванным алым ртом, изогнутым в сатанинскую злобную ухмылку — ухмылку даже не человека, но дикого зверя.

Пятеро остались далеко позади, остались под фонарем, как нелепые восковые фигуры, как ночной кошмар, время шло, автобус ехал — а я все видел их. Так, словно они стояли в автобусе. Стояли у меня перед глазами. И сейчас стоят.

Я добрался домой, рухнул на кровать и зарыдал. Мать с отцом, должно быть, очень хотели узнать — почему, но не спросили ни о чем. Так до сих пор и поспрашивают.

Я помню тот вечер. Время после ужина. Шесть лет назад. Я сижу в своем собственном удобном кресле, на шоколадном знакомом ковре. Я помню, с какой мучительной нежностью смотрел я на жилет отца, обсыпанный пеплом, на милые встрепанные усы, на щемящие душу скошенные каблуки материнских туфель. Тот вечер — и я осознавал, как отчаянно люблю все это, как не мыслю без этого своего существования.

С тех пор я вообще не выхожу из дома. Кажется, для меня так лучше…

Дэвид Куэльс

Если бы юность умела…

Род Тейлор вставил в турникет свою пластиковую паспорт-карточку. Набрал на клавиатуре свое имя. Уставился в нужную точку на экране, дабы машина могла отсканировать сетчатку его глаз и содержимое мозга, сверяя полученные данные с карточкой.

М-да, карточка-карточка. На ней — строго говоря, даже не на целой карточке, а на ее крохотном микрочипе — уместилась вся жизнь Тейлора. Там было записано все: показатель его коэффициента интеллекта, предупреждение, что Род — левша, воспоминания о каникулах в четвертом классе… Спустя три секунды раздалось звонкое \"Пи-и-и\", турникет выплюнул карточку, дверные засовы отодвинулись, и Род Тейлор переступил порог буфета.

\"И вся эта проверка на вшивость — ради одного сандвича с мясом индюшки?\" — в сотый раз мысленно вопросил Род. Передвигая свой поднос по алюминиевым трубкам прилавка, он взял с полки мисочку яблочного пюре. Поднес к самому носу, пытливо принюхиваясь. Вчерашнее яблочное пюре Род Тейлор ненавидел. Вчерашнее пюре покрывается невидимой пленкой, имеющей свой запах и привкус — запах и привкус металлического сосуда, в котором оно простояло целые сутки. Именно такое — просроченное — пюре оказалось в первой мисочке. Род хотел было поставить ее назад, но следующий в очереди — Гэри из бухгалтерии — подтолкнул его поднос своим и пробурчал: \"Поживее там\". Род передвинул свой поднос к кассе.

Кассирша была не андрошкой, а человеком: ведь на коленях у нее лежал растрепанный любовный роман. Андрошки и андроиды для развлечения не читают. А если и читают, то уж точно не про любовь, предположил Род. Скорее \"Каталог полимеров\" какой-нибудь…

Девушка улыбнулась Роду в ответ, и он почувствовал, как приливает к щекам кровь. Он хотел было что-нибудь ей сказать… но губы не слушались. Она указала пальчиком на его лицо.

— У вас все очки в пюре, — сообщила она.

Покраснев от стыда, Род снял очки и обнаружил, что в районе левого стекла с оправы свисает целый комок пюре размером с ластик. Тщательно вытер оправу салфеткой. Вновь взглянул на кассиршу.

Та покосилась на дисплей кассы.

— Сандвич с индюшкой, яблочное пюре, белое молоко. С вас четыре целых три десятых кредита.

Расплатившись, Род хотел было продолжить беседу… но тут Гэри из бухгалтерии поддал его поднос своим, бурча: \"Поживее там\".



Его звали Род Тейлор, но он ничуть не походил на знаменитого киноактера минувшего века, человека, который снимался в \"Птицах\" — любимом фильме его дяди. В детстве Род видел эту картину раз сто как минимум. Уходя куда-нибудь, мама с папой поручали сына заботам дяди Гарри — а тот первым делом ставил \"Птиц\". Маленький Родни, сидя в своем манежике, целыми часами завороженно смотрел на экран, пока фильм не кончался и Родни не обнаруживал вдруг, что хочет на горшок. Тогда он начинал плакать, и из соседней комнаты появлялся дядя Гарри, пахнущий пивом и иронично бурчащий себе под нос что-то там насчет Хичкока, мочевых пузырей и ребенка, который все делает вовремя.

Будь Род персонажем кинофильма, ему не преминули бы подобрать имя, куда более гармонирующее с его внешностью. К примеру, Каспар Милкетост или Фильдинг Меллиш — чем не прозвание для такого тощего, малорослого, лысеющего очкарика? Но кино есть кино, а жизнь есть жизнь, и Род Тейлор вынужден был оставаться самым не-Род-Тейлористым Родом Тейлором на свете. Мало того — Род был холост. А лет от роду ему было тридцать девять. Пока еще тридцать девять — в ближайшую пятницу его ожидал день рождения.

Род поставил поднос на свой обычный столик — номер шестнадцать. Вся шобла уже собралась и уже обсуждала тему номер один: секс.

Ребята подобрались что надо. Вот тридцатишестилетний Джим Коллинз. У него было больше баб наяву, чем у Рода — в сладких мечтах. Неутомим, как вожак собачьей своры. А Тим Блэк? Тридцать восемь лет, шесть футов четыре дюйма росту, женат, но не прочь поразвлечься на стороне. По слухам правда, источником этих слухов был сам Тим, распространявший их за обеденным столом, — одному только Блэку удалось \"зацапать\" новую секретаршу из транспортного отдела.

— У нее пунктик насчет высоких мужиков, — ржал Тим. — Крепко вбила себе в голову, будто у них все длинное. А я не такая свинья, чтобы разуверять даму!

И наконец, Скотт Болтон, тридцать пять лет, два брака, два развода. Скотт торчал от андрошек.

Скотт подвинул свой поднос, освобождая Роду место.

— Короче, вожусь я, значит, на складе — а тут заходит Карла, рассказывал Тим, жуя булку. — Я знал, что с прошлой недели она по мне изголодалась. Смотрю, она за собой дверь закрывает, чтобы никто нам не мешал. Я попятился, делаю вид, что, типа, не ждал. А она подходит ко мне и, смотрю, уже блузку расстегивает.

— Прямо на складе? — переспросил Скотт, так сильно вытаращив глаза, что стал похож на инопланетянина. — Ты ее поимел прямо на складе?

Тим взмахнул рукой, утихомиривая аудиторию.

— Все по порядку. — Он замолчал. — На чем это я прервался? Ага. Она… это… надвигается на меня и блузку расстегивает. И что-то там такое шепчет — типа \"Хочу тебя, возьми меня прямо здесь, прямо сейчас\".

— Ну а ты ее? Ты ее? — так и запрыгал Скотт, точно ребенок на коленях у Санта-Клауса.

— Не-а, — заявил Тим, сурово сдвинув брови. — Я ее и пальцем не тронул. \"Тот, первый раз, — говорю, — это была ошибка, промашка вышла, и не имею, — говорю, — никакого желания это повторять. Я, — говорю, — женат, и не в моих привычках — обманывать законную супругу\".

— Врешь! — выпалил Скотт.

— Не вру, — возразил Тим, широко ухмыляясь — смотрите-завидуйте, дескать.

В разговор наконец-то вступил Джим:

— Молодец. Нельзя, чтобы эти бабы думали, будто могут нас иметь когда пожелают. Правильно?

— Правильно, — отозвался Скотт.

— Верняк, — вставил Тим.

Все трое обернулись к Роду. Иногда Род задавался вопросом, почему терпит их возле себя. Для них женщины — лишь вещи, которые надо добывать, использовать и выбрасывать… И все это бахвальство… Но тут же Род напоминал себе, что других друзей у него нет — лишь Тим, Джим и Скотт.

— Конечно, — промямлил Род. — Конечно, — и откусил еще кусочек от сандвича, решив пережевать его семнадцать раз. \"Один, два, три…\"

— Хорошо, что с этим мы разобрались, — продолжал Джим, — потому что у меня для вас, ребята, есть кое-что новенькое. Вчера ночью как раз опробовал. Подарок от добрых людей из \"Кибердосуга\".

Тим скривился:

— Секундочку. Это у них все андрошки бракованные?

— Ага, во время симул-оргазма у них ноги отваливались, — добавил Скотт. — И приходилось тащить их назад к грузовику на глазах у всех соседей.

Тим обернулся к Скотту:

— Значит, тебе тоже не повезло?

— И даже два раза, — вздохнул Скотт. Затем поспешил добавить: — Я бы не купился, но эти козлы мне клялись, будто устранили все извращения… в смысле, нарушения…

Джим захохотал. Тим тоже. Род сделал вид, будто тоже смеется.

— Ну что ж, — проговорил наконец Джим. — Я вам гарантирую, что на сей раз с извращениями все в ажуре — мало того, они добавили нечто пикантное. — Джим прервался, чтобы глотнуть имбирного пива. — Вообще говоря, удивительно, что до этого только сейчас додумались. Коммерческий потенциал огромный.

— Ну и что это? — спросил Тим.

— Ага, что? — вскинулся Скотт, дергаясь от нетерпения.

Даже у Рода проснулось любопытство, и он придвинулся поближе к друзьям.

— Сейчас покажу, — отозвался Джим и достал из нагрудного кармана рекламный буклет. — Называется \"Дебют\". — Джим передал буклет Тиму. Тот раскрыл его.

Род заглянул Скотту через плечо.

\"ЕСЛИ БЫ ЮНОСТЬ УМЕЛА… НЕ ЖАЛЕЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО В СВОЮ \"ПЕРВУЮ НОЧЬ\" БЫЛИ ЕЩЕ ОЧЕНЬ И ОЧЕНЬ НЕОПЫТНЫ?\" — гласила броская \"завлекалочка\" вверху листа. Ниже было написано: \"С помощью службы досуга \"Дебют\" вы можете вернуться в прошлое — во всеоружии вашего нынешнего опыта!\" Далее шло обычное, набранное петитом предостережение: заказы принимаются лишь по предъявлении паспорт-карточки. Джим вновь заговорил:

— Сказали бы раньше — я бы не поверил. Она появилась на пороге, и я мог бы поклясться: да, это она.

— Кто? — спросил Скотт.

В глазах Джима на миг блеснула нежность.

— Бекки Мильтон, старшая группы болельщиц из школы имени Куэйла в Индианаполисе.

— Школьная любовь? — уточнил Тим, засовывая в рот новый кусок булки.

— Типа того, — согласился Джим. — Она училась на два класса старше. Эх, ребята, какие ножки… Бекки Мильтон. — Это имя он произнес неспешно, смакуя воспоминание, как бокал дорогого вина. — Наверно, за тот сезон я не пропустил ни одного матча — ходил только ради того, чтобы увидеть ее выступления в перерыве между таймами. Команда на меня нехорошо косилась, но плевал я на них с сорока восьми табуреток. Она была просто чудо.

— Ну и? — не выдержал Скотт.

— Ну и, — мечтательно продолжал Джим, — когда у ее класса был выпускной, я и еще несколько моих дружков туда пролезли. И вот пьем мы на автостоянке пиво, и тут из дверей выбегает Бекки, вся заплаканная. Она здорово поссорилась с Чипом Томпсоном, защитником из университетской команды. Бекки нас попросила отвезти ее домой. Я, не будь дураком, смекнул: \"Джим, это твой шанс!\", ну и вызвался. Я отвез Бекки к ее дому, но она сказала: \"Нет, я туда пока не хочу. Давай немножко покатаемся\". Ну, я ее покатал. Руки у меня вспотели так, что липли к рулю, во рту пересохло — ну сами понимаете. Силком заставлял себя смотреть на дорогу, а не на ее юбку. И тут она говорит: \"Останови\". А потом спрашивает: \"Хочешь, приляжем на заднем сиденье?\"

— Ты нам об этом никогда не рассказывал, — обиженно проговорил Скотт.

— Знаю, — отозвался Джим и, помолчав, пояснил: — Потому что это был облом. Я ни хрена не понимал, что от меня требуется. А ей явно требовался парень, который бы все уже умел. Но я ей засадил. Кое-как, но засадил.

— Это и был твой… \"дебют\"? — уточнил Тим.

Джим, кивнув, отхлебнул имбирного пива.

Скотт закашлялся:

— Значит, вчера ночью какая-то андрошка, похожая на Бекки?.. Бекки?..

— Мильтон.

— Какая-то андрошка, размалеванная под Бекки Мильтон, явилась к тебе домой, и вы все повторили.

— Да, — сказал Джим. — Вот только это была не просто андрошка, размалеванная под Бекки. Это была она сама. Все как в тот раз — юбка, слезы, слова: \"Глаза бы мои этого Чипа Томпсона не видели…\" В точности, как я запомнил.

— Ну и как, ты ей засадил? — спросил Тим. — Затрахал ее до полусмерти на своей кушетке?

— Нет, — ответил Джим, ухмыляясь. — Бекки Мильтон захотела покататься на моем \"мустанге\".

Осмыслив услышанное, Скотт шумно вздохнул.

Род поглядел на буклет. То же самое сделали Тим со Скоттом. Джим сыто улыбнулся.

\"ЕСЛИ БЫ ЮНОСТЬ УМЕЛА… НЕ ЖАЛЕЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО В СВОЮ \"ПЕРВУЮ НОЧЬ\" БЫЛИ ЕЩЕ ОЧЕНЬ И ОЧЕНЬ НЕОПЫТНЫ?\"



Квартира Рода, как и его рабочая ячейка в офисе, была выдержана в белых тонах. Белые стены, белая мебель. Ковер и тот — белый. Единственными цветными пятнами на этом однообразном фоне были картины, изображавшие птиц.

После обеда Джим размножил буклет на ксероксе, и теперь один из экземпляров лежал на белом кухонном столе Рода. Подогревая в микроволновке ужин, Род вновь перелистал страницы и задумался о своем \"дебюте\": о Тэмми Уилсон и обо всем, что случилось в тот вечер — вечер выпускного бала у них в колледже. На миг он перенесся назад в прошлое. Над ним закачались деревья. Род вдохнул запах сосновых иголок и лимонный аромат волос Тэмми.

И РАЗДАЛСЯ ХОХОТ! НАД НИМ СМЕЯЛИСЬ!

Микроволновка запищала, оповещая, что курица с картофельным гарниром готова.



Поужинав, Род вновь уставился на ксерокопию буклета.

— Не дури, — сказал он себе. — Сейчас я умею не намного больше, чем тогда. Сколько их там было? Три. Три встречи — с каждой по разу. Тоже мне донжуан…

Кроме того, ему очень не хотелось пробовать секс с андрошками. Еще доброго, войдет во вкус — а там и до андрошкомании недолго. Спросите хоть Скотта. А Роду требовалось совсем другое. Ему была нужна настоящая женщина, с которой можно разговаривать… например, о книгах.

Род хотел кассиршу из буфета. Но как ее добиться?

Вздохнув, Род скомкал буклет и швырнул в мусорную корзину.

— Два очка, — пробурчал он, когда снаряд угодил в мишень. — Два очка.

Вымученно улыбнулся. На душе у него уже немного полегчало. Решение принято, путь избран — остается лишь не поддаваться соблазну.

И вообще — сказал он себе — сегодня ты впервые \"вставил\" судьбе.

В тот вечер хохот ему больше не чудился.

— Честно скажу: я сперва думал, ты нам лапши на уши навешал, — объявил Скотт. — Но оказалось, все так.

Джим улыбнулся, посасывая через соломинку имбирное пиво. Тим навострил уши. Род откусил от своего сандвича с мясом индюшки и пережевал кусок семнадцать раз. Сегодня, перед тем как расплатиться, он сказал кассирше \"Привет\" — а затем, смешавшись, не стал продолжать разговор. Его лицо все еще рдело от смущения, и он мысленно пинал себя ногами за трусость.

Вынув соломинку изо рта, Джим обернулся к Скотту.

— Да, все так. Неужели, ребята, я вам врать буду?

— Давай рассказывай, — потребовал Тим. — Какая она была? Ну ты понимаешь, о чем я. Как с ней было?

— Как настоящая, — сообщил Скотт. — Не отличишь.

Род продолжал жевать. Он хотел было сказать Скотту, что тот не является объективным свидетелем. Но раздумал. Тогда они все на него переключатся, станут дразнить, повторять: \"Полчища твоих баб…\" А Роду сейчас было не до шуток.

— Ее звали миссис Уотсон, — начал Скотт. — Ей было двадцать шесть. Разведенка. Груди — во! Бедра — во! Зад… короче, есть за что подержаться. Я у нее подрабатывал, когда учился в школе. Косил газоны, чистил выгребную яму, мыл машину. Ну и всякое такое… И вот как-то раз летом стригу я ей кусты…

— Кто б сомневался, — ухмыльнулся Джим.

Скотт многозначительно подмигнул друзьям:

— Стригу я, значит, ей кусты, и тут выходит она на крыльцо и спрашивает, не хочу ли я передохнуть. Она, дескать, приготовила целый графин лимонада. Если хочешь попить, говорит, заходи в дом.

— Тебя два раза приглашать не надо, — ухмыльнулся на сей раз Тим.

— Она была в маечке с бретельками и коротеньких белых шортах. И в туфлях на шпильке. Красные такие туфли.

— Неправда! — театрально замахал руками Джим. — Ты все это в \"Пентхаусе\" вычитал! Раздел \"Письма наших читателей\".

— Честное скаутское, — заявил Скотт, подняв кверху три пальца.

— Ладно, ладно, верю, — поспешил согласиться Джим. — Давай дальше.

— Да тут особо нечего рассказывать. Не успел я и \"мама\" сказать, а она уже уселась ко мне на колени; уткнула меня мордой в свои груди. Ну, у меня в момент встало. И через секунду мы уже по полу катались. — Скотт умолк, хрустя шоколадным печеньем.

— Значит, вчера все повторилось? — спросил Тим. — Тютелька в тютельку?

Скотт шумно сглотнул:

— Ну-у… да, но не совсем.

— \"Да, но не совсем\" — это как? — поинтересовался Джим.

— Андрошка была вылитая миссис Уотсон, — пояснил Скотт. — Но на этот раз мы занялись французской любовью… а потом я поставил ее раком.

Тим хлопнул ладонью по столу так, что ложки зазвенели.

— Признавайся — брешешь ведь!

— Честное скаутское, — вновь поднял Скотт три пальца.