Морган достал из нагрудного кармана небольшой ювелирный футляр.

Глядя на свару в палате, я вдруг почувствовал тошноту, развернулся и без оглядки побежал прочь. Металлические шпингалеты с лязганьем бились друг о друга в кармане. У ворот больницы я вытащил их и бросил в урну.

– Теперь я понимаю, что поступил неправильно, непростительно. Я не о том, что я тебя обратил – об этом я не жалею. Но я сделал глупость, выбросив такую редкость, как ты. Не понимаю, как я мог не увидеть в тебе, кто ты такая. – Он протянул ей футляр, отщелкнув крышку. На красном бархате лежало распятие, сделанное из столового серебра, в виде сдвоенной иглы. – Прошу тебя принять это в знак моего стыда – за мой идиотизм. Я поступил в Лондоне жестоко и бессмысленно. Я породил тебя – и повернулся к тебе спиной, и у тебя есть полное право ненавидеть меня за то, что я привел тебя в мир, где нет жалости. Но я хочу это переменить, дитя мое.

На следующее утро бабушка отправилась к старшей медсестре старого корпуса, чтобы выяснить, кто разрешил Ван Лухань ухаживать за моим дедушкой. Старшей сестре было за сорок, все звали ее тетушкой Юнь. Покричать тетушка Юнь умела – я видел, как она распекает в коридоре других сестер, еще старше. У тетушки Юнь было длинное лицо, а длиннее всего казался желобок под носом, – судя по всему, она должна была прожить по крайней мере лет сто. Бабушка устроила ей настоящий разнос, но тетушка Юнь и не подумала извиниться. Ответила, что ухаживать за моим дедушкой никому не хочется, а Ван Лухань вызвалась делать это на добровольных началах, и нареканий к ее работе нет, значит, она может остаться, больничные правила не запрещают использовать труд волонтеров. Мне все равно, что у вас там за вражда, так или иначе, старик лежит в палате целый и невредимый, ни один волосок с него не упал. Бабушка потребовала сменить замок на двери в триста семнадцатую палату, но тетушка Юнь отказала. Тогда уж заберите его домой, сказала она. И ставьте хоть замок, хоть пять железных дверей, чтобы и муха не залетела. Бабушка даже притопнула от злости, но поделать ничего не могла. С полудня и до самого вечера она сидела в палате, а когда пришла Ван Лухань, накинулась на нее с приготовленной на этот случай метлой. Потом сбегала домой, наспех поужинала и понеслась обратно в больницу, но на этот раз прихватила с собой старую деревянную рейку с гвоздями. Как и следовало ожидать, Ван Лухань опять явилась в палату. Последовала новая драка. Говорили, бабушка рассекла ей лоб, было много крови.

Соня глядела на распятие на черной бархатной ленте. Голос Моргана был как густой и сладкий мед, капающий в ушах из сот.

– Любимица моя, какое нам дело, что было между мной и Дениз Торн? Начнем все сначала. Ты отомстила за свое унижение, оставив мне шрам. Наши счеты сведены, согласна ли ты?

В тот день я не пошел в больницу. Тетя стерегла меня дома. Она сказала: бабушка обещает переломать тебе ноги, если посмеешь тайком от нас видеться с Ван Лухань. Потом вздохнула, привлекла меня к себе: знаешь, как это называется? Ты продался врагу. Увидел, что она заботится о дедушке, и поверил в ее доброту. Дети такие наивные, да разве бывает на свете, чтобы люди бескорыстно делали добро? Еще и ухаживал за ней… Тетя опустила голову, пожевала губы: мне ты сережек никогда не покупал… Я молча сбросил ее руку, убежал в комнату и вскарабкался на свою кровать.

Соня, как в трансе, протянула руку. Пальцы коснулись футляра.

На следующий день бабушка привела в больницу слесаря, чтобы тот поставил замок на дверь триста семнадцатой палаты, ключи были только у нее и у тети. Потом бабушка пошла к директору больницы и объявила, что Ван Лухань только называется волонтером, а на самом деле замыслила убить моего дедушку, больница должна ее прогнать, а к дедушке приставить другую медсестру. Директор был по горло сыт этими разговорами и велел тетушке Юнь сменить медсестру в триста семнадцатой палате. Бабушка отдала ключ лично в руки новой темнолицей медсестре и много раз повторила, что его ни в коем случае нельзя передавать посторонним. Но и после этого не успокоилась, что ни день прибегала в палату проверить. Однажды она застала у больницы Ван Лухань, та неприкаянно бродила под окнами стационарного корпуса, но, завидев бабушку, тотчас же ушла.

Не бери! Не бери у него ничего!

Соня быстро заморгала, выходя из забытья, и отдернула руку. Морган не смог скрыть выражения неудовольствия.

В те дни я приходил домой сразу после школы, ел и быстро ложился спать. Если не мог уснуть, лежал и слушал музыку, кассеты в плеере у меня были заслушаны до дыр. Я ни о чем не разрешал себе думать, стоило начать думать, и я увеличивал громкость в плеере, музыка била в барабанные перепонки, кожа на голове немела. Это очень действенный способ, много лет спустя я посоветовал его Большому Биню, когда от него ушла жена. Он в тот раз едва не оглох. Так прошло больше недели, однажды утром я сел на кровати, в пустой голове билась единственная голая мысль: наверное, я никогда больше не увижу Ван Лухань. Хвататься за наушники было поздно. Мы больше года провели бок о бок, день за днем проживали в неизменных декорациях, выполняя одну и ту же работу, и теперь эти дни наложились друг на друга, слились в единый образ, вместивший в себя все до последних мелочей. Заторможенный, холодный взгляд Ван Лухань, ее механические, жесткие движения – толстый слой льда на зимнем озере. Возможно, это самообман, но мне казалось, что я подобрался к ней совсем близко, что я вот-вот сломаю ее лед и прикоснусь к теплой воде. Наверное, Ван Лухань так и ходит под окнами больницы. Я должен пойти к ней, нельзя дать ей исчезнуть, нельзя, чтобы она растворилась в толпе.

– Что за подвох ты задумал?

– Подвох? Боюсь, я не понимаю, что ты...

На другой день я пропустил уроки во вторую смену и до вечера бродил вокруг больницы. Но она не пришла. Потом была суббота, я хотел с самого утра отправиться к стационару и ждать ее там. Но не успел я утром выйти из дома, как зазвонил телефон и тетю срочно вызвали в больницу: дедушка пропал.

И вдруг здоровый глаз Моргана перестал изображать благожелательность и стал быстро осматриваться. Плечи вампира напряглись, он чуть выпрямился. Судя по его жестам, ситуация изменилась не в его пользу.

Я прибежал в палату вслед за бабушкой и тетей. Медсестра, которую приставили к дедушке, сказала, что пришла утром на работу и увидела выломанный замок и пустую койку. Бабушку так и трясло от ярости, она схватилась за спинку кровати, потом немного успокоилась и выскочила в коридор. Тетя следом. А я застыл на месте. Палата выглядела очень странно. Впервые я пришел сюда маленьким мальчиком и с тех пор ни разу не видел, чтобы кровать пустовала. Летом и зимой, днем и ночью дедушка лежал там, как будто его вмонтировали в стену вместе с кроватью, как будто он – часть палаты. И эта часть была связана со мной, из-за нее палата была для меня родной, я считал ее своим вторым домом. А теперь он исчез. И триста семнадцатая превратилась в самую обычную палату, заурядную до неузнаваемости. Все знакомые предметы сделались чужими – и я вновь испытал этот холодящий спину ужас.

– Боюсь, у нас компания.

Соня проследила за его взглядом, сканируя при этом зал. К своему удивлению, она обнаружила с полдюжины живых мертвецов, идущих к ним через танцплощадку. Человеческие глаза танцующих явно не замечали разлагающуюся плоть, свисающую с костей.

Я смотрел на кровать. Простыни стали клейкими от грязи, кое-где на них отпечаталось огромное дедушкино тело. Я попытался представить, как Ван Лухань выносит его из палаты, но перед глазами стояло только ее непреклонное лицо. Она поступила так, потому что услышала зов, ее направили, ей разрешили. Вера Ван Лухань была под стать силе ее духа. Ее ничто не могло остановить.

– Отродья Луксора, – проворчал Морган. – Этот панглоссов полуублюдок наверняка сказал ему, где я – но я не думал, что у гермафродита хватит наглости!

Я подумал, что где-то на свете есть комната, куда она будет возвращаться каждый вечер, наливать в тазик горячую воду, споласкивать полотенце, раздевать дедушку и обтирать его с ног до головы. Ее руки будут сосредоточенно кружить в клубах белого пара. Мое сердце обдало жаром, из глаз закапали слезы. Я понимал, что больше никогда ее не увижу.

Соня сама не заметила, как оказалась плечом к плечу с Морганом, лицом к приближающимся вампирам. Какая-то часть ее личности все еще хотела убить Моргана и покончить с делом, но внезапная перемена условий игры заставила Соню пересмотреть приоритеты.

В больнице началось долгое расследование, даже полицейские приходили. Главный вопрос состоял в том, как злоумышленнику удалось переправить дедушку за территорию больницы. В больницу можно попасть только через главный и запасной входы, но уже в девять часов вечера они были закрыты на ключ, и охранники утверждали, что ничего подозрительного не заметили. Правда, еще из здания можно выйти через морг, но там тоже было закрыто. Всех сотрудников, имевших ключи, опросили, но безрезультатно. По одной из версий, преступник просто перелез через ограду – с северной стороны больничная стена довольно низкая. Но даже если у него нашелся сообщник среди персонала, без лестницы им было не обойтись, однако на земле у ограды никаких следов не обнаружили. Конечно же, полицейские сосредоточились на поисках Ван Лухань, главной подозреваемой. Однако последним следом, который оставила Ван Лухань, оказалась подпись на свидетельстве о смерти ее мужа, Ли Муюаня, сделанная в 1993 году. Поиски ни к чему не привели, дело не двигалось с места, и в конце концов его пришлось закрыть.

– Может, он думает, что мы заключили перемирие – хотим выступить совместно против него? – тихо сказала она.

Морган кивнул.

Мой дедушка стал настоящей легендой – он оказался жертвой сразу двух удивительных преступлений, ни одно из которых не удалось раскрыть. И заодно побил новый рекорд – среди пропавших без вести в нашем городе до сих пор ни разу не числился человек в вегетативном состоянии; думаю, этот рекорд еще долго будет оставаться за ним. Бабушка загодя купила ему место на кладбище, но сама уже много лет как умерла, а дедушкино место до сих пор пустует. Труп так и не нашли, поэтому приходится считать его живым. Если дедушка действительно до сих пор жив, он будет чемпионом по долгожительству среди вегетативных больных во всем мире.

– Это похоже на правду. Луксор собственной тени шарахается.

Приближающиеся вампиры задрожали, будто воздух вокруг них замигал – они переключались на форсаж. Соня тоже переключилась, чтобы встретить нападающих на том же уровне. Драться в форсированном режиме – это затратить чертову уйму энергии, но иначе у Сони нет шансов сохранить голову на плечах.

Бабушке снова выплатили компенсацию, потом она еще долго жаловалась, что мало попросила. Раньше она постоянно ворчала, что дедушка зажился, повторяла, что ей все равно, на том он свете или на этом. Но теперь поняла, что разница все-таки есть. Пока он лежал в палате, его можно было увидеть и пощупать, больница волей-неволей несла ответственность перед нашей семьей. А сейчас дедушка пропал, и в спорах с больничным начальством бабушка чувствовала себя уже не так уверенно. А скоро и начальство сменилось, новые руководители приехали из других городов и про моего дедушку никогда даже не слышали. Так и закрылась его страница. Вспоминая об этом, бабушка принималась бранить больницу, но чаще проклятия летели в адрес нового врага – Ван Лухань. Бабушка много лет не дарила свою ненависть одному-единственному человеку и теперь была во власти боевого куража. Обещала, что перевернет Цзинань вверх дном, но эту мерзавку отыщет и доставит дедушку назад. В полиции считали маловероятным, что Ван Лухань уехала из Цзинаня, – они проверяли все машины на выезде из города. Бабушка купила карту, разделила ее на секторы и начала прочесывать город улица за улицей. Первым делом отправлялась в жилкомитет – заходила туда и справлялась, какие квартиры в округе сдаются в аренду и заселялись ли в последнее время новые жильцы. Круг поисков постепенно сужался, в конце она намечала несколько подозрительных квартир и поджидала жильцов у подъезда либо отправляла почтальона постучать в дверь. В поисках бабушка провела несколько месяцев, но так никого и не нашла. Ко всему прочему, на улицах, которые она недавно обыскала, успели снести все старые дома и построить новые, многие квартиры там сдавались. В том году Цзинань представлял собой одну большую стройку, и бабушке было явно за ним не угнаться. А в начале июля случился сильный ливень, низинные районы в северной части города затопило, погибло много людей. В тот день бабушка как раз собиралась отправиться туда на поиски, но утром решила остаться дома, сославшись на больные ноги, и лень спасла бабушке жизнь. После при одной мысли о наводнении ее охватывал страх, и пару недель она вообще не выходила на улицу. Погода давно наладилась, но бабушка уже забросила поиски. Только скрежетала зубами: мерзавка Ван Лухань, рано или поздно я до тебя доберусь.

Бешено танцующие люди замерли с поднятыми ногами, как в стоп-кадре. Стробоскопы перестали мигать, став прожекторами, а грохочущий ритм диско превратился в приглушенное сердцебиение.

После исчезновения Ван Лухань я больше не появлялся ни в триста семнадцатой палате, ни в больнице. Я вообще никуда не ходил, бывал только в школе и дома. Видеть никого не хотелось. Бабушка с тетей окружили меня заботой – наверное, выглядел я и правда пугающе. Тетя то и дело предлагала сходить куда-нибудь погулять, но я отказывался. Потом она придумала, как меня порадовать, – передвинула сундуки в бабушкиной комнате и перенесла туда свои вещи. Но я привык спать на верхней полке и чувствовал себя спокойнее, когда потолок был на расстоянии вытянутой руки. Тогда я впервые помастурбировал. Было уже лето, давление стояло низкое, жаркий воздух стелился по комнате, я вытер сперму с ладони и крепко уснул. Когда открыл глаза, сон еще не успел растаять, я как будто стоял на террасе, ветер полоскал длинный ряд простыней, и они напоминали паруса отплывающих кораблей. Может, дело было в ярком солнце, но их белизна слепила. Я сел на край кровати, глаза до сих пор болели, из уголков выкатилось несколько слезинок.

Отродья Луксора рванулись вперед, завывая как баньши. Первого Соня встретила на лету ударом ножа в грудь. На лице вампира мелькнули недоумение и боль, и он повис на кулаке, как проколотая надувная игрушка. Соня не успела высвободить нож, как на нее налетела вампирша, одетая по моде семидесятых в штаны колоколом и плетеный топ. Соня упала, но успела упереться рукой в подбородок вампирши, которая рвалась перегрызть ей горло, и оторвала ей челюсть, как лист сельдерея. Вампирша дико завизжала и попыталась всадить ноготь Соне в правый глаз. Соня уклонилась, на ходу откусив вампирше палец и сплюнув его ей же в лицо.

Я впервые осознал, что вся жизнь может пройти без капли надежды, с пеплом на месте сердца.

В драку вступил вампир в черных кожаных штанах. Подкованным сапогом он ударил Соню в висок. Когда он отводил ногу для второго удара, Соня дернула его за шнурки и повалила, а локтем той же руки двинула вампиршу в живот. Схватившись за рукоять, она вырвала нож из разлагающегося трупа первого вампира. Лезвие вышло с сосущим звуком. Вампирша оказалась у Сони на спине и вцепилась ей в лицо трехдюймовыми ногтями. Выругавшись про себя, Соня перехватила нож и всадила его в левый глаз вампирши. Та взвыла и отпустила руки, упав к ногам противницы, как выброшенная на берег рыба.

В первый день летних каникул я пошел в школу забрать вещи и вернулся еще до обеда. Оказалось, ключи я забыл дома, к тете идти не хотелось, я посидел немного на лестнице в подъезде и решил прогуляться. День был жаркий, не для прогулок. Такая жара похожа на застрявший в голове топор: человек продолжает ходить с топором в голове, но мозг уже не работает. Я бездумно бродил по улицам и незаметно завернул в кампус медуниверситета, обогнул библиотеку и оказался у белой галереи, увитой густым девичьим виноградом. Внутри было темно, как в пещере. Избавившись от солнца над макушкой, я немного пришел в себя, хотелось выпить газировки, но было неохота снова возвращаться на солнцепек, и я остался сидеть в галерее. Пот высох, в голове прояснилось. Я вспомнил, как мы играли здесь в прятки, как забирались с тобой в заросли бамбука позади библиотеки. Твою ладонь, влажную, как гриб после дождя, твой пронзительный визг. Все это осталось так далеко, от того времени отделяло множество событий. Событий, из-за которых я повзрослел. Опустив голову, я смотрел на свои пальцы. Я не мог ни схватить ничего, ни удержать, мои руки были пусты, две бесполезные клешни. Я понял, что нужно скорее возвращаться под солнце, иначе эти мысли не прекратятся. И тут услышал шаги в дальнем конце галереи. С той стороны находилась сводчатая дверь, пользовались ею часто, но шаги вдруг стихли. Вошедший явно меня разглядывал. Я неохотно поднял голову. Это была Шаша, в широком белом платье она походила на воздушного змея. Выпустившись из начальной школы, я ее больше не видел. Мы оба учились в средней школе для детей сотрудников университета, но я даже не знал, в каком она классе.

Морган тем временем держался с куда меньшей затратой сил. На глазах у Сони он поймал одного из нападающих на лету и привычным движением почти оторвал ему голову, так что вампир вытаращился на Соню из середины собственных плеч, моргнул скорее от удивления, чем от боли, и глаза его посерели. Морган отбросил его небрежно, как сломанную игрушку.

– Чего уставилась? – сказал я.

Соня не успела решить, то ли помочь ему, то ли нападающим, как вампир в кожаных штанах снова поднялся и стукнул Соню головой по голове, как бодливый козел. Сила удара вогнала Соню в стену, и штукатурка отвалилась. Соня ткнула серебряным лезвием в шею вампира, между третьим и четвертым позвонком. Вампир рухнул, задергался, когда яд серебра разошелся по телу, и затих.

– Что с тобой? – Шаша осторожно приблизилась.

* * *

– Тебе какое дело, иди отсюда!

Соня подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Морган открутил голову последней вампирше из команды самоубийц Луксора и небрежно бросил ее в сторону забитого танцевального круга. Как бы там ни было, а не восхищаться его стилем было невозможно.

Шаша остановилась в трех шагах. Она сильно вытянулась, волосы отросли, жидкие пряди свисали по плечам, как будто их прилепили к голове клеем. Платье напоминало мешок из-под муки, проймы были такие глубокие, что виднелись ребра. Вся одежда на Шаше казалась с чужого плеча, у нее не было ничего своего, но она этого даже не замечала. Ее тупое лицо выводило меня из себя. Я наклонился вперед и решил больше не обращать на нее внимания. Снова накатила жажда, горячий воздух скользил по иссушенной коже, казалось, я вот-вот загорюсь.

Убей его.

– Хочешь газировки? – спросил я, подняв голову.

Соня выдохлась. Битва отняла много сил, все труднее и труднее было оставаться на форсаже. Оценивая свое состояние, она обнаружила перелом черепа, четыре сломанных ребра и, быть может, разрыв селезенки. Ничего такого, с чем нельзя справиться, но в таком виде ей никак не свалить вампира силы Моргана. Почему-то она испытала облегчение, что не вынуждена делать то, что минуту назад казалось единственно разумным.

Она не ответила.

Убей его.

Я встал и двинулся к выходу из галереи. Она тащилась за мной. Мы прошли через сад за библиотекой. Обогнув гигантскую смоковницу, я подошел к стене и провел рукой по бамбуковым стволам. Листья заплескались, точно вода.

Соня стояла, зажимая рукой треснувшие ребра, и вдруг до нее дошло, что, когда дело заходило о ее одержимости Морганом, горячее всех звучал не ее голос и не голос исчезнувшей Дениз, а голос Другой. Сначала все три голоса были едины и равно сильны в ненависти и жажде мести. Но с годами голос Дениз увял, сейчас и ее собственная страсть стала угасать, и остался только лишенный тела голос Другой.

– Иди сюда, – сказал я. Но она так и стояла в трех шагах от меня, не двигаясь с места.

Убей его, или сама сдохнешь, -рычала Другая. – Убей его, или нам всем конец.

Я подошел, взял ее за руку и завел в бамбук. Толкнул, она села на землю. Хотела закричать, но я схватил ее за шею. Какая тонкая шея – крутани посильнее, и сломаешь. Эта мысль немного меня отвлекла. Я отпустил ее шею и задрал платье. Она замерла и уже не кричала. Спустив шорты, я врезался в ее тело. Ее узкое сухое влагалище было похоже на орудие пыток. Меня зажало в тиски, кровь со всего тела устремилась в одну точку, руки крепко сжимали ее лодыжки. Острое наслаждение выплеснулось наружу. Я стоял на коленях, чувствуя, как плоть понемногу сдувается и обвисает.

–Заткнись, – шепнула она про себя. – Когда буду готова, тогда и убью.

Вот и все, подумал я про себя. Даже эта радость совсем не радует. Шаша смотрела на меня, распахнув свои тупые глаза. Мне стало стыдно, я закрыл ей лицо подолом платья и отодвинулся.

Когда Соня подняла глаза, Моргана уже не было, но футляр валялся на земле у ее ног, и блеснуло колючее распятие.

В небе перекатывались огромные грязные тучи, молния мелькнула и ударила прямо в чащу, озарив все темные уголки. Белизна раскинутых девичьих ног слепила, на лодыжке повисли розовые трусы.

Серебро. Настоящее серебро. Учитывая ужас почти всех вампиров перед этим металлом, очень большое самообладание потребовалось от Моргана, чтобы хоть прикоснуться к этому футляру, тем более принести его с собой. И это проявление храбрости как-то непонятно тронуло Соню. Она нагнулась и подняла распятие. Пусть он убийца и бесчеловечный монстр, но во вкусе ему не откажешь.

Я ткнул ее ногой в бедро:

Что-то в глубине стало кровоточить – селезенка? Надо выбираться из клуба и переходить в человеческий режим, если она не хочет попасть в морг. Очень противно было бы проснуться и увидеть, что тебя прозекторы взрезали, как рождественского гуся.

– Вставай.

Соня добралась до пожарного выхода и тогда сняла форсаж. Вокруг завизжал и зазвенел хор воплей – это голова вампира упала среди танцоров. Да, владельцам «Зала херувимов» придется попотеть, объясняя полиции, что делают у них в клубе шесть страшно изувеченных трупов – не говоря уже о том, что они необъяснимо разложились. Ладно, так им и надо – нечего пускать кого попало.

Она сидела не шевелясь.

Я снова ткнул ее ногой, но она не шелохнулась. Я завязал шорты, развернулся и пошел прочь. Когда был уже у самого дома, хлынул ливень.

Тот дождь шел трое суток без перерыва. Он затопил наш низинный город, целые кварталы уходили под воду, дома рушились, провода высоковольтных линий плавали в воде.

17

По телевизору передавали: вода хлынула в подземный торговый центр и, пока люди пробирались наружу, затопила все до самого потолка. Когда наконец приехали спасатели, один из сотрудников торгового центра, оседлав надувной матрас, отчаянно греб к выходу. О судьбе многих пропавших пока ничего не известно, работы по откачке воды еще не закончены.

Почему я его не убила?

На экране телевизора появилась площадь у торгового центра, залитая мутной водой, в которой плавал пластмассовый манекен. Белое обнаженное тело, раскачивающееся в кадре, так и било в глаза.

Он ведь стоял рядом. Я могла его убить. Это было бы нелегко и даже не было бы чисто, но я могла это сделать. Могла хоть попытаться.

Мы с тетей сидели за столом и ели арбуз. К счастью, еще до потопа мы успели запастись арбузами, теперь-то холодильник почти опустел, но тетя боялась воды и не выходила из дома даже за продуктами, меня тоже никуда не пускала.

Но я не стала. И самое смешное – мне даже не хотелось.

Новости закончились, она отложила арбузную корку и вздохнула:

Не так, как в нашу первую встречу после моей трансформации. Тогда-то я хотела его замочить на месте, но что-то во мне щелкнуло. Переключатель «доминант – подчиненный», который срабатывает при попытке члена рода уничтожить своего родоначальника. Нельзя сказать, что этот переключатель непобедим. Чтобы его преодолеть, нужна сила воли и решимость, но это возможно.

– Как тут не вспомнить семьдесят шестой год. Тоже был июль, это же самое время, сначала землетрясение, потом ливень. А потом председатель Мао умер. Хорошо, что в этом году восьмой месяц не високосный[81].

А сегодня было совсем не так. Я не то чтобы не могла поднять на него руку – я смотрела на него, и того, что грызло меня все эти годы, попросту не было.

– А что хорошего?

Может быть, дело в том, что он не выглядит как тот Морган, Морган моих кошмаров, Морган, который убил моих друзей. Он... он переменился. Я считала, что для вампиров это невозможно, но теперь, когда я видела последние минуты Панглосса, я уже не так уверена. Я по-прежнему столько еще не знаю о своей породе, о мире, в котором мы существуем...

– Седьмой грозит да пугает – восьмой ножом убивает.

Но есть часть моей личности, у которой относительно Моргана нет сомнений. Это Другая. Она хочет видеть его в гробу в белых тапочках, но я не понимаю почему. Морган – вампир. Другая – его порождение. Так почему же она хочет его убить? Другая – это та моя сторона, которая рвется топтать тех, кто слабее ее. Получать удовольствие от мучений других. Так зачем же ей уничтожать Моргана, с которым у нее родство душ? Я всю свою послежизнь сражаюсь с Другой, стараясь игнорировать ее нужды и желания. И что мне теперь делать?

Тетя снова вздохнула, собрала со стола арбузные корки и выбросила в ведро. Ей опять захотелось спать, и она решила прилечь. Я сидел за столом, телевизор выключил. Свет в комнате не горел, стены пахли сыростью и плесенью, шум дождя отдавался эхом в ушах. Я смотрел на разлившуюся грязную реку за окном – высокая полынь ушла под воду и качалась там, словно беспомощные водоросли. Я был на корабле, и мой корабль тонул.

Все три дня я ждал, ждал, что придет папа Шаши или полицейские. Что они сунут мне в лицо ее розовые трусы, скажут, что у меня нечистое сердце.

Наверное, Морган прав. Пришло мне время бросить свою вендетту. На самом деле она меня больше не волнует. Разве я хочу превратиться в жалкого мстительного дебила вроде Луксора? Для бессмертных Нобли – исключительно мелочная шобла. Они все время грызутся друг с другом из-за ничтожных пустяков.

Но за дверью было тихо. Как будто всех жителей земного шара смыло водой.

И столько всякого случилось за последнее время – Джад, Палмер, Лит, Панглосс... наверное, стоит мне остановиться и подумать, что же происходит. Мне...

Заткнись. Заткнись.

Я не слабею. Не размякаю. Я просто устала. Чертовски устала.

Надо подумать. Надо разобраться в своих чувствах. Понять, что для меня важно...

Чушь!

Я не влюбляюсь внего! Это чушь, и ты отлично знаешь... то есть что значит – «это она влюбляется»?

Дождь прекратился на третью ночь. С утра я проснулся и увидел высоко в небе солнце, его лучи падали на землю, по-прежнему пылкие, словно и не собирались с нами прощаться. Так закончился июль.

Дениз мертва!

Из дневников Сони Блу.

~~

Так или иначе, а все вышло отлично. Я бы обошелся без команды камикадзе Луксора, но эти ребята тоже оказались мне на пользу. Кажется, ослабла ее решимость против меня. Отлично. Легче будет соблазнять.

За сотни лет я соблазнил тысячи и тысячи женщин. Казанова по сравнению со мной любитель. Мало надо ума, чтобы уболтать женщину пожертвовать своей добродетелью. Я же отнимал у них гораздо больше, чем девственность. О да, я проливал кровь, но в гораздо более величественном стиле. Да, я заманил навстречу судьбе легион порядочных женщин, но не было среди них такой смертоносной и опасной, как моя драгоценная Соня.

Ли Цзяци

Я должен быть осторожен, чтобы она за моими мотивами не унюхала правды. Она должна верить, что я искренне к ней привязался. Тем более что это правда – я ее действительно люблю.

Пожалуй, самый большой долг в этой жизни у меня перед мамой. Мой побег расстроил их свадьбу. А ведь свадьба была для мамы возможностью вернуть себе гордость, любовь и безбедную жизнь. Да, из-за меня она вновь потеряла все, что едва успела обрести.

Должен сознаться, что сегодня я ею горжусь. Как она раскидывала собак Луксора – это же была поэзия в движении! Поистине, она вундеркинд. Только подумать, что ей всего двадцать пять лет! Мало кто из вампиров мог достичь такого умения и самообладания в первую сотню лет своего существования. Она крепка – как самурайский меч, вышедший из горна мастера. Можно понять Луксора, который боится, что она объединится со мной против него.

Я всегда считала маму тщеславной женщиной, думала, что она торопится выскочить за дядюшку Линя, чтобы доказать бывшему свекру и всем остальным, что ей удалось хорошо устроиться. Но я ошибалась. Во всяком случае, по сравнению с любовью ко мне ее тщеславие оказалось сущим пустяком. Мой побег вверг ее в настоящую панику, мама искала меня повсюду как ненормальная, ей было уже не до свадьбы. Она попросила отложить церемонию. Разумеется, семейству дядюшки Линя это очень не понравилось: во-первых, отменяется оплаченный банкет на двадцать столов, но главное – непонятно, как все объяснить друзьям и родне. Сказать, что дочь невесты сбежала из дома? Они очень дорожили своей репутацией, а такое признание нанесло бы ей огромный урон. И потом, переносить свадьбу – дурной знак.

Если мы будем вместе, ни один Нобль не решится против нас выступить. Ей никогда не приходилось прятаться под камнями или на помойках от лучей солнца. Но никогда она не поддалась воле другого – и вот почему она должна умереть.

Ах, если бы только существовал иной способ! Мне больно думать, что ее придется уничтожить, но так же больно думать, что я ее люблю. Остается лишь надеяться, что репетиции в костюмах помогли мне приготовиться к тому, что я должен сделать.

Скоро Се Тяньчэн доставил меня в Цзинань, но мой отсутствующий вид всех очень перепугал. Я ничего не говорила, отказывалась от еды, целыми днями сидела в комнате и смотрела в одну точку. Мама все время находилась рядом, боялась на шаг от меня отойти. Мы с ней жили не в той квартире, куда они с дядюшкой Линем собирались переехать после свадьбы, а у маминой сестры – наверное, мама понимала, что мне у дядюшки Линя не нравится. Поначалу он часто заходил меня проведать и под нажимом родни заводил разговоры о свадьбе. Но мама неизменно отказывала. Она твердо решила, что я сбежала из дома в знак протеста против их свадьбы, и не хотела подвергать меня новым потрясениям. Поэтому откладывала все разговоры о свадьбе до моего выздоровления. Скорее всего, дядюшка Линь понял, что даже после выздоровления от меня будут сплошные проблемы. У них случилась ссора, правда, не при мне, но мама несколько дней прорыдала, а дядюшка Линь с тех пор больше у нас не появлялся.

Мне будет нелегко. Быть может, это окажется самым трудным за все время, что я вырвался из зависимости от Панглосса, то есть за пятьсот лет. И удовольствия я от этой работы тоже не получу. Хотя она изуродовала мне лицо, пустив по земле осклабленным уродом на весь остаток моих дней, я не буду радоваться, что ее больше нет. Она – единственное, что я когда-либо любил, и я должен убить ее. Другого исхода нет. Я – Морган, Лорд Утренней Звезды. Не буду я рабом ничего живого или мертвого.

Мама не отходила от меня целых три месяца, и наконец я пошла на поправку. Говорила по-прежнему мало, но стала нормально есть, съедала все подчистую. Немного повеселела, по вечерам выходила прогуляться в садик у дома. Спустя еще какое-то время я почти полностью пришла в себя, и тогда мама повела меня подавать документы в новую школу.

Даже рабом любви.

В моей памяти на месте тех месяцев зияет пустота. Когда слушаю мамины рассказы, кажется, это было не со мной. Я совершенно не помню, как жила и что делала. Воспоминания начинаются только с мая, когда мы с мамой пошли в гости к дядюшке Линю.

Из журналов сэра Моргана.

Лорда Утренней Звезды.

Весна в том году запаздывала, целыми днями шли дожди, тепло наступило только в мае, и мы наконец попрощались со свитерами и кофтами. Мама надела новое платье. Фасон взяла из журнала: нежная жоржетовая ткань с коричневыми горошинами, рассыпанными по пыльно-зеленому фону, широкие, с напуском, рукава, собранные в манжеты на запястьях, от воротника отходят две ленты, из которых завязывается большой бант. Перед выходом мама долго провозилась с этим бантом, ей не нравилось, что он висит на груди, как увядший цветок, от этого она и сама выглядела уныло. Мама закрепила бант двумя булавками, но теперь он торчал колом. Она убрала булавки, перевязала бант, снова распустила, еще раз перевязала, наконец вздохнула и решила оставить как есть. Прическа ее тоже не вполне устраивала: волосы после химии лежали жестко и совсем не женственно, завитки воинственно топорщились на макушке. Но даже так мама все равно была очень красива.

Еще одна роза со стеблем из колючей проволоки и пергаментная записка. Они были пришпилены к холодильнику, когда Соня проснулась. Явно работа Дзена. Хотя, судя по пятнам крови на ковре и алым следам пальцев на стене, на этот раз он обошел не все ловушки.

Я тоже оделась в новое платье, все старые были мне малы. Раньше я слышала, что после прихода месячных девочки прекращают расти, но за зиму я порядочно вытянулась. Новое пышное платье из жесткого сукна в красно-черную клетку было нарочито нарядным и неудобным, надевать его следовало для других, смесовая ткань колола ноги даже сквозь шелковые колготки. Волосы я распустила и надела темно-красный ободок, получилось довольно мило. Мы с мамой словно готовились к торжественному выходу на сцену, и от этого выхода зависела наша судьба.

Соня достала записку и прочла, расшифровывая извилистый почерк, напоминавший одновременно каллиграфию и рисунки спирографа – секретный язык Притворщиков.

С фруктовой корзиной и набором укрепляющих витаминов мы пришли в гости к родителям дядюшки Линя. Открыла его мать, мы звонили заранее, поэтому она совершенно точно знала, что мы придем, но вид приняла крайне изумленный:

Морган предлагал встретиться на крыше «Эмпайр-Стейт-Билдинг».

Как романтично.

– И зачем было понапрасну мотаться, я же говорила, это ни к чему…

* * *

– Мы вас не разбудили? Наверное, вы прилегли после обеда? – улыбаясь, сказала мама. – Мы вышли сразу, как поели, но еще прогулялись тут немного, чтобы не тревожить ваш сон.

Смотровая площадка «Эмпайр-Стейт-Билдинг», самого знаменитого и когда-то самого высокого небоскреба в мире, официально была закрыта для публики. Но для существ, умеющих переступать расщелины воспринимаемой реальности, недостижимого не бывает.

Мать дядюшки Линя не стала продолжать этот обмен любезностями, на секунду замялась, но потом все же впустила нас.

На улицах ветер почти не ощущался, но на высоте ста двух этажей – дело совсем другое. Он цеплялся за одежду Сони, теребил ее, как назойливый ребенок; волосы ее развевались во все стороны. Даже учитывая щиты от ветра и защитные барьеры от самоубийц, чтобы не выбрасывались на Пятую авеню, силой стихий здесь нельзя было пренебречь.

Дядюшка Линь вышел из комнаты, кивнул нам, затем добавил к кивку слабую улыбку. Его отец мельком взглянул на нас с балкона и снова принялся кормить своих птиц. Мама отдала подарки матери дядюшки Линя, та даже не попыталась отказаться, просто поставила их на пол:

Морган ждал, балансируя на перилах, сцепив руки за спиной, глядя вниз на городские огни, похожие на отражения звезд в пруду. Его оперный плащ хлопал на ветру как знамя. Морган заговорил, не потрудившись даже оглянуться и проверить, что она здесь.

– У нас все есть, зачем было тратиться понапрасну?

– Я знал, что ты придешь. Ты все еще хочешь меня убить?

Дядюшка Линь налил нам по стакану воды, принес стул и сел в дальнем конце комнаты. Его мать расположилась чуть впереди, как будто собралась выступать от его имени. Мы с мамой сидели, утонув в подушках низенького дивана, оттуда казалось, что хозяева дома восседают на вершине горы.

– А чем еще заняться? В карты я не играю.

Мама задрала голову и, улыбаясь, сказала:

Морган захохотал и обернулся. Искривленная улыбка стала шире.

– А чувство юмора у тебя все-таки есть.

– Я привела Цзяци извиниться… Ребенок с детства избалованный, сбежала из дома, ни слова не сказав, а взрослые ее повсюду ищут. Наделала бед, бестолковая девочка… – Мама замолчала, но хозяева оставались совершенно безучастны, и она добавила: – Я до того извелась, что больше и думать ни о чем не могла, забыла о таком важном деле, и вы через меня пострадали…

– В некоторых вопросах. К тебе оно не относится.

Мать дядюшки Линя нахмурилась, словно ей пришлось заново погрузиться в эти неприятные воспоминания, открыла было рот, чтобы пристыдить нас, но сдержалась. Все-таки воспитанный человек, а была бы на ее месте какая-нибудь хабалка, давно бы осыпала нас бранью. Жаль, что воспитание не смягчает сердце. Из-за прекрасных манер ледяное лицо этой женщины казалось еще беспощаднее.

Он показал на колючее распятие у нее на шее.

Мама набралась смелости и сказала:

– Ты оказала мне честь. Я так понял, что тебе понравился мой маленький знак привязанности?

– Я очень виновата, что со свадьбой так вышло, но сейчас Цзяци поправилась…

Соня пожала плечами:

Мать дядюшки Линя махнула рукой и холодно проговорила:

– Я же его надела?

– Да что там, столько времени прошло, зачем ворошить старое?

Морган кивнул и снова стал смотреть на город.

Мама испуганно посмотрела на дядюшку Линя. Он тихо разглядывал не то свой тапок, не то пятнышко на полу и как будто отодвинулся еще дальше, словно этот разговор вовсе его не касается.

– Правда, он красив? – спросил он, поведя рукой. – Я имею в виду город. Понимаешь, он живой. Не так, как бывает живым человек. Скорее как одноклеточный организм или губка. Сотни, тысячи, миллионы людей едят, пьют, испражняются, совокупляются и умирают на такой маленькой площадке, что их разумы и жизненные силы соединяются на бессознательном уровне, образуя некую волну, не осознаваемую, но все же ощутимую. А может быть, лучше взять в качестве метафоры стадо скота. Ты видела когда-нибудь бег обезумевшего стада?

И тут я услышала свой громкий голос:

– Только в кино.

– Извините! Это я виновата!

– Это страшное зрелище, даже для таких созданий, как мы. Это природа, голая и бессмысленная. Вызвать паническое бегство может любая мелочь – иногда вообще ничего. Если скотина нервничает, то легчайшее изменение даже атмосферного давления может превратить безмятежных жующих коров в разъяренных безумных чудовищ. Последствия бывают разрушительны, как торнадо или землетрясения, и так же внезапны. Вот таков и этот город. Он всегда на грани панического бегства.

Все даже вздрогнули от неожиданности. Отец дядюшки Линя обернулся. Мать дядюшки Линя слабо вздохнула:

– Ты не сказал мне ничего такого, чего я не знала бы.

– Тут нет виноватых или правых, просто судьба распорядилась иначе. Не нужно больше спорить с судьбой. – Она договорила, и в комнате повисла тишина.

– Правда? Прошу прощения, я не хотел читать лекции. – Морган показал рукой в сторону Нижнего Ист-Сайда. – Вот сейчас пьяный отчим, разозленный отказом жены в сексе, душит ее трехлетнего сына. Тело он собирается сжечь в мусорной печи квартала, чтобы его не поймали.

Мама поняла, что дело ее проиграно, и бессильно откинулась на спинку дивана. Опустив голову, я увидела, как дрожат коричневые горошины на ее платье, – еще миг, и они со стуком покатятся по полу.

Морган соскочил с перил и подбежал к другому краю площадки, махнув рукой в сторону Сентрал-Парка.

Потом мы поднялись с дивана и стали прощаться. Дядюшка Линь сказал, что проводит нас. Я ждала маму во дворе, пока они с дядюшкой Линем стояли под козырьком подъезда и тихо прощались. Обменялись всего парой фраз, а небо уже потемнело, точно знало, чем кончится эта пьеса, и нетерпеливо опускало занавес, торопя финал. Я обернулась, мама спешила ко мне, ее зеленое платье вымокло в густых сумерках, очертания размылись; она приближалась, но силуэт с каждым шагом становился меньше, казалось, еще немного – и он совсем растает в небе. И само небо будто налилось горечью.

– Полиция до сих пор ищет тело полуторагодовалого ребенка туристов из Айовы, который якобы был похищен из коляски негром с безумными глазами. На самом деле ребенка забили до смерти родители и закопали в неглубокой могиле у себя на заднем дворе.

Но дядюшку Линя я видела хорошо, он стоял на месте и махал мне рукой. Я тоже ему махнула, особой привязанности между нами никогда не было, но мысль о том, что больше мы никогда не увидимся, все-таки немного огорчала. Мама была уже рядом, и дядюшка Линь скрылся в подъезде.

Повернувшись на пятке, как предсказывающий погоду шаман, Морган бросился в юго-западный угол.

– Идем, – сказала мама, по ее лицу катились слезы.

– Лысеющий пассивный гомосек (тайный), из влиятельных политиков, непринужденно болтает с мрачноватым красивым молодым человеком в тихом музыкальном клубе в Вест-Виллидж. Мрачноватый красивый молодой человек за последние три года изнасиловал восемь стареющих геев. Тела он разрубал на части, заворачивал в пластиковые мешки и выбрасывал на пустых хайвеях.

Мы молча шли к автобусной остановке. Поднялся ветер, и бант на мамином платье вдруг оживился, ленты заплясали языками пламени, взвились к маминому лицу. Мы встали у маршрутной таблички, люди вокруг удивленно нас разглядывали – для платьев и правда было еще рановато. Я дрожала от холода. Мамино платье было совсем тоненьким, но она даже не замечала, что мерзнет. Я тихо взяла ее повисшую руку. Пустая, голая ладонь, которая ничего не смогла удержать.

Морган снова повернулся, как стрелка компаса к северу.

Сердце у меня упало, я вдруг поняла, что вся любовь, отведенная маме в этой жизни, иссякла.

– В Гарлеме темная и вонючая однокомнатная квартира без света, воды, отопления, мебели, еды. В ней заперты восемь детей от девяти месяцев до семи лет, а их родители тем временем продают себя и друг друга за дозу крэка. – Он схватил платный бинокль на краю перил и завертел, как ребенок игрушку. От наслаждения даже на миг скрылись шрамы на его лице. – Господи, как я люблю этот город!

Я торопливо выдернула руку, захотелось убежать, и чем дальше от мамы, тем лучше, я была как преступник, который спешит скрыться с места преступления. Но ее безвольная слабая рука вдруг шевельнулась и из последних сил схватила меня за запястье. Едва не закричав, я испуганно вскинула голову.

Убей его, идиотка! Не торчи, как течная корова перед быком – распори ему глотку от уха до уха!

– Автобус приехал, – глядя куда-то перед собой, пробормотала мама и потащила меня в толпу.

Соня прикусила губу до крови. Голос Другой хлестал как бичи и скорпионы, но Соня отказывалась действовать. Столько лет она привыкала сопротивляться влиянию Другой, что это сопротивление стало автоматической реакцией.

* * *

Действительно, дядюшку Линя я больше не встречала, но некоторые новости о нем до меня доходили: вскоре он женился, невеста работала учительницей музыки в начальной школе, на другой год у них родился сын. Как все и предсказывали, карьера дядюшки Линя складывалась успешно, в конце концов он дослужился до начальника департамента образования. Люди, приносившие маме эти новости, невольно вздыхали: если бы ты тогда за него вышла… Но мама отвечала: увы, судьба распорядилась иначе. Слова матери дядюшки Линя крепко засели в ее голове и казались ей вполне разумным объяснением.

– Ты встревожена, дитя. Что-нибудь случилось?

Потом мама еще однажды встречалась с дядюшкой Линем, ходила к нему на поклон, чтобы похлопотать за племянницу, которую нужно было устроить в университет. Все те годы мы с мамой жили у тети. Тетя была маминой старшей сестрой, она вышла замуж за военного и переехала в Цзинань через два года после мамы. Из всей семьи только они вдвоем и смогли осесть в городе, так что тетин дом стал для нас единственным пристанищем. Тетина дочь была на два года старше меня, лицо ее покрывала россыпь прыщей, особых талантов за ней не водилось, и все свои силы она отдавала учебе, но училась все равно неважно. За неимением другого выхода тетя упросила маму использовать былую дружбу с дядюшкой Линем. Мама согласилась.

Морган вернулся на площадку и смотрел на Соню. Здоровый глаз казался озабоченным, но внимание Сони привлек его увечный близнец. Уже давно Соня перестала определять мысли и эмоции других лишь по простейшим внешним признакам, но в разум Моргана ей проникнуть было трудно – его умение ставить псионическую защиту было не хуже, чем у нее самой.

Они пошли к дядюшке Линю вдвоем, принесли ему свиток с каллиграфией известного мастера и две бутылки красного бордо. Мама не стала подбирать специальный наряд, надела простой костюм, в котором ходила на работу, перед выходом пригладила взлохмаченные волосы. Ради встречи с ним она больше не считала нужным наряжаться в платье не по сезону. После они с тетей еще несколько дней обсуждали дядюшку Линя. Тетя была недовольна, что он корчит из себя большого чиновника, но маму это не смутило, зато она удивлялась его полноте: отрастил себе живот, как у Будды Майтрейи, сам на себя не похож. Мама так смаковала эти подробности, словно ее утешало, что в дядюшке Лине нашелся какой-то изъян.

Она начала быстро стареть. Заметив это, испугалась и побежала в салон на татуаж бровей и век. Дома поняла свою ошибку, но снова и снова подходила к зеркалу, пытаясь оправдать себя и успокоить:

– Почему ты хотел встретиться со мной здесь?

– Я уже не девушка, за красотой давно не гонюсь, просто хочется выглядеть немного энергичней.

– Хотел продолжить наш вчерашний разговор, дорогая. И чтобы на этот раз нас не стали так грубо прерывать.

Чтобы густо-черные брови и глаза не так выделялись на лице, ей приходилось каждый день краситься. Вечером она смывала макияж, и ее лицо становилось тусклым и желтым, как мутное бронзовое зеркало, только выбитые иголкой жирные линии издалека бросались в глаза, наводя страх на всех, кто их видел.

– Между нами ничего не изменилось, Морган. Я тебя убью, что бы там ни было.

– Если так, почему ты меня не убиваешь прямо сейчас?

Пару дней мама погрустила, но потом краска постепенно вылиняла, впиталась в кожу, мама привыкла к своему отражению и перестала краситься. А скоро принялась уговаривать сделать татуаж тетю и приятельниц на работе. Она поступала так от чистого сердца, а вовсе не из желания затянуть их в свою яму. Тетя в конце концов согласилась, результат, естественно, был удручающий, но маму она не винила, а спустя какое-то время тоже привыкла.

– Я... я просто сейчас не в настроении.

В те годы татуаж был кошмарным поветрием среди немолодых женщин – предпринимая обреченные попытки улучшить себя, жертвы тешили себя иллюзией, будто шагают в ногу со временем. Они не знали, что уже оступились и летят в пропасть, что время навсегда оставило их позади. Черные линии становились клеймом, которое выбила на их лице ушедшая молодость, эти женщины напоминали просроченные векселя, которые никогда уже не попадут в обращение.

Морган прищелкнул языком:

– Ну, брось, дитя. Не оскорбляй меня такой неумелой ложью. Пусть ты злая девочка, но ты не глупая. У тебя рациональный ум, я в этом не сомневаюсь. Наверняка ты остановила руку, потому что поняла: твоя вендетта лишилась смысла?

Но мама не теряла аппетита к жизни, в автобусе сражалась за удобное место, на рынке выбирала самую свежую зелень, у телевизора комментировала судьбы героев сериала… Больше всего они с тетей любили смотреть и обсуждать конкурсы талантов.

Соня полыхнула на него сердитым взглядом, но отвернулась от вида его мертвого глаза.

– Вот увидишь, я права, пятый номер отсеется, она недотягивает до остальных, совсем другой уровень. – Мама проворно лущила грецкие орехи, в этом мастерстве ей не было равных, маме удавалось достать ядрышко даже из самых неудобных уголков, при этом скорлупа оставалась почти целой.

– И почему ты решил, что можешь читать мои мысли?

– Удивительно, как ее с таким голосом вообще пустили на сцену. – Из-за плохих зубов тетя не могла есть орехи и налегала на засахаренные фрукты. Она знала, что от них толстеют, но мама постоянно грызла то орехи, то семечки, и тете тоже хотелось занять чем-нибудь свой рот.

– Отец знает свое дитя – даже такое талантливое, как ты. Между нами есть течение – разве ты его не чувствуешь? У нас с тобой симпатическая связь, такая, какой не было у меня ни с одним моим порождением. Мы – правая и левая рука, волна и берег, иньи янь.Мы одно – ты и я.

– Наверняка по блату.

– Я совсем не такая, как ты!

– А что толку, все равно блат за нее не выйдет и не споет. Голосок дрожит, сама без конца моргает. Я в первый же ее выход поняла, что не потянет.

– Ты пьешь кровь живых существ?

– Следующим наверняка отправят девятый номер.

– Да.

– Либо девятый, либо тринадцатый, оба слабоваты.

– Тебе случалось получать удовольствие от чужой боли и страданий?

– Ай, Цзяци, садись, посмотри с нами.

– Я...

Старшую школу я выбрала с общежитием. В шестнадцать лет у меня случился первый секс – раньше, чем у остальных одноклассниц, но мне тем не менее казалось, что это произошло слишком поздно.

– Будь правдива!

– Да, но они этого заслуживали...

Тот мальчик был на пару лет старше, он провалил выпускные экзамены, взял себе дополнительный год для подготовки и снимал квартиру неподалеку от школы, чтобы не тратить время на транспорт. Окна в его квартире выходили на север, их всегда закрывали плотные шторы – он прятался от света, солнце делало его вялым и сонливым. Квартирка была узенькая, как кувшин, он целыми днями мариновался в темноте, желание сочилось из его тела и оседало на коже бледным пушком.

– Считаешь ли ты людей слепыми невежественными овцами, увлекающими с собой в пропасть все творение в безумном стремлении к самоуничтожению?

Я толкала закрытую дверь, разувалась у порога и тихо входила. На цыпочках перешагивала через разбросанные учебники и грязные футболки, стараясь не наступить на упаковки из-под лапши быстрого приготовления, выеденные половинки арбуза с торчащими из них ложками и две его единственные игрушки: головоломку с девятью кольцами, за которую он хватался, когда не мог решить задачку, и зачитанную до дыр мангу – на страницах с завернутыми уголками красовались голые большегрудые девушки, помогавшие ему утилизировать избыток сил.

– Не всех...

Я тихо подходила сзади, закрывала ему глаза и вырывала ручку у него из пальцев.

– Ты в точности такая, как я! Единственная разница – ты все еще цепляешься за свою призрачную человечность! Ты зачем-то вбила себе в голову, что людей надо жалеть и им завидовать, а не использовать их. Зачем тебе держаться идеалов, которые давно отбросила большая часть людей? Наш род не создает Зло – человечество делает это само. Мы, энкиду,и другие расы Притворщиков лишь манипулируем злодеяниями людей ради собственной пользы. Не мы придумали концентрационные лагеря нацистов или русский ГУЛАГ, поля смерти красных кхмеров или сербские лагеря изнасилований – но дураками мы были бы, если бы пренебрегли таким богатым источником... питания.

– Ты как будто не знаешь! Я и так ничего не успеваю, нет времени! – ревел он, опрокидывая меня на кровать, тут же стягивал шорты и наваливался сверху. На самом деле это была даже не кровать, а пружинный матрас, застеленный постельным бельем. Он так и не снял с матраса пластиковую пленку, простыня постоянно соскальзывала, и пленка липла к потной спине.

– Я никогда ни к чему такому не имела отношения...

Мне было очень хорошо, но моя радость по большей части носила умозрительный характер. То есть я знала, что должна испытывать радость, потому что секс – это очень важно. Гораздо важнее, чем прогулки по магазинам, чтение и учеба. Только во время секса я не чувствовала, что зря теряю время и растрачиваю молодость на пустяки. Я выходила из мрачной комнаты на улицу, ветерок трепал мою пожеванную юбку, измятые ноги мало-помалу собирались вместе, и я чувствовала себя полной до краев.

– Правда? Тогда почему ты предпочитаешь проводить время в городских трущобах? Это ведь не только для маскировки. Разве ты не чувствуешь прихода каждый раз, когда рыщешь по гетто – и чем более криминальному, тем сильнее приход? Не чувствуешь ли ты себя живее, бодрее,когда охотишься в самых мрачных районах города? Конечно, ты себе говоришь, что охотишься там, где легче всего найти дичь. Но ведь это же еще не все? Далеко не все.

Скоро мне опротивели выходные, не хотелось возвращаться домой, я боялась увидеть маму. Ее лицо уже пошло бурыми пятнышками, живот выпирал, она могла подойти ко мне с лифчиком в руке и спросить:

Он был прав. Она сама себе не хотела в этом признаваться, но сейчас отрицать не могла. Он будто бы знал ее – знал так, как никто другой. Эта близость и тревожила, и... возбуждала.

– Будешь еще носить? Смотрю, лежит у тебя в шкафу, ты даже пару раз не надела.

– Ты знаешь, каково быть одинокой, Соня? – Голос Моргана был тихим, но донельзя личным, будто они стояли у лесного озера на вершине небоскреба. – Ты знаешь, каково это – быть окруженной другими, но испытывать болезненное, страшное одиночество? Не боишься ли ты однажды исчезнуть в той пустоте, что держит твое сердце?

– Он мне мал, – отвечала я.

– Да.

– Ничего, я переставлю крючки, станет впору. Так ты будешь носить или я заберу?

Голос ее был так тих, что она даже не знала, произнесла ли она это слово вслух. Наверное, нет.

– Почему ты не купишь себе по размеру, они ведь недорогие?

– Ничего ты не знаешь об одиночестве, – прошипел Морган голосом вдруг жестким и ржавым. – Даже представления не имеешь, что значит быть одиноким столетие или два! Стоять вне потока времени и видеть, как те, кого ты называл друзьями, конфидентами, любимыми, вянут и погибают, как осенние листья, знать, что сколько бы ни было у тебя слуг и наложниц, в конце концов ты останешься один. А самое страшное – когда наконец поймешь, что у тебя нет равных. Никто никогда не удовлетворит по-настоящему твою нужду, не бросит вызов твоим ожиданиям, не поймет, что тобой движет.

– Жалко, что лежит бесхозный, а под кофтой все равно не видно.

Люди, которых манит к нашему роду, – куда как мало стоящие спутники. Их тянет наша нечеловечность – чудовищность, если хочешь. Они любят нас за то, чем мы не являемся, а не за нашу истинную сущность. Даже самый талантливый и преданный ренфилд лишь немногим лучше комнатной собачки. Ты его переживешь и в свое время забудешь. Как может быть иначе?

Мама надевала лифчики только на выход, а дома обходилась без них. И ее обвисшая грудь свободно болталась под майкой, терлась о грубую ткань, но мама этого как будто не замечала.

Года сливаются в столетия, и тебе надоедает все и вся. Ничего не бывает нового, нет невиданного зрелища, нет неизведанного действия. И если не отвлекаться и не стимулировать себя, тобой овладеет Ennui. Вмешательство в дела людей – это сильный стимул, но и он в конце концов приедается. Вот почему я столько времени и сил затратил, пытаясь создать свою породу вампиров. Желание сделать своих потомков правителями Земли двигало мною, и это я не отрицаю. Но самое главное было чем-то занять себя, поставить себе новые задачи.

– Как хочешь, – ответила я.

Она радостно унесла лифчик к себе. На следующий день под облегающей трикотажной кофтой виднелись две глубокие борозды, пояс и бретельки лифчика впивались в кожу, разрезая мамину спину на кусочки.

Конечно, это был страшный провал – в основном из-за твоего вмешательства. За прошедшие годы я понял, что планы у меня были глупые, наверное, даже опасные. На создание Аниз и Фелл ушел более слабый материал, чем на тебя, но они показали себя сильнее, чем я даже мог себе представить. И вот что заставило меня задуматься: почему я окружаю себя низшими? Так поступают все вампиры – от естественного страха перед теми, кто сильнее. В сообществе вампиров есть только две ступени: хозяин и раб. Не быть одним – значит быть другим, и мы стараемся гарантировать, что наши порождения будут слугами. Мы редко заражаем тех, кто проявляет признаки внутренней силы, разума и честолюбия, которые в свое время могут привести владельца в Нобли. Чтобы вампир проявил волю и заявил претензии на место в иерархии, он должен разорвать путы своего Создателя. Мало кто из нас согласен заплатить за прекращение одиночества прекращением существования.

Мое тело только начало раскрываться, впереди меня ждала бесконечная череда занятий любовью, а мама любовью уже отзанималась, и ее наглухо закрытое тело превратилось в заброшенный сад. Иногда я задумывалась, что после тридцати шести лет у мамы не было ни одного мужчины, не было секса, и эта мысль меня ужасала. Мне даже казалось, что я лишила ее права быть женщиной, что пользуюсь наслаждениями, которые положены ей. Тогда же я вспомнила, что мои первые эротические фантазии были связаны с папой и в детстве я страстно мечтала выгнать маму и занять ее место.

– Ты же не убил Панглосса.

Я мягко убеждала ее найти себе мужчину, обещала, что не буду возражать. Но маму такие разговоры только тревожили, она спрашивала: боишься, что придется за мной ухаживать, когда состарюсь? Она не могла понять мои мотивы. А я просто хотела вернуть в ее жизнь мужчину. Иногда мне даже приходили преступные мысли: хорошо бы у мамы закрутилось что-нибудь с тетиным мужем. Но дядя никакого интереса к маме не проявлял, наверное, она слишком напоминала ему тетю. Они и правда становились все больше похожи. Летом, в самую жару, садились рядышком за стол и уписывали лапшу, а когда поднимали дряблые руки, из-под одинаковых хлопковых маек под мышками виднелись волосы, напоминавшие клочки серой ваты. Ели они одинаково быстро, на носах у обеих выступали мелкие капельки пота. Одна брала кастрюлю и подкладывала лапшу в чашку себе и сестре, они понимали друг друга без слов, им даже не нужно было спрашивать, сколько положить добавки. После еды наступало время дневного сна, и если одна из сестер отправлялась мыть посуду, вторая ждала ее на кровати. Они боялись застудить суставы кондиционером и обмахивались веерами, зажигали спираль от комаров, ложились на циновки и засыпали за разговорами. Они превращались в сиамских близнецов, вместе ходили за продуктами, вместе платили за электричество. Конечно, случались у них и ссоры, но наутро все забывалось.

Морган на миг замолчал. На его лице ничего нельзя было прочесть.

Впрочем, тетиному мужу очень нравилось, что мама столько времени проводит с его женой, это развязывало ему руки, он мог приходить с банкетов как угодно поздно, и тетя его не отчитывала. Дядя был директором на государственном предприятии, под его началом работало несколько сотен человек, нраву он был крутого, в плохом настроении мог сорваться и на мою маму. Выпив немного, становился невыносим, говорил, что без него мы все окажемся на улице и передохнем от голода. В те годы дела на его предприятии пошли в гору, дядя возомнил о себе невесть что, и характер у него совсем испортился. Завел себе любовницу, а когда тетя узнала, просто съехал из дома. Тетя рвала и метала, но поделать ничего не могла – как-никак он содержал всю нашу семью.

– Панглосса не надо было убивать. Когда пришло время, он признал мое превосходство. Он отказался от власти надо мной за право продолжать существование. Я повторю снова: наше общество – общество хозяев и рабов. Вот почему за все пятьсот лет с тех пор, как я вырвал у него вожжи, Панглосс так и не смог мне реально повредить.

Во время этих событий мама и познакомилась с Лао Ци. Он не был дядиным водителем, только халтурил для него в свободное время, а так возил грузы для другой компании, и график часто позволял ему подрабатывать. Дядя переехал к любовнице, а чтобы о переезде не узнали на предприятии, отправил за вещами Лао Ци. Тетя к тому времени уже дымилась от злости, начала орать на Лао Ци, швырять в него дядиными вещами. К счастью, мама вовремя подоспела на помощь, и Лао Ци благополучно убрался. Потом она снесла ему вниз все дядины вещи, даже вспотела от натуги. В благодарность Лао Ци пригласил ее посидеть в соседнем ресторанчике. Рассказал, что его жена пять лет назад умерла от рака, сын толком не учился и после средней школы пошел искать работу, устроился консультантом в магазин электроники, но тратит все равно больше, чем получает, и вечно просит у Лао Ци денег. Дома мама пересказала это тете и вздохнула, что Лао Ци тоже несладко приходится одному. Но тетя была наслышана об этом Лао Ци от дяди, говорили, он вылетел с работы на междугородней линии, потому что был нечист на руку и присвоил себе казенные деньги. Тетя предостерегла маму: держись от него подальше.

– Может быть, потому, что он тебя любил.

Морган рассмеялся лающим невеселым смехом.

Обычно мама слушалась сестру. Но не в этот раз. Тетя всю жизнь кичилась своим удачным замужеством и любила покритиковать чужие браки, никакие мужчины, кроме собственного мужа, не могли ей угодить. Но теперь в ее жизни наступили перемены, а мама начала тайком жаловаться на тетю, мол, сама в мужчинах не разбирается, а туда же, рвется давать советы. Я заметила в маме подобострастие перед сильными: она безусловно принимала покровительство людей счастливых и успешных, но стоило такому человеку попасть в беду, и ее преданность исчезала без следа. С другой стороны, она должна была позаботиться о своем положении. Тете отошла бы какая-то часть имущества после развода, но трудно сказать, смогла бы она и дальше помогать нам, лишившись стабильного источника дохода.

– Его последние слова были о тебе.

Тайком от тети мама еще два раза встретилась с Лао Ци. Но следующие несколько недель, когда я приезжала на выходные, она больше никуда не ходила и сама о нем не заговаривала. На мой вопрос коротко ответила, что они больше не общаются.

Морган не удивился, но принял это как должное.

– Ты еще маленькая, тебе этого не понять.

– Значит, он умер?

Мамина жизнь снова стала как болотная вода, и мало-помалу к ней вернулась преданность тете.

– Тот Панглосс, которого ты знал, больше не существует.

В очередную субботу я отправилась на поиски Лао Ци. Я помнила, в каком он живет дворе, но точный адрес дома не знала. Благо во дворе стоял белый микроавтобус, я уселась на крыльцо рядом и стала ждать. Пригрелась на солнце, опустила голову на колени и скоро уснула. Проснувшись, увидела, что какой-то мужчина возит тряпкой по микроавтобусу, подошла и встала у него за спиной. Обернувшись, он едва не подпрыгнул от испуга. Я тоже испугалась, его крепкий мужской запах вызвал во мне необъяснимый страх.

Морган пожал плечами.

Мы встречались всего однажды, и в тот раз он показался мне симпатичнее – наверное, я стояла дальше и толком его не рассмотрела. А теперь увидела его лицо – россыпь неприятных черных родинок, беспокойные глаза, спрятанные под опухшими веками. Светло-желтую рубашку поло Лао Ци заправлял в широкие брюки, и пряжка ремня величиной со спичечный коробок сияла сдобным золотым светом.

– Он меня больше не интересует. Меня интересуешь ты. В тебе я нашел силу, которой нет ни у кого из моего рода. В тебе есть свежесть, витальность, которая меня невероятно воодушевляет. Может быть, меня вдохновляет твоя невозможная молодость – по меркам энкиду.Но когда я смотрю на тебя, когда я с тобой, у меня такое чувство, что мир пересоздан заново, а я – его завоеватель.

– Мы с твоей мамой друг другу не подходим. – Лао Ци вынул мокрую тряпку из ведра, побрызгал водой на стекло, отжал тряпку и снова взялся протирать кузов.

– К чему ты клонишь?

– Почему?

– Только к тому, что у меня было много невест – но мне еще предстоит избрать себе королеву. – Морган протянул руку к мигающим огням, уходящим во все стороны за горизонт. – Мы можем править миром и людей, и вампиров – ты и я. С твоим иммунитетом к серебру и дневному свету мы будем непобедимы. Каждый Нобль будет вынужден присягнуть нам на верность и склониться перед нашей волей. Нам не будет преград. Мы будем править вечно.

– Ей нужен надежный мужчина для брака.

–Почему это ты решил, что я соглашусь?

– А вы не хотите жениться?

– Сначала надо присмотреться друг к другу, попробовать, а иначе как поймешь, твой это человек или нет? – Он улыбнулся: – Ты не думай, я знаю, что у нее на уме. Пока личико смазливое, торопится найти себе мужика, чтобы содержал до самой старости, разве не так?

– Я не решал. Но что тебе еще делать?

– Я буду сама ее содержать, когда начну зарабатывать. Об этом не беспокойтесь.

– Я могу тебя убить.

– А чего мне беспокоиться? Это она беспокоится. – Лао Ци бросил тряпку в ведро, вытер ладони о брюки и достал из кармана сигареты. – Мама тебя прислала?

– Она не знает, что я здесь.

Лао Ци выпустил колечко дыма и прищурился, глядя на меня: