В этот момент налили слабого кофе, и я на мгновение отвлекся от изучения моих товарищей по несчастью. Старец с седой бородой и в темном, почти клерикальном, одеянии, который, насколько я понял, служил в одном из знаменитых городских музеев; двое пожилых мелких чиновников из какого-то министерства; дряхлая развалина с прямой, как шомпол, спиной и ленточкой неведомого военного ордена в петлице — обращаясь к нему, его называли \"Герр хауптман\".[5] Типичный глупый самодовольный старый служака, важно излагающий всему столу подробности давних сражений, в которых он якобы покрыл себя славой. Очень сомневаюсь! Таких людей следовало бы стереть с лица земли. Даже в дни войны они бесполезны и только транжирят попусту жизни простых солдат. Его вытянутое лицо и нелепые седые усы преисполняют меня отвращением.

Кроме перечисленных, есть несколько девушек, но ни единая не заслуживает второго взгляда. От этих размышлений меня отвлекает образ девушки, которую я вчера видел около кафе. Может быть, я увижу ее и сегодня. Кто знает? Несколько раз военный нудила пытался перехватить мой взгляд, но я не попался на его удочку. Как новый жилец я несомненно представляю больший интерес, чем привычные соседи по столу, но в этом я ощутил опасность. В будущем не стану принимать участия в этих омерзительных совместных так называемых трапезах, а буду питаться вне дома. Мне это по средствам. Тот факт, что нательный пояс становится все теснее, постоянно это подтверждает.

А потому я завязал приглушенный разговор с довольно угрюмым пожилым мужчиной справа от меня, избегая говорить о себе хоть что-нибудь. Он оказался служащим в управлении местной газовой компании, расположенном по соседству. Кроме того, он оказался хромым и холостым, но это у меня сочувствия к нему не вызвало. Старый вояка на другом конце стола продолжал свой пустопорожний монолог, время от времени бросая на меня жаждущие взгляды, но я продолжал уклоняться от его непрошеного внимания, и вскоре он перестал смотреть на меня.

Я постарался сбежать с этого жуткого завтрака при первой возможности и вышел наружу, где воздух был свежее, а водянистые солнечные лучи золотили крыши, и почувствовал, что ко мне возвращается жизнь. Кружка пива в полном посетителей садике при ресторане окончательно подняла мое настроение и смыла с вкусовых сосочков моего языка последние отзвуки гнусного завтрака. Некоторое время я сидел там и наблюдал за людьми вокруг, будто просто коротая время. Но на самом деле с четкой целью. Я не забыл Анджелу и высматривал определенный тип. Но час, который я провел в этом месте беззаботного веселья и бездумной болтовни, был потрачен абсолютно зря.

Либо женщина нужного мне типа была с компанией или, возможно, с молодым человеком, либо никак не подходила. Ситуация, практически, столь же скверная, как и у фрау Маугер, так что порой видимая бесполезность моих поисков приводит меня в отчаяние. Да и сказать правду, я не готов. У меня нет нужных инструментов — мои прежние я был вынужден выбросить в заброшенный колодец в окрестностях Кельна, где их никогда не найдут, Дюссельдорф оказался даже хуже, и я не сумел найти там ничего, что удовлетворяло бы моим требованиям. Нет, только Берлин! Это город, где я отыщу необходимое — женщину (или, если повезет, женщин) и требующиеся мне инструменты. Здесь я, конечно же, осуществлю свою цель, и мое имя прогремит на весь мир.

Тут я замечаю, что возле меня выжидательно крутится официант, и заказываю еще кружку. В ожидании, пока он вернется, делаю несколько заметок на обрывке конверта. Когда он ставит на стол кружку, через его плечо я вижу, как под увитой плющом аркой, ведущей в садик, проходит знакомая фигура девушки. Но когда она поворачивается ко мне в профиль, я вижу, что снова ошибся. Сердито стучу по столу кружкой — так сильно, что пожилая дама за соседним столиком оглядывается. Девушка, за которой я следил вчера, превращается в навязчивую идею. Нет, мне все-таки надо научиться сдерживать свои вспышки. Я расслабляюсь и лениво наблюдаю за сценками вокруг.

Позже я несколько часов провожу в одном из знаменитых музеев, где меня зачаровывают кое-какие фантасмагорические картины второстепенных художников. Как великолепно, должно быть, жилось в средние века, думаю я. Тогда можно было делать все, что пожелаешь, если, конечно, ты не родился крестьянином. Но иметь права над жизнью и смертью… Да, конечно, это было чудесно! Тут я замечаю, что служитель поглядывает на меня с любопытством, и торопливо ухожу. Нельзя, чтобы кто-то мной заинтересовался. Разумеется, я одет прилично, гладко выбрит, и волосы у меня аккуратно причесаны. Но из моих наблюдений в зеркале я знаю, что глаза у меня начинают блестеть, когда я возбужден. Надо будет прищуриваться, чтобы не привлекать лишнего внимания.

4

Среда

Великий день! Я снова ее увидел. Либо она работает в одном из домов переулка, в котором расположено кафе, либо, возможно, живет тут или снимает комнату. И зовут ее Анна! Красивое имя, не так ли? Когда я увидел ее, проходя по оживленной улице после обеда, она была с неряшливого вида дурнушкой, и я услышал обрывки их разговора, следуя за ними на близком расстоянии, но так, чтобы меня от них отделяли двое-трое прохожих. Само собой разумеется, они задушевные подруги — шли они, обнимая друг друга за талию, как часто водится у подруг.

К несчастью, я потерял их из вида на рынке и вернулся в садик при ресторане, где на этот раз заказал для утешения вина, и внимательнейшим образом изучал всех люден за соседними столиками, а также прохожих. Увлекательнейшее занятие, которое никогда мне не приедается. К несчастью, официант заметил мою привычку иногда подрезать ногти складным ножом. Нож довольно большой, всегда остро наточен, и официант косился на меня с опаской, что, в свою очередь, породило во мне тревогу. Я небрежно убрал нож, но кончики моих пальцев, касаясь края столика, дрожали.

Он отворачивается с некоторым облегчением, а когда он скрывается внутри ресторана, я допиваю оставшееся в рюмке вино и ухожу в дальний уголок сада, обслуживаемый другими официантами, и заказываю еще вина. Теперь меня укрывает пальма в кадушке, а между мной и соседними столиками подстриженная живая изгородь. Официанта, чье любопытство заставило мой внутренний колокол пробить сигнал тревоги, нигде не видно. Но в будущем следует быть осторожнее, пусть я и уверен, что ни в моей одежде, ни в манерах нет ничего, что выделяло бы меня в толпе. Теперь я чувствую себя прекрасно и наслаждаюсь теплотой вина.

Где-то военный оркестр играет какую-то старинную мелодию в ритме вальса, и в воздухе веет запахом цветущих лип, чьи стройные ряды окаймляют соседний проспект.

Звук оркестра приближается, и я чувствую нарастающее оживление среди окружающих меня. А! Вот они наконец! Оркестр гусарского полка, музыканты, такие бравые в туго застегнутых ало-синих мундирах, инструменты блестят в бледном солнечном свете, а офицерские плюмажи колышутся от легкого ветерка. Какое великолепное зрелище! Кровь быстрее бежит в жилах, и я вскакиваю, как и многие вокруг. Девушки улыбаются и машут платочками музыкантам, во главе которых едет одинокий всадник на белом коне, и я вижу, как блестят слезы на глазах стариков, вытянувшихся рядом со мной по стойке \"смирно\"!

Но радостное возбуждение во мне угасает. Их удаляющиеся спины и тупое восхищение военных старикашек вокруг живо напомнили мне омерзительного старого вояку в моем пансионе, и небо будто заволакивает туча, хотя солнце светит по-прежнему. Когда музыка замирает вдали, я сажусь и замечаю нескольких крупных жуков, ползающих под моим металлическим стулом. Они тоже внушают мне омерзение, но я удерживаюсь и не давлю их, ибо для меня всякая жизнь свята, кроме жизни отвратительных людей. Я перехватываю взгляд молоденькой девчушки, которая смотрит на меня с легкой тревогой, и быстро придаю своему лицу невозмутимость. Когда я выхожу из сада, день кажется мне серым и пыльным.

Когда я днем возвращаюсь в пансион, как обычно через боковую дверь, и поднимаюсь по плохо освещенной лестнице, в сумраке до меня доносится скрип половицы. Затем я вижу фрау Маугер. Она стоит возле моей двери. Мои подозрения относительно нее обретают четкость. И еще более подкрепляются, когда я вижу, как она поспешно прячет за спиной большую связку ключей. Я знаю, что это ключи, так как раньше видел их у нее на поясе. Пока я поднимаюсь, она изображает на лице то, что у нормальных людей считается улыбкой.

— А вот и вы, — говорит она смущенно. — Я надеялась вас застать. Как вы знаете, за комнаты платят сегодня вечером.

Я не прожил здесь и недели, но проглатываю возражение, которое рвется с языка, а просто киваю и направляюсь с бумажником по коридору к самому дальнему газовому рожку. Я отложил некоторую сумму на ежедневные расходы. Извлекаю бумажку самой низкой деноминации и возвращаюсь с ней к фрау Маугер. Я говорю ей, что это плата за следующие две недели. На ее лице алчность борется с радостью.

Она выдаст мне квитанцию, если я загляну в ее гостиную, когда спущусь к обеду, говорит она. В конце фразы сквозит сарказм, так как она догадалась, что у меня нет желания вкушать так называемые яства ее стола. Но я жиденько ей улыбаюсь и жду, пока она спустится по лестнице под жесткое шуршание юбок. Затем я отпираю дверь, зажигаю лампу, потому что в мою комнату света снаружи почти не проникает, и улыбаюсь про себя в полумраке: абажур лампы уже нагрелся. Значит, она была в комнате.

Я выворачиваю фитиль, запираю дверь изнутри и придирчиво оглядываю свое скудное имущество. И сразу вижу, что чемодан чуть-чуть сдвинут. Я осматриваю замки. Все в порядке. Я убежден, что без ключа открыть чемодан можно только либо сломав замки, либо разрезав кожу. Впрочем, в нем нет ничего для меня опасного. Все записи, включая и дневниковые, я ношу с собой.

Умываюсь, выхожу и тщательно запираю за собой дверь, прилепив с помощью слюны поперек щели волос, который снял с воротничка. Перед тем как выйти из дома, останавливаюсь у двери гостиной фрау Маугер. И слышу позвякивание монет. Стучу и сразу же вхожу. Она буквально взвивается из-за стола, на котором возле ржавой жестяной коробки лежат кучка монет и пачка банкнот. В глазах у нее ярость, но я сухим спокойным тоном говорю, что постучался, прежде чем войти. Она выслушивает мою ложь, еле сдерживаясь, так как знает, что я лгу, бормочет что-то невнятное и придвигает мне по выгоревшему зеленому сукну стола сдачу и расписку на грязном клочке бумаги. Я выхожу из комнаты молча, даже не кивнув. Пыльный уличный воздух приятнее затхлых запахов меблированных комнат. Часа два я бесцельно брожу по улицам, наслаждаясь суетой вокруг, свежим ветром, треплющим мне волосы, и не пропускаю ни единой привлекательной женщины, оказывающейся в поле моего зрения. По большей части они плохо одеты — то ли белошвеи, то ли прислуга, то ли фабричные работницы, — но порой мой взгляд завораживает привлекательная дама в элегантном туалете, с блеском в глазах и грациозной походкой. Но я умело скрываю свое восхищение: смотрю на витрину, не спуская глаз с отражения такой женщины. Я превосходно умею проделывать это и еще ни разу не попадался… кроме одного случая… Но записывать на бумаге не стану; слишком интимно.

Разумеется, я высматриваю Анну, но, видимо, сегодня она не появится. Жаль! Потому что я чувствую, что мне пора представиться. Под вымышленным именем, разумеется. Ни в коем случае нельзя открыть, кто я такой на самом деле. Слишком… чуть было не написал \"инкриминирующее но это абсолютно не подходящее слово. Может быть, \"разоблачительно\"? Нет, не подходит и это слово. Оставлю тут пробел. Ну, вот! Если меня осенит, впишу позднее. Ха-ха! Сегодня у меня необычно веселое настроение, и я подумываю о каком-нибудь приключении.

Очень удачно, что денег у меня достаточно, спасибо дураку коммивояжеру в кафе. Если я и дальше буду тратиться, как сейчас, их мне вполне хватит еще месяца на два. Если какой-то Бог существует, я благодарю Его за простофиль обоего пола, которые счастливым образом постоянно оказываются у меня на пути.

Вхожу в кафе, возможно, с неясной надеждой увидеть, как Анна пройдет мимо. Для начала заказываю кружку пива и под прикрытием газеты, которые владелец предоставляет клиентам, изучаю других посетителей. Час еще ранний, и в зале человек шесть-семь, не больше — потому-то я и зашел сюда. Сидят они через несколько столиков от меня, и я могу разглядывать их, не торопясь. Старый холостяк в бархатной шапочке на темени поглощен политической статьей в ожидании, когда ему принесут его заказ.

Почему холостяк? Нет, вдовец (хотя в конечном счете это одно и то же). На левом рукаве его темно-зеленого вельветового пиджака выцветшая черная повязка. Я перевожу взгляд с него на двух импозантных женщин в дальнем углу, оживленно о чем-то беседующих. Явные лесбиянки. Более молодая красивая блондинка, очень по-своему женственная, одета в платье с глубоким вырезом и блещет поддельными бриллиантами. Я знаю, что они поддельные, потому что имею опыт в таких делах. Тем не менее сделаны украшения со вкусом и удачно дополняют ее наряд.

Ее собеседница, несомненно, ее \"муж\", не менее бросается в глаза. Ей под сорок; пышные черные волосы подстрижены по-мужски. На ней строгий жакет из какой-то темной материи, также мужского покроя, белая шелковая рубашка и мужской алый галстук. Еще я замечаю обручальные кольца на их пальцах. Время от времени, разговаривая, они держатся за руки. Они меня завораживают, и я долго наблюдаю за ними, но потом официант приносит их заказ, а, отвлекшись друг от друга, они замечают мой интерес, и я перевожу взгляд на других посетителей в большом зале.

Но долго мое внимание на них не задерживается. Двое мужчин, видимо, принадлежащих к рабочему классу, — дешевая грубая одежда, громкий смех — и в углу печальный мужчина интеллигентного вида — серебряные волосы, белая борода, меланхоличные глаза. Он держит перед собой том стихов и делает вид, будто читает с увлечением, а сам время от времени через тарелку с супом украдкой посматривает на лесбиянок. Его темная шляпа и крылатка с алой подкладкой висят на вешалке красного дерева позади его столика, а в глубоко посаженных глазах словно бы затаились все горести мира.

Откуда я знаю, что он читает стихи? А потому что, когда я сосредотачиваю внимание на ком-то или на чем-то, зрение у меня фантастически обостряется, а, кроме того, стараясь перевернуть страницу, он выронил книгу и, подняв ее, открыл титульный лист с заглавием, набранным большими черными буквами: \"Les Fleurs du Mal\"[6] Бодлера, один из любимейших мною сборников, который в переводе я много раз штудировал в тишине моей одинокой комнаты. Божественное творение, которое следовало бы иметь дома каждому мужчине — и каждой женщине.

Но ко мне подходит официант с заказом, и я откладываю свои заметки. Редкостное блюдо, если не сказать причудливое, состоит из сосисок разных сортов, приготовленных особыми способами, с гарниром из жареного лука и тушеного картофеля. Как эти немцы любят свои сосиски! Я слышал, что по стране их наберется не менее восьмисот разных сортов. Конечно, это может быть преувеличением, но во время моих странствований я, бесспорно, видел огромное их разнообразие и в мясных лавках, и в ресторанах. Внезапно я ощутил волчий аппетит и без дальнейших проволочек приступил к еде.

Вот тут-то и произошла небольшая трагедия. Я отхлебываю пива из кружки и в тот же момент замечаю за окном знакомое лицо. Я сообразил, что вижу Анну, когда видение уже скрылось. У меня не было полной уверенности, что мимо прошла именно она, и я вызвал небольшой переполох, стремглав бросившись к двери. Когда я пробился наружу сквозь кучку входивших, она исчезла. Удрученный, я вернулся на свое место и заверил испуганного официанта, что мое внезапное устремление к двери не имело никакого отношения ни к качеству кушанья, ни к обслуживанию.

Случившееся так меня расстроило, что всякое удовольствие от ужина исчезло, и завершал я его в угрюмом, даже несколько мстительном настроении. Однако к тому времени, как я допил кофе с коньяком, хорошее расположение духа полностью ко мне вернулось, и, присоединившись к прогуливающимся прохожим на тротуарах, я позволил, чтобы меня, точно щепку в приливной волне, носило туда и сюда, пока я наконец не очутился в соседнем парке, где оркестр на эстраде под цепочками цветных фонариков играл поистине превосходно, и концерт был еще в полном разгаре, когда около одиннадцати я покинул парк.

По контрасту моя комнатушка в пансионе фрау Маугер выглядела даже еще более убогой, чем прежде, и в эту ночь я долго сидел над моими записями у затененной абажуром лампы. Вновь проверил свою наличность и убедился, что денег у меня еще много. Собственно говоря, их хватит на многие месяцы, если буду кое в чем себя урезывать. Тут я усмехнулся. Большую часть жизни я урезывал себя во всем, а последний десяток лет познал настоящую нищету, пока не научился жить, полагаясь на свою изобретательность и взыскивая с общества то, что мне полагается по праву.

Однако я колеблюсь, как поступить. Я выбрал Анну, но теперь словно бы выяснилось, что она более неуловима, чем мне представлялось. Больше меня пока никто не интересует. Тут я отрываюсь от этих унылых размышлений и открываю чемодан. Забыл упомянуть, что внимательно осмотрел дверь, прежде чем ее открыть, и волосок поперек щели оказался на месте. Так что проверять сохранность чемодана нужды не было. А теперь я довольно долго сидел и перебирал его содержимое. Нет, бесспорно, мне требуются новые инструменты для выполнения задач, которые я поставил перед собой. Впрочем, у меня достаточно денег и досуга, чтобы заняться этим, когда подойдет время. Меня полностью поглощает ситуация с Анной. И я продолжаю думать об Анне, когда ложусь спать.

Четверг

Ночью мне снились страшные сны. Я все еще нахожусь под их впечатлением. Возможно, причиной послужил взрыв волнения за ужином. Я иногда страдаю несварением желудка, однако ничто в прошлом не подготовило меня к жуткой процессии образов, заполонивших мое сознание на этот раз. Началось все с какой-то колышущейся передо мной тонкой газовой завесы. Она сменилась лицом Анны, измученным и удрученным. Затем я вновь очутился в пансионе фрау Маугер и бродил по пыльным неубранным коридорам. Я шел, чтобы воспользоваться новым сортиром. Одним из всего двух на весь дом, причем второй — личный фрау Маугер. Это мне известно со слов одного из жильцов. Он старик, но откуда у него подобные сведения, мне неизвестно. Приспособления там из гигиенического фаянса. И только я хотел воспользоваться наиболее интимным, как из воды во мгновение ока хлынули тысячи вздутых черных пауков. Я попытался закричать, но мой язык словно примерз к небу. Тут гнусные твари взвились в воздух и покрыли меня всего: они ползали по рукам, по плечам, в волосах, заползали в рот.

Тут я обезумел. У меня в руках оказалось что-то. Может быть, метла, может быть, швабра, которую я в исступлении схватил где-то. Я бил вслепую, давя и расквашивая пауков подошвами и моим оружием. Когда я их давил, слышался мерзкий треск, а воздух наполнился тошнотворным смрадом. Я, любящий всех животных и насекомых, уничтожал то, сохранению чего посвятил свою жизнь! И к ужасу примешивался жгучий стыд. Слепая ярость возобладала над моей гуманностью. К счастью для моего рассудка, я проснулся в тихом покое моей полуночной комнаты, но простыни насквозь промокли от моего пота.

У меня было ощущение, что я громко кричал, но, возможно, это был лишь придушенный вопль, вырвавшийся у меня в моем бредовом состоянии, так как в коридоре не послышался звук бегущих ног, не раздались испуганные голоса, не поднялась тревога. Но настолько живыми были муки моего сна, что я обнаружил кровь на ладонях там, где ногти впились в кожу. А когда я зажег лампу, то увидел пятна на простынях и полчаса оттирал их мокрым полотенцем, пока все следы не исчезли. А тогда, чтобы не появились новые пятна, перевязал ладони носовыми платками — нелегкая задача, должен заметить.

Когда утром я снова стал самим собой, то вынужден был с некоторой долей иронии прийти к выводу, что я, убежденный атеист, внезапно обрел сходство с религиозным фанатиком — то есть ранки мои вполне соответствовали стигматам! Ироничность этого не заметил бы никто, лишенный моей чуткости. Однако сегодня произошло кое-что, очень поспособствовавшее тому, что ко мне вернулось хорошее настроение. Вне всяких сомнений, я увидел Анну! Она меня не заметила, так как вела оживленный разговор, когда прошла мимо окна кафе, где я пил свой утренний кофе с булочкой, что успело войти у меня в привычку.

Она шла с той же подругой, с которой я видел ее раньше. Я уплатил по счету, залпом допил кофе и последовал за ними. Они вошли в служебный вход мастерской дамских платьев, и на медной дощечке сбоку от парадной двери я прочел, когда заведение закрывается вечером. Несомненно, девушки доставляли заказы, так как в руках у них были большие картонки с названием мастерской. Большая удача для меня, и я решил быть тут в указанный на дощечке час.

Однако мне предстояло скоротать семь часов. Я решил пообедать попозднее, чтобы день не казался слишком долгим. Затем пошел куда глаза глядят и оказался на одном из фешенебельных проспектов.

В ответвляющемся переулочке меня поджидала поразительная находка — в необычном букинистическом магазине. Там, в отдаленном уголке огромного зала, я обнаружил старинный пожелтевший том под названием \"Наслаждения боли\", изданный на собственные средства каким-то забытым немецким академиком. Я был заворожен и решил переписать некоторые наиболее поразительные места. Том я позаимствовал, так как владелец магазина был окружен потенциальными покупателями, и вынес его под пиджаком на улицу, чтобы спокойно почитать дома. У меня возникла мысль превратить его в учебное пособие, и он открыл перед моим сознанием возможности, которые мне даже не грезились.

Среди жильцов фрау Маугер есть мелкий служащий одной из самых больших городских скотобоен, а так как Анну я мог увидеть еще только через шесть часов, то сел в конку, проезжающую всего в двух улицах от нее. Мой знакомый несколько удивился моему приходу, но сразу же согласился исполнить мое желание. Как я уже упоминал, мне отвратительна любая жестокость в обращении с животными, но меня интересовали методы разделывания туш. Мой знакомый привел меня на железную галерею над главным помещением бойни, где подвешенные на цепях освежеванные туши умело разделывались великанами в окровавленных фартуках, с поразительной ловкостью орудовавшими топорами и острыми, как бритвы, ножами.

Я дивился их сноровке и оставался там с полчаса, завороженно следя за их искусными приемами. И решив в ближайший вечер угостить моего знакомого стаканчиком-другим вина, я вежливо поклонился ему, когда уходил. Вернувшись в центр города, я незамедлительно нашел лавку игрушек, где купил несколько кукол женского пола определенного облика. Выйдя на улицу, я ощутил голод и зашел в ближайший ресторан пообедать. Выйдя из него, я свернул в сторону и отыскал двор, где разместились специальные магазины.

И словно прирос к тротуару! Передо мной был магазин, который я тщетно искал. Блистание полированных лезвий в пыльных солнечных лучах, пробивающихся сквозь древесные ветви! Блистание полированных лезвий! Не написал ли поэт \"Как этот блеск меня пленяет\"? Магазин медицинского оборудования, торгующий хирургическими инструментами и всем, что может понадобиться врачу. Витрины просто ломились от всякой всячины. Почему я не подумал об этом прежде? Разве не был я медицинским студентом до того, как упомянутая мною трагедия не положила конец моим занятиям? И уж конечно, я сумею безупречно сыграть эту роль!

Я поглядел на мое отражение в витрине. Нет, я, безусловно, выглядел вполне респектабельно. И без труда вспомнил большинство прослушанных мною лекций. Я выбрал хирургию, хотя, разумеется, должен был получить диплом врача, прежде чем специализироваться в этой области.

В магазин, где в воздухе царил тот особый, присущий больницам запах всяческих медикаментов и химикалий, я вошел не без робости. Я напрасно тревожился. Темноволосый молодой человек, который возник из сумрака за прилавком, словно бы робел не меньше меня, и это придало мне смелости.

Я сказал, что мне требуется, и был направлен в подобие коридора, где в витринах на бархатных подкладках покоились хирургические инструменты: ланцеты, узкие скальпели, более солидные инструменты для более серьезной работы. Я быстро и уверенно отобрал пять и улыбался профессиональному жаргону продавца, когда он умело упаковывал их для меня. Заплатив и получив квитанцию, я вышел на тротуар, полный уверенности и радости. Мой путь был мне теперь ясен. Разумеется, я назвал вымышленную фамилию и вымышленный адрес, а продавец не спросил у меня никакого удостоверения личности. И я не сомневался, что выследить меня будет невозможно.

Вернувшись в свою комнату, я сразу запираю дверь, затем открываю чемодан и кое-что вынимаю из него. Затем раскладываю на столе мои новые приобретения. Как великолепно они выглядят, блистая в случайных лучах бледного солнечного света, пробивающихся сквозь верхние стекла окна! Налюбовавшись на свои новые инструменты, я тщательно ополаскиваю их и столь же тщательно вытираю насухо. Я давно убедился, что даже самые лучшие хирургические принадлежности утрачивают часть своей красоты, если на их зубчики или лезвия налипло что-нибудь инородное, вроде пыли, песка или волоконец марли. И действительно, во время мытья я обнаруживаю на моих красавцах частички опилок и кусочков липкой бумаги.

Приведя все в идеальный порядок, я раскладываю на столе кукол, предварительно сняв с них платьица. Разумеется, у них нет никакого сходства с тушами на бонне, да и их сходство с живыми девочками весьма относительно, но они все-таки подобие, которое лучше, чем ничего. В сосредоточенной тишине я анатомирую их. Своей сноровки я нисколько не утратил, и вскоре пол уже засыпали опилки, стеклянные глаза и руки, разъятые в суставах.

Естественно, что в этих макетах много фарфора, и я не хочу тупить о него режущие края моих инструментов, так что это не точное воспроизведение операции. Но обойдусь и таким. Когда я убрал комнату и сложил мусор в картонку и оберточную бумагу, в которые продавец упаковал мои покупки, то почувствовал, что более или менее готов.

Затем я выбираю то, что мне необходимо для моих текущих задач, а остальное надежно запираю. Отобранные инструменты сложены в кожаный фартук, привязанный к моему поясу под пальто и пиджаком. Я выхожу из пансиона. Последние часы прошли словно в трансе, и я почти не сознаю, куда несут меня ноги. У меня остается еще полчаса до моего рандеву с Анной, и я занимаю позицию в пустом подъезде на полдороге в том направлении, в котором, я знаю, она пойдет. Во всяком случае, именно в эту сторону она шла с подругой каждый раз, когда я видел ее в окно кафе. Единственной помехой будет подруга, если они выйдут вместе. Что же, подождем и увидим.

Я встречаю Анну. Нет сомнения, она удивляется, увидев меня. Но я называю себя и напоминаю ей, где мы познакомились. Некоторое время мы разговариваем. Потом я оставляю ее в узком проходе между домами и возвращаюсь к себе в пансион в эйфорическом настроении. Но я вижу жуткий кошмар: я у себя в комнате, где идет кровавый дождь. Я совершенно наг, а с потолка падают капли. Смотрю в зеркало и вижу, как они скатываются у меня по спине. Я кричу и обнаруживаю, что не сплю. Однако я весь мокрый и липкий. Ужас нарастает. Каким-то образом я выбираюсь из постели и зажигаю лампу.

Я в таком состоянии, что сначала не могу открыть глаза. И ожидаю увидеть, что вымазан кровью. Но ничего подобного! Просто пот струится по моему лицу и телу, пропитывая ночную рубашку. Облегчение столь велико, что я опускаюсь на пол. Через несколько минут, пошатываясь, поднимаюсь на ноги. Мне холодно, у меня начинают стучать зубы. Я подкрадываюсь к двери и прислушиваюсь. Но стоит нерушимая тишина. Значит, никто не услышал ужасного вопля, который я испустил, и который, очевидно, разбудил меня. Разве что это был безмолвный вопль, как в прошлый раз. Вопль во сне, так сказать; вопль, слышный только мне, но не остальному миру. За это я должен быть благодарен. Плетусь к кровати и тревожно дремлю до рассвета.



Пятница

Сегодня утром происходит что-то не совсем обычное. Крики на улице. Суета. Я открываю окно и, встав на стул, умудряюсь оглядеть значительную часть проулка внизу. Там толпится народ, словно произошло что-то ужасное. Затем на рысях проносится карета \"скорой помощи\". Люди бросаются в стороны, пропуская ее. Я оставляю окно открытым и завершаю свой туалет. Когда я снова выглядываю, люди уже разошлись, и улица приняла свой обычный вид.

Собираясь выйти, я готовлюсь запереть дверь снаружи и вдруг ощущаю какую-то липкость на ручке. Моя ладонь отрывается от нее совсем багровая. Это меня потрясает. К счастью, в коридоре никого нет — время завтрака еще не подошло, и я кидаюсь назад в комнату, намачиваю под краном носовой платок и протираю ручку. Я осознаю, что меня бьет дрожь, словно в лихорадке. Осторожно прохожу по коридору, но больше ничего не обнаруживаю. Возвращаюсь в свою комнату и стираю носовой платок в холодной воде, пока все следы крови полностью не исчезают.

Тогда я спускаю воду из раковины, выжимаю платок, заворачиваю его в запасной, который достаю из чемодана, и кладу их в карман, где мокрый должен скоро высохнуть. Внимательно вглядываюсь, пока спускаюсь по лестнице, и выхожу на улицу, но не обнаруживаю ничего уличающего. Иду в сад при ресторане, который посещал последнее время, и заказываю кофе с булочками. Для вина еще слишком рано да и необходимо сохранять голову свежей.

Мой официант болтлив и явно хочет поделиться со мной какой-то новостью, но моя сдержанность останавливает его. Позднее он подходит взять заказ у пары за соседним столиком, и я слышу большую часть их разговора. На соседней улице нашли мертвую девушку. Видимо, ее убили. Почему-то я начинаю волноваться. Настолько, что чуть не ухожу, не уплатив по счету. Однако официант перехватывает мой взгляд и подходит, чтобы рассчитаться. Я опускаюсь на стул, не в силах совладать со своими нервами, и с трудом выговариваю слова. Официант смотрит на меня с любопытством. Спрашивает, не дурно ли мне. Я понимаю, что намерения у него самые лучшие, и заставляю себя поблагодарить его и заверить, что все уже прошло.

Удовлетворенный этим, он уходит с банкнотой, которую я ему дал, а когда возвращается со сдачей, я в такой растерянности, что даю ему на чай куда больше, чем у меня в обыкновении. Он бормочет слова благодарности, а когда отходит к другому столику, я встаю, чтобы покинуть сад. Однако потрясен я гораздо больше, чем мне казалось, и у меня подламываются ноги. Но если я сяду за другой столик, ко мне подойдет другой официант, чтобы взять мой заказ, а потому я просто стою на месте, собираясь с силами и с мыслями.

Из сада я выхожу, шатаясь, но, к счастью, почти напротив есть сквер. Каким-то образом я умудряюсь перейти Strasse[7] и найти пустую скамью под бледным солнцем. Я долго сижу там, и прохладный ветер ерошит мои волосы, пока я мало-помалу прихожу в себя. Когда наконец я смотрю на свои часы, они показывают время обеда, и я ошеломлен тем, сколько часов миновало. Но я чувствую себя лучше, поправляю галстук, отряхиваюсь и направляюсь к довольно шикарному ресторану на проспекте, где с удовольствием долго и неторопливо обедаю.

День в разгаре, но я испытываю отчаянное нежелание возвращаться к фрау Маугер. Вместо этого я часа два провожу в Зоологическом саду, где завороженно наблюдаю, как крупных хищников кормят огромными кусками мяса, и совсем забываю мое недавнее расстройство. Их рев утоления голода все еще басовито заглушает пронзительные крики тропических птиц, когда я выхожу в мчащийся хаос экипажей и колес, стянутых железными ободьями. С большим облегчением добираюсь до островка относительной тишины, где расположен мой пансион.

На земле протянулись длинные тени. Я открываю дверь и тихонько иду к лестнице. Замечаю, что дверь крохотной гостиной фрау Маугер открыта, и в коридор падает полоска света. На звук моих шагов она подходит к двери, лицо у нее встревожено. Заходил человек и расспрашивал всех ее жильцов, говорит она. И выражает надежду, что ничего плохого не случилось. Он беседовал со всеми, кроме меня и молодого чиновника. Пряча тревогу, я спрашиваю, что ему было нужно. Фрау Маугер пожимает плечами. \"Он сказал, что таков порядок\", — отвечает она. Я спрашиваю ее, как он выглядел. Она опять пожимает плечами. \"Обыкновенно — пожилой, в черном кожаном пальто и зеленой фетровой шляпе. Сказал, что зайдет завтра, чтобы завершить опрос\", — добавляет она.

Сердце у меня колотится. Полицейский агент! Я хорошо знаю эту породу! Надеюсь, что смятение не отражается на моем лице. Но лицо фрау Маугер в лучах лампы, падающих из двери, остается невозмутимым. Я говорю ей, что завтра днем из дома не уйду, и это ее как будто удовлетворяет. Она в третий раз пожимает плечами, возвращается в гостиную и закрывает дверь. Я поднимаюсь по лестнице, а в сердце у меня нарастает паника. Я забыл спросить мою любезную хозяйку, не обыскивал ли он чьи-нибудь комнаты. А теперь уже поздно. Вернуться и спросить — значит лишь возбудить подозрения. К счастью, никаких признаков обыска в моей комнате я не замечаю. Я знаю, что мне надо делать. Снова пересчитываю деньги и приступаю к приготовлениям.

Извлекаю из-под кровати чемодан. Кладу в него кое-что еще, а в заключение собираю мои вещи, расставленные и разложенные по всей комнате. Кончив, гашу лампу и сижу с колотящимся сердцем в полутьме, будто затравленный зверь, пока до моих ушей не доносится удар гонга, созывающий к ужину, и медленные шаркающие шаги обойденных судьбой обитателей этой унылой плебейской тюрьмы, бредущих в убогую столовую. Тогда я встаю и в последний раз обвожу взглядом комнату, удостоверяясь, что не забыл ничего — а главное, мои заметки, которые всего важнее.

Надеваю пальто, оставляю ключ на столе, выхожу и медленно, осторожно затворяю за собой дверь. По лестнице спускаюсь, никем не замеченный, и добираюсь до боковой двери. Уже совсем стемнело, и когда я присоединяюсь к поредевшему потоку прохожих, никто даже не глядит на меня. Едва свернув за угол, я ускоряю шаг. Всякая задержка смерти подобна. Переночую на Bahnhof.[8] Я знаю, что должен сделать завтра. Мой путь мне теперь ясен.



Позднее

Я в Лондоне. Он выглядит очень грязным и убогим. К тому же даже в это время года он во власти сырости и тумана, который, в зависимости от направления, порой становится еще невыносимее из-за дыма, который изрыгают фабричные трубы и трубы трущобных домишек. Я в дешевых меблирашках в узком переулке, ответвляющимся от улицы под названием Стрэнд. Почти точная копия заведения фрау Маугер, только еда, пожалуй, хуже, если это возможно. На одном из огромных вокзалов я проглядел продающиеся там континентальные газеты, но ничего не нашел. Это, во всяком случае, большое облегчение.

Кроме того, я обменял мои марки на английские деньги. Меня душило возмущение от грабительского курса обмена, но я не осмелился привлечь к себе внимание и промолчал. К счастью, добрался я сюда удачно. Ни в поезде, ни в Кале, ни на пароходе я не заметил ничего и никого подозрительного. Особенно бдительным я был, когда высаживался в Дувре, и принял особые предосторожности, но ни там, ни в лондонском поезде не обнаружилось никаких признаков, что за мной следят. Однако я с большим облегчением отыскал мой нынешний приют. И, в отличие от континентальных отелей и пансионов, в Англии отсутствует опасное правило регистрации постояльцев в полиции. Вот тут, во всяком случае, пальма первенства остается за британцами.

Моя комната здесь защищена очень надежно — крепкий замок и целых две задвижки на двери. Идеально для моих целей. В первый же вечер я разложил мои инструменты, вымыл их и отполировал для моего первого великого деяния. Такого, которое сразу же обеспечит мне место в первом ряду прославленных людей. Какое блистание полированных лезвий! Комната солнечная (то есть если бы стояла ясная погода), так как выходит на бурые грязные воды Темзы, а шум движения по набережной служит успокаивающим фоном для моих мыслей.

У меня такое ощущение, будто я иду рука об руку с роком. Нынче вечером я отберу инструменты, отвечающие моей цели, а остальные запру. Я принял все меры предосторожности. Резиновые перчатки из скобяной лавки, одежда ничем не примечательная. Впрочем, не думаю, что в любом случае кто-нибудь обратит на меня внимание, настолько погода отвратительна. Во всяком случае, для лета.

Но это же Англия — фактор, который я постоянно забываю. И идеально для моих целей. Я сижу в сумерках у окна, ожидая, когда стемнеет. В этих широтах темнеет поздно. Уже почти десять вечера, когда я наконец выхожу из своей комнаты, и вдоль набережной светятся газовые рожки, такие призрачные и нереальные в тумане.

Вчера я купил чемоданчик, очень похожий нате, с которыми ходят самые бедные клерки. Уверен, что меня никто не заметит, особенно в такую погоду. Я поговорил с двумя-тремя людьми и здесь, и на вокзале по соседству и получил очень важные сведения. Последний раз оглядываю комнату и готовлюсь выйти навстречу моему великому приключению. Ставлю крохотную галочку на замызганном календаре, висящем над моим столом. Сегодня 6 августа 1888 года.

Никто не замечает меня, когда я открываю парадную дверь, которую оставляют незапертой всю ночь. Я смешиваюсь с прохожими на темнеющей улице. Инструменты чуть позвякивают в чемоданчике. Блистание полированных лезвий! Даже во мраке. Однако в будущем надо будет завертывать их в тряпку, чтобы они не звенели. В быстро сгущающемся мраке я направляю свои шаги в восточном направлении. Мои знакомые заверили меня, что там, куда я иду, проституток хоть отбавляй. А один указал мне точное место, где можно взять кэб, который отвезет меня в Уайтчепел…[9]

Джон Лутц

Стерео Хэнсона

— Я могу неопровержимо доказать, что на Луну еще не ступал ни один человек, — донесся голос с той стороны прохода между домами. — У меня есть фотографии местности под Форт-Колтом в Аризоне, которые во всех деталях совпадают с так называемыми официальными снимками космонавтов на поверхности так называемой Луны.

— Сэм? — донесся голос Айны с постели. — Сэм? Почему ты не спишь? Нога болит?

— Не болит, а чешется под чертовым пластиком, — объяснил Сэм Мелиш жене.

— А предположим, — сказал Полуночный Всадник, — что кто-нибудь поперетаскивал камни в пустыне с места на место и воспроизвел в Аризоне приметы места высадки? Иными словами, откуда мне знать, что подлинны ваши фотографии, а не официальные?

— Ляг, Сэм, — умоляюще сказала Айна.

Но Сэм Мелиш отключил ее голос и продолжал слушать стерео, орущее по ту сторону прохода. Хэнсон, человек, который жил напротив, видимо, спал, не выключая ночника, и Сэм различил на столе массивный прямоугольник ненавистного стерео — \"грохочущий ящик\", как с полным основанием прозвали эти орудия пытки — длинные, темные, словно прогнутые посередине, откуда подсвеченные циферблаты вперялись в Мелиша, будто полные злобы глаза.

— Сэм?

— Тише, Айна, прошу тебя! Это чудище я слушать вынужден, но ты-то можешь меня оставить в покое?

Но он знал, что это не в ее силах. С тех пор, как в Центре переработки городских отходов, где он работал бухгалтером, ему на ногу упал пресс для алюминия и сломал ее, Мелиш был заперт в их крохотной квартирке, а его нога покоилась в объемистой оболочке, причем не по старинке из гипса, но из неведомого пластика. Она была несъемной, то есть ей предстояло оставаться на ноге каждую мучительную минуту, пока кость не срастется и врач не снимет пластик. И вот теперь нога зудела, а почесать ее Мелиш не мог!

Тем не менее этот выматывающий зуд был все-таки терпимее душевного раздражения, которое пронизывало его насквозь и от которого он точно так же не мог избавиться. Беспощадный Хэнсон в квартире на пятом этаже прямо напротив окна Мелиша по ту сторону прохода держал свой грохочущий ящик включенным на полную мощность непрерывно. Непрерывно в буквальном смысле слова. Круглые сутки!

Днем это обычно была музыка. Всяческая, но с преобладанием рока и рэпа. По ночам это иногда была музыка, а иногда идиотские станции с круглосуточными разговорными программами. Мелишу некуда было деться от непрерывного оглушительного шума. Он испробовал затычки для ушей, но они практически не снизили уровень децибелов и только вызвали у него дикую головную боль. Медитационное сосредоточивание абсолютно не помогало. За прошедшую кошмарную неделю Мелиш возненавидел музыку, а заодно невротиков и параноиков, которые звонят ведущим программ вроде \"Полуночного всадника\".

— Так вы хотите сказать, — недоверчиво спросил звонящий, — что доверяете правительству больше, чем мне?

Но Полуночный Всадник был слишком искушен, чтобы угодить в ловушку.

— Я хочу сказать, Билл… Вас ведь зовут Билл, верно?

— Верно.

— Я хочу сказать, что в рассматриваемом случае данные в пользу реальной высадки на поверхность Луны перевешивают ваши данные, Билл. Только и всего.

Билла это не убедило.

— Всякий, кто доверяет правительству больше, чем простому гражданину, должен убраться вон из нашей страны и жить в…

— Выключи! — завопил Мелиш. — ВЫКЛЮЧИ-И-И-И!

Он стоял у окна, балансируя на костылях, и смотрел прямо перед собой через темный провал прохода.

Несколько секунд спустя Хэнсон, высокий молодой человек с густой гривой светлых волос и могучими плечами, подошел к своему окну и молча уставился на Мелиша. Мелиш увидел его как темный силуэт — недвижный и каменный, будто статуя.

— ВЫКЛЮЧИ! — заорал Мелиш. — СЕЙЧАС ЖЕ! — Он, пошатываясь, шагнул почти вплотную к окну, точно мог взмахнуть костылями-крыльями, перелететь через проулок и сразить Хэнсона, точно ангел-мститель за Тишину.

— Сэм, Господи, что ты? — Айна схватила его сзади за плечи, стараясь удержать.

Мелиш увидел, как темный силуэт поднял руку и опустил штору.

— А теперь вы, вероятно, скажете, — взревел Полуночный Всадник во всю мощь стерео, — что Луна сделана из…

— Вот уж я ему скажу, вот уж сразу покажу, вот уж…

Хэнсон переключился на станцию, изрыгающую рэп.

Мелиш сокрушенно рухнул на кровать. Кондиционер в окне не работал, и пот пропитывал простыни, приклеивал пижаму к коже, щипал глаза.

— Сэм, хочешь, я позвоню в полицию? — сочувственно спросила Айна, хотя оба знали, как он ответит на этот вопрос.

— Зачем? — спросил Мелиш. — Чтобы они час не ехали? А когда все-таки приедут, Хэнсон поубавит звук, а чуть они уедут, снова включит на всю катушку?

Айна зажгла лампочку для чтения над изголовьем кровати и посмотрела на него. Ей как раз исполнилось сорок, и в последнее время она обрела привлекательность, которой не обладала, когда была моложе. Острые черты лица смягчились. Большие карие глаза, всегда добрые, теперь стали еще и мудрыми. Она казалась исполненной безмятежности, которую Мелиш не совсем понимал, но чувствовал, что сам ее никогда не обретет.

— Ты бы посмотрел на себя, Сэм, — сказала она, пока он глядел на нее с кровати. — Посмотрел бы, до чего ты позволяешь этому шуму изводить себя.

— Да, он меня изводит, — согласился Мелиш.

— Вот уж надо проучить, вот уж буду, буду бить, вот уж больше им не жить…

— В ней столько насилия, в этой музыке, — сказала Айна. — Зачем ему ее слушать? — В ее голосе был искренний интерес.

— Зачем он вообще что-то слушает? — сказал Мелиш. — А вернее, все подряд? Он настраивается на музыку кантри, на классическую, на разговорные программы, на рок-н-ролл, на рэп — на все, что есть в эфире. По-моему, он нарочно меня злит. Он знает про мою сломанную ногу. Я видел, как он пялится в наше окно. Стоит и пялится. Это же пятый этаж без лифта, и, значит, он знает, что я заперт тут с раздробленной ногой. Я же не могу спускаться и подниматься по этим ступенькам. У меня нет выбора! Я вынужден слушать!

Она ничего не ответила и только погасила лампу. Он услышал — и увидел, — как она, точно тень, подошла к кровати со своей стороны. Звякнули пружины, и матрас прогнулся — она легла рядом с ним.

— Попытайся уснуть, Сэм.

— Тебе хорошо говорить! Ты-то всегда способна заснуть, что бы там ни было. Пожар… война… Для тебя сон всегда был средством спрятаться.

Она ласково погладила его по плечу, и он понял, что она грустно улыбается справедливости его слов. И засыпает.

— Вот уж травки покурю, вот уж вдарю…

Мелиш прикрыл голову сырой от пота подушкой, потом обхватил подушку обеими руками и сдавил, стараясь как можно крепче прижать к ушам ее мягкую плотность.

Через несколько часов он заснул под \"Мессию\" Генделя.

Утром в окно задувал теплый ветерок. Мелиш и Анна сидели за деревянным столиком и завтракали кашей с низким содержанием жиров, тостами и кофе. Айна намазала свой тост клубничным джемом. Тост Мелиша не был намазан ничем. Доктор Стейн строго требовал, чтобы Мелиш следил за своим весом, давлением, холестерином. Как раз накануне того дня, когда пресс упал на ногу Мелиша.

Стерео Хэнсона орало сообщение с вертолета службы дорожного движения.

— У мостов многомильные заторы, — говорила женщина под свист воздуха, рассекаемого вокруг нее лопастями винтов. — Прямо под нами только что столкнулись легковая машина и грузовик, заблокировав движение в западном направлении. Водители вышли из своих машин и, видимо, вступили в драку.

— Этот город, — сказал Мелиш сквозь сухие крошки во рту, — превратился в ад. — Он запил крошки почти кипящим кофе и обжег язык.

— Ты ведь прежде его любил, Сэм, — сказала Айна.

— И сейчас люблю, но он превратился в ад.

— Тебе так кажется только из-за ноги.

Возможно, она и права, подумал Мелиш. Нога отчаянно зудела, словно сороконожка извивалась в смертельной агонии там, где он не мог до нее добраться. Он забыл про ногу, пока Айна не упомянула про нее, но теперь зуд стал невыносимым.

Он оперся на костыль, кое-как поднялся и сунул под мышку второй костыль. Он увидел Хэнсона, неподвижно застывшего в окне по ту сторону прохода. Едва Хэнсон заметил, что на него смотрят, как он отступил в непроницаемый для взгляда полумрак своей квартиры, будто призрак, медленно исчезающий в другом измерении.

— Хэнсон опять за нами подсматривал, — сказал Мелиш. — По-моему, он шпионит за нами.

— Глупости, Сэм. Всякий раз, когда ты видишь, что он смотрит сюда, ты ведь сам смотришь туда. В этих квартирах только одно окно выходит в проход, и его с нашим как раз напротив друг друга.

— Ты намекаешь, что я становлюсь параноиком?

— Нет, — ответила Айна. — Просто у тебя нервы разыгрываются.

Нервы, подумал Мелиш. А у кого они не разыгрались бы на его месте?

С местных новостей, сводок погоды и службы дорожного движения Хэнсон переключился на бешеную латиноамериканскую музыку.

— Ты думаешь, он старается нарочно меня злить? — спросил Мелиш.

Айна улыбнулась.

— Ну конечно, Сэм! Он же знает, что ты не можешь отбивать чечетку, и это тебя доводит.

Вскоре эта музыка Хэнсону надоела, и он переключился на программу, в которой выступал человек, утверждавший, что президент имел сексуальный контакт с инопланетянкой, и в доказательство ссылался на то, что президент не выступил с официальным опровержением.

Через четверть часа Хэнсон настроился на рэп, и Мелиш узнал молодого певца, известного как \"Мистер Глазом Не Моргнув\".

— Она полицейская сучка, отвали, а не то…

Мелиш пытался не слушать. Он смотрел, как Айна кончила мыть посуду и составила ее в желтой пластиковой сушилке.

— Зачем человеку вступать в сексуальный контакт с инопланетянками? спросил он.

— Не знаю, Сэм.

— Ведь это чревато заражением редкой контактно передающейся болезнью.

Айна вытерла руки о посудное полотенце, повесила его, а потом сказала:

— Я схожу за покупками.

— Я схожу с ума, — сказал Мелиш.

— Надо купить чего-нибудь на обед. Ты что предпочел бы?

— Ничего. Все равно мне кусок в горло не пойдет. Купи, что хочешь.

Айна пристально посмотрела на него, покачала головой и ушла.

Мелиш услышал, как она заперла за собой дверь безопасности ради. Он поднялся и, опираясь на костыли, побрел к окну, выходящему на улицу. Минуту спустя он увидел, как далеко внизу ее укороченная фигура появилась из дверей и направилась ко Второй Авеню и супермаркету.

Он уже собрался вернуться в свое кресло, как вдруг заметил на той стороне улицы стоящего мужчину. Хэнсон! Его стерео вопит, а он даже не дома! Он увидел, как Хэнсон пошел по противоположному тротуару в ту же сторону, что и Айна.

Мелиш отвернулся от окна. Его душила ярость. Он тут в ловушке, калека, пытаемый нестерпимыми звуками, а Хэнсон безмятежно разгуливает по улицам!

Он снова взял \"Тайме\", подумав, что теперь сможет почитать про Латинскую Америку, но горло ему обожгла желчь, и он, отшвырнув газету, прохромал до холодильника, достал апельсиновый сок и отпил прямо из стеклянного кувшина. Прохладная жидкость приятно охладила его горящий язык и успокоила горло.

— Ничего не поможет, она всех нас заложит.

Кувшин выскользнул из руки Мелиша и разбился о плитки пола. Стеклянные осколки брызнули во все стороны, а сок оранжевой волной хлынул под мойку. Мелиш машинально попытался нагнуться, чтобы поднять остатки кувшина, помешать соку растекаться дальше, и потерял равновесие. Он уцепился за край мойки, больно ударился локтем, окунул штанину на здоровой ноге в сок до колена.

Теперь остались только ярость, злость на себя за неуклюжесть, бешенство на беспощадные залпы звуков, которые острыми копьями переносились через проход и поражали его у него в доме.

Когда три года назад отец Мелиша умер, среди ненужного хлама и сувениров, которые братья и сестры Мелиша навязали ему, оказалось старое охотничье ружье 22-го калибра. Мелиш не помнил, чтобы его отец когда-нибудь охотился, и никогда не видел ружья в его руках. Оно хранилось под замком в подвале родительского дома. Кто-то когда-то подарил это ружье его отцу, и Мелиш получил его, потому что только у него одного не было детей, для которых ружье могло составить опасность. Мелиш тогда же положил ружье в самую глубину верхней полки стенного шкафа и забыл о нем.

Теперь он о нем вспомнил.

И вспомнил, что положил коробочку с патронами в ящик со старыми свитерами, которые у него не хватало духа выбросить.

Доставая ружье и отыскивая патроны, он на удивление легко балансировал на костылях. Его руки и пальцы быстро и ловко зарядили магазин. Хэнсона в квартире нет, и, значит, нет опасности поранить человека. Просто Мелиш против стерео. Нет! Гражданственность против хаоса. Участливость против черствости. Цивилизация против анархии.

Конечно же, у него есть право на это.

Он взвел затвор.

Теперь, приняв решение, он двигался почти как робот. Большой палец правой руки зацеплен за перекладину костыля, остальные пальцы сжимают ствол, деревянный приклад волочится по полу. Выстрел из мелкокалиберного ружья будет не громче резкого удара молотком по гвоздю. Абсолютно незаметный в городе, который стал таким оглушительно шумным и грубым, исполнился столькими внезапными нежданными опасностями. И уж, бесспорно, никто не расслышит выстрела сквозь грохот хэнсоновского стерео.

Чувствуя, как его сердце колотится о ребра, Мелиш прислонил ружье к стене. Потом подтащил к окну табурет, сел, взял ружье и положил ствол на подлокотник.

Тщательно прицелился.

— Я ее еще найду, будет жариться в аду.

Мелиш нажал на спусковой крючок.

Выстрел прозвучал, как шлепок ладони по гладкой поверхности. Двугорбый стереоприемник чуть-чуть подпрыгнул.

— Ножик в руку, мочи суку…

Мелиш снова выстрелил.

Тишина.

Бесценная тишина.

Покой.

Еще не открыв двери, Хэнсон почуял что-то неладное. Очень неладное. Стерео молчало, а это значило, что демоны, отгоняемые его звуком, каким-то образом заставили приемник умолкнуть. Более не отражаемые волнами спасительного шума, они проникли в его квартиру, в то самое место, где жил Хэнсон. И нет звука, защищающего его. У него больше нет убежища.

Нет покоя.

Бог покинул его и стал пособником правительства.

Хэнсон съежился на краю кровати и начал царапать ногтями правой руки левую ладонь. Ярость, скорбь, безнадежность нахлынули на него.

Он заплакал.

— Поступок сумасшедшего, — сказа-па Айна, услышан от Мелиша, что произошло.

— Поступок человека, спасающего свою жизнь, — сказал Мелиш.

Но теперь, когда он успокоился, теперь, когда он мог обдумать все в тишине, его охватило сожаление. Он ведь потерял власть над собой. Поступил, как дикий зверь, бросающийся на нападающих. Это же цивилизованное общество с правилами, с законами, чтобы разумные люди могли спокойно жить рядом друг с другом. Он знал, что ему не следовало брать в руки это ружье.

— Ты мог бы убить беднягу, — сказала Айна, собирая осколки разбитого кувшина.

— Он ушел, не то бы я не стал туда стрелять. Я выглянул в окно и увидел, что он идет по улице за тобой.

— Идет за мной?

— Во всяком случае, в том же направлении.

В ее глазах мелькнула тень страха.

— Зачем ему ходить за мной?

— Не знаю. И не думаю, что он действительно шел за тобой. Просто в том же направлении.

— Ну, тебе следует извиниться перед ним за то, что ты сделал.

— Ты смеешься? Я собираюсь сидеть тихо, и, надеюсь, он поступит так же.

— Он ведь догадается, что произошло.

Мелиш знал, что она скорее всего права. Но понадобится эксперт по баллистике, чтобы установить, кто пристрелил Мистера Глазом Не Моргнув и Полуночного Всадника.

В эту ночь он лежал в кровати рядом с Анной среди глубокой тишины, но не мог заснуть.

Утро началось без обычных воплей дикторов последних известий и сообщений службы дорожного движения. Мелиш взглянул в окно и увидел, что Хэнсон стоит у своего окна и смотрит на него.

Мелиш ответил виноватым пожатием плеч и беззвучно произнес: \"Сожалею\".

Хэнсон еще несколько секунд продолжал угрюмо смотреть на него, потом опустил штору.

Зачем этот Мелиш стрелял в стерео? Хэнсон понимал, что причина может быть только одна: демоны вселились в Мелиша и сделали его своим орудием.

И Айна? Женщина, возлежавшая с Хэнсоном, — она тоже одержимая?

Их связь началась месяцы и месяцы назад, когда они сначала смотрели друг на друга через проход, а потом случайно встретились на улице. Тяга, перебросившая мост между окнами, оказалась еще сильнее, когда они оказались рядом, и они не сопротивлялись, хотя Хэнсон знал, что она жена Мелиша. Страсть овладела их душами и телами, как Божье повеление, и угрызения совести, на которые жаловалась Айна, казались Хэнсону нелепыми.

Он знал, что она считает его странным. И опасным. Втайне она боялась его, но это ей нравилось. Он был так не похож на Мелиша, который был так похож на каждого и всякого. Как-то она сказала Хэнсону — хрипло прошептала ему на ухо, что он экзотичен. Чего про Мелиша было сказать никак нельзя. Хэнсон не обмолвился ни словом про инспектора по эксплуатации зданий, ни о санитарном инспекторе, ни о демонах. Он знал, что их она экзотичными не сочтет и только начнет еще больше его бояться, и откажется видеться с ним. Эта мысль была непереносимой.

Когда Мелиш отправлялся на работу, они пользовались ее квартирой, извиваясь и потея в кровати, а иногда на полу. От нее пахло дикой чащей, она испускала звериные горловые звуки, и он слышал их даже сквозь рев стерео, врывавшийся в открытое окно.

Потом Мелиш сломал ногу и весь день оставался дома, запертый в квартире.

Но Айна могла уходить. Утром Хэнсон вышел следом за ней, как она знала, и они вместе свернули в парк. Мелиш понятия не имел, что такое его жена.

Однако теперь Хэнсон понял, что произошло, и как демоны, прежде терпевшие поражение, посмеялись над ним. Они использовали Айну, чтобы соблазнить его, выманить из квартиры. Именно по плану демонов Хэнсон не мог удержаться и не смотреть на упругую плоть женщины, на ласковые карие глаза, на мягкое покачивание ее бедер. Все для отвода глаз! Как хитро демоны понудили его следить за ней через ее окно и желать ее всем-своим существом. Они были в ней и использовали ее, чтобы обмануть его. И они овладели Мелишем и использовали его, чтобы убрать шум, единственное спасение Хэнсона.

Он прикинул, не купить ли или не украсть новое стерео, но понял, что это его не спасет. Демоны прорвались внутрь и уже не уйдут. Их подослало правительство, и они выполнят свое смертоносное задание. Конечно, все только политика, но убивающая, а на каком-то уровне и сугубо личная. Если переехать на другую квартиру, они последуют с ним и туда.

Теперь они в его одежде, у него под кожей и внутри его мозга, точно злокачественные опухоли. И они ждут, строят планы — и уже поздно. Он обречен.

Но не поздно для Айны и Мелиша — ведь они тоже жертвы демонов.

Их можно освободить.

Это будет акт милосердия.

Хэнсон пошел на кухню и достал из шкафчика под мойкой резак с деревянной ручкой, а затем длинный нож для разделки мяса. Хэнсон был весь в поту из-за жары, майка прилипла к коже, но он натянул зеленую спортивную куртку, которую получил в Армии Спасения, и засунул резак в правый рукав, а нож — в левый. Прижимая руки к бокам и загнув средние пальцы, он удерживал резак и нож в рукавах, хотя острие ножа впивалось в подушечку пальца, возможно, раня ее до крови. Но какое это имело значение! В одежде Хэнсона шествовал Рок… Он подарит свободу смерти мужчине и женщине во имя милосердия и отмщения как высший дар, а затем разделает и съест их плоть, растленную демонами, и с воплем ввергнет себя в негасимый адский огонь.

Слегка сутулясь и вытянув правую руку, чтобы резак не выпал, он открыл дверь и вышел в коридор.

Вновь прижав к бокам обе руки, скрывая под рукавами куртки оружие устрашения и свободы, он спустился по лестнице и вышел на улицу.

Голоса полнили пространство между его мозгом и внутренностью черепной коробки. Они вопили на него все разом в Вавилонском столпотворении, но Божий приговор и молния требовали безусловного повиновения, и Хэнсон пустит в ход сталь, а затем обнимет и вдохнет огонь, огонь, огонь, огонь…

Айна случайно взглянула в окно и увидела его внизу.

— Хэнсон, — сказала она. — Идет к дверям дома, Сэм. По-моему, идет сюда.

Она рухнула в кресло, с которого только что встала, и стиснула руки на коленях.

Мелиш уловил страх в ее голосе и вновь устыдился того, что сделал. Но, может, будет и неплохо, что Хэнсон придет. Они поговорят. Мелиш извинится и объяснит, что от жары, нескончаемого шума и зуда под пластиком у него помутилось в голове, и он поступил необдуманно и скверно. Он предложит Хэнсону купить ему новое стерео, если тот обещает не включать его на полную мощность. Разумные люди способны извлекать пользу из случившегося. Обо всем можно договориться.

Услышав звук шагов на лестнице, а затем в коридоре перед их дверью, Мелиш и Айна переглянулись.

Раздался стук, не громкий и словно бы не злобный.

Айна привстала, но Мелиш кивнул, чтобы она осталась сидеть.

Ухватив костыли, он поднялся на ноги и захромал к двери. Снял запорную цепочку, потом повернул ручку задвижки, думая, что в тишине, в покое, они с Хэнсоном поговорят и сумеют понять друг друга, как один разумный человек другого. Соседям следует знакомиться и узнавать друг друга поближе. В этом городе-все волей-неволей живут вместе, и им следует считаться друг с другом, а потом, возможно, и научиться симпатизировать друг другу. Это ведь возможно.

Мы все должны надеяться, что да.

Открыв дверь, он с облегчением увидел, что Хэнсон улыбается.

— Мистер Хэнсон, — сказал он, — я очень рад, что вы зашли. Думаю, нам надо поговорить.

— Насколько я понимаю, вы служите правительству, — сказал Хэнсон.

Дэвид Дж. Шоу

Небеса в холодильнике

Свет прекрасен. Более чем красив. Гарретт видит свет и позволяет благоговению истечь из себя.

Гарретт не может не видеть света. Глаза его зажмурены, слезы сочатся из-под саднящих век. Свет находит углы глаз и проникает в них. Он так раскаленно-бел, что затмевает картинку переплетения жил на ставших прозрачными веках.

Гарретт пытается мерить время ударами сердца — не выходит.

А свет, кажется, был с ним всегда. Он вечен, он всемогущ. Гарретт ловит ртом воздух, но не от боли — не от истинной боли, нет, потому что свет это высшая сила, и этой силе он обязан чудом. Свет — это настолько больше, чем он сам, настолько ярок, что Гарретт слышит, как свет ласкает его плоть, проникает в потайные места, органы, мысли, освещает все извилины и складки мозга.

Гарретт прижимает к глазам ладони и восхищается, как свет не обращает на это внимания, как не дает пощады. Гарретт жалок, как он сам чувствует, свет — недвусмыслен и чист.

Гарретт глядит в свет и находит новое определение, каким должен быть Бог. Он польщен, что из всех смертных выбран он, которому позволено увидеть этот проблеск божественности. Разум воспринимает свет как горячий, но тело не ощущает ожидаемого жара. Такой чистый, такой тотальный…

Никогда в своей жалкой, смертной жизни не был он свидетелем такого зрелища.

Наконец свет становится слишком сильным. Гарретт должен отвратить взор, но не может. Куда бы ни повернул он голову, свет и там, смывая мелочи жизни, вину, людские страхи и ошибки прошлого, неправильные понятия будущего. Свет в голове Гарретта — навеки.

Он пытается найти слова, чтобы сказать их свету, и находит лишь лживые, ограниченные людские понятия — любовь, например.

Женщина в кровати с мужем. У них антракт между актами любви, глаза женщины блестят синевой в полутьме тем единственным сиянием, которое говорит, что этот мужчина — единственное, что она сейчас видит или хочет видеть.

Она говорит ему, что она его любит. Это не нужно. Что бы ни сказала она ему в полутьме, ему хорошо.

Она касается пальцем его носа и медленно проводит вниз. Тебя. Я люблю.

Он знает.

Он собирается что-то сказать в ответ, если не для чего другого, то чтобы не покинуть ее в их теплом послелюбовном покое, не бросить ее одну среди слов любви. Он хочет сказать что-то чувственное, остроумное и любовное, чтобы доказать, что любит.

Он лежит на спине, и ее нога, теплая и мягкая внутренняя поверхность бедра, лежит на его ноге. Ты — мой, говорит это объятие. Ты — то, чего я хочу.

А мужчина еще ищет слов, которых не будет. Он упустил момент. Если упустишь момент, в штиль ворвутся другие силы, и редко когда будет у тебя право решать или выбирать.

Потом уже мужчина думает, что успей он тогда сказать, ничего бы не случилось плохого из того, что было потом.

Раздаются громкие звуки. Следующее, что понимает этот человек — его жена кричит, а он лежит, придавленный щекой к ковру. Жена выкрикивает вопросы, на которые в этой жизни ответа не будет.

Руки человека скованы наручниками за спиной. Его поднимают, голого, за эти наручники, и лампы включаются в спальне.

Он вертит головой, пытаясь увидеть. Его вздергивают очень больно за скованные руки. Мелькает сцена: его жена, тоже голая, прижата к стене, и ее держит за горло человек в деловом костюме, другой рукой тыча ей в нос пистолет, и очень понятными словами велит заткнуться, чтобы хуже не было.

\"Как в плохом гангстерском фильме\", — думает человек.

Это все он видит восьмую долю секунды — и снова ударяется об пол, ощущая свежую теплую влагу, сочащуюся из рассеченной брови.

Его лодыжки тоже скованы — полицейской виниловой лентой. Его вздергивают спиной вверх — пенис болтается — и выносят из собственной спальни, как кабана на вертеле.

Он еще пытается увидеть жену, когда его выносят из дверей. В этот момент увидеть жену для него становится самым жгучим императивом жизни.

Его уволакивают, и он кричит ей, что любит ее. Он не знает, слышит ли она. Ее он не видит. Слова выходят легко.

Он никогда уже не увидит своей жены.

Доннелли с заинтересованным выражением лица смотрел на ящик, чуть склонив голову вправо. Он глубоко затянулся, отчего столбик пепла вырос на четверть дюйма, потом пожал плечами, как комик, который знает, что сказал убойную шутку… но публика слишком глупа, чтобы ее оценить.

— Так что же этот тип сделал? — спросил он с деланным легкомыслием.

— Это секретная информация, — ответил Камбро. — И это не твое собачье дело. Это дурацкий вопрос, Честер, и ты это сам знаешь.

— Проверка, — сказал Доннелли. — Мне полагается задавать неожиданные вопросы умникам вроде тебя — для проверки, что вы умеете держать язык за зубами. Так что он сделал?

— Насколько я знаю, он репортер. Оказался в ненужном месте в неподходящее время с фотокамерой и магнитофоном, которых мы не нашли. Сверху спустили приказ его расколоть.

— Забавно.

— Выпотрошить его до конца, как я понимаю. — Камбро закинул в рот четыре таблетки кодеина с аспирином, как леденцы. — У тебя еще есть вопросы?

— Что он видел? Что он слышал?

— Давай я тебе задам вопрос: ты хочешь сохранить свою работу? Или хочешь, чтобы я потерял свою?

— Это два вопроса. — Доннелли явно веселился.

— Ты первым задал два.

— Да, но твои ответы заставили меня остыть. Хочешь сигарету?

— Нет. — Камбро на самом деле хотел, но считал, что эта привычка слишком выходит у него из-под контроля. В этой закрытой и защищенной от подслушивания комнате было мало куда себя девать, и он радовался обществу Доннелли на этой смене. — Они его заперли на четыре дня в обыкновенной парилке — без всяких телефонных звонков. Не вышло. Тогда ребята из отдела работы с людьми стали выколачивать из него пыль — опять ничего. Они работали брезентовыми трубами с железными опилками.

— Угу. — Доннелли докурил сигарету и стал искать глазами пепельницу. Потом затушил окурок о подошву. — Следов не оставляет, разве что синяк-другой, а внутренние органы превращает в кашу.

— Ага. Телефонной книгой они тоже пользовались.