Я посмотрела в угол, где у меня висело большое зеркало. А я? Как я на самом деле выгляжу?

– Не думаю, что я должен тебе это рассказывать, Джульет, правда. – Он похлопал по кузову фургона и отошел в сторону. – Ладно, скоро увидимся, пока, – крикнул он, когда машина тронулась с места.

Я отбросила поверья, что вампиры терпеть не могут зеркала, как бабьи сказки, выдумку невежд, вроде той, что вампиры не могут ступить на освященную землю. Может быть, это я оказалась невеждой.

Только перед рассветом я собралась с духом встать перед зеркалом. Меня страшило то, что могло взглянуть на меня оттуда, но любопытство пересилило. Хотя мое отражение не предстало передо мной старой каргой, меня окружал еле заметный ореол красноватого цвета. Сильнее всего он был возле головы и плеч, я была похожа на солнечную корону во время затмения. Мое отражение улыбнулось мне из зеркала. Я поднесла руку к губам, но мой двойник этого не сделал. Из губ той женщины высунулся длинный острый язык, как у кошки.

Проезжая по узкой улице, Джульет увидела, как Зейна высунулась из окна с вытаращенными от удивления глазами. Она с трудом переборола себя, ей хотелось остановиться посреди дороги, подъехать к ее дому, просто чтобы обняться с ней, почувствовать, что ее кто-то искренне любит. Улыбнуться ей и сказать: «Ты представляешь, что он вытворяет?»

– Нет!

Она надеялась, что в Соловьином Доме станет уютнее, когда она привезет туда детские вещи, но, даже когда они рассеялись по комнатам, все равно они казались чужими, инородными – пластиковые куклы, Лего и Дупло сразу потерялись, маскарадные костюмы выглядели слишком грубыми. В таком старинном доме были бы уместными более качественные вещи, например, плетеная корзина, а не хилая икейская картонка. Там, дома – в Лондоне, у всех были такие же игрушки в их тесных квартирах. Там, в Лондоне, все и всё были одинаковыми.

Я стукнула по зеркалу так, что оно завертелось, и попятилась, глядя, как в зеркале мелькают отражения комнаты. Оно остановилось обратной стороной ко мне, и я его так оставила.

* * *

* * *

– Айла, пожалуйста, кушай. Через пять минут надо уезжать.

Жилярди пришел ко мне примерно через неделю после нашей встречи у герра Эзеля.

– Но я не хочу «Чириос». Я ненавижу «Чириос». Я хочу батончики «Уитабикс».

Я приняла его в гостиной и, когда мы попробовали образец вина нашего заведения, провела к себе. У него с собой был черный саквояж, какой носят врачи. Он не привлек моего внимания, поскольку мои клиенты часто пользовались реквизитом.

– Ты всегда говорила, что ненавидишь «Уитабикс». Поэтому я и купила «Чириос» в честь первого школьного дня.

Когда мы остались одни, я извинилась и скрылась за ширмой переодеться. Ему я предложила устраиваться как дома; он вежливо кивнул, небрежно оглядывая комнату. Его взгляд да миг задержался на повернутом к стене зеркале, потом перешел к кровати. Я попыталась завязать разговор, чтобы поддеть его причуду.

– Они слишком сладкие. Меня от них тошнит. Да, по-настоящему тошнит, мамочка. Потому что они слишком сладкие.

– Итак, герр Жилярди, что вам больше всего нравится?

– Ох. Слишком сладкие. Сядь.

– Нравится? – Он будто отвлекся от каких-то мыслей.

– О’кей, Санди. Айла, тебе нужно хоть что-нибудь съесть. День впереди длинный и тяжелый. Подумай сама, сможешь ли ты играть с твоими новыми подружками, если у тебя будет громко урчать живот.

– Ja, что бы вы хотели, чтобы я вам сделала? Или что бы вы хотели сделать мне? Не стесняйтесь, Mein Herr, что бы вы ни сказали, это меня вряд ли шокирует.

– Мой… Ж-живот не б-будет урчать, мамочка… – Айла громко зарыдала. – Н-не г-говори так!

– Понимаю. – Кажется, он не до конца в это поверил. – Фрейлейн Блау...

– Ох, доченька… – Джульет торопливо бросилась к девочке вдоль длинного стола. – Айла, миленькая, извини, я сказала глупость – Санди, не маши рукой, ты опрокинешь – НЕ НАДО, Санди! – Ох, сынок, мама нечаянно крикнула на тебя – о боже, Мэтт!..

Наступило неловкое молчание.

– Соня.

– Глупая мамочка, – сказала Айла. – Ты уехала от папы. Его тут нет.

– М-м-м, хорошо. Соня. Я бы хотел, чтобы вы ничего мне не делал и.

Она вытерла нос великоватым красным свитшотом с эмблемой школы – дубом на белом поле. Джульет вздохнула.

Я вышла из-за ширмы.

Хрупкая Айла не походила на первоклассницу, ей бы ходить в детский сад вместе с Санди.

– Вы в этом уверены, герр Жилярди?

– Вы увидитесь с ним на следующей неделе. Он свозит вас куда-нибудь.

Он стоял около кровати, все еще полностью одетый, и черный саквояж был открыт. Жилярди открыл рот, чтобы ответвить, но оттуда не донеслось ни звука. Моя рабочая одежда часто так действовала на клиентов.

– Почему нам надо так долго ждать? Мамочка, пожалуйста, давай съездим домой в эти выходные!

– К сожалению, не получится, доченька.

– Потому что ты увезла оттуда все наши вещи? Я могу спать на полу, честное слово, – сказала Айла, широко раскрыв глаза.

Я была одета в черный замшевый корсет, который поднимал и разводил мне груди. Ноги у меня были в черных нейлоновых чулках со швами позади, и держались эти чулки на черном кружевном поясе с подвязками. Я пошла к нему медленно, чтобы не оступиться на высоких каблуках. Очки я не сняла. Большинство моих клиентов не возражали против того, что моих глаз не видно. Те, кто настаивал, чтобы я сняла очки, второй раз не приходили.

– Доченька, мы не можем там ночевать. – Джульет отгрызла заусенец, оторвав его от ногтя. На его месте выступила крошечная капелька крови и сверкнула в луче солнца, глядевшего в окно. Она вытерла палец об уже загрязнившиеся джинсы. – Просто… сейчас там у папы поселились жильцы. Так что он встретится с вами где-нибудь по дороге в Лондон, и вы с ним весело проведете день.

– Лилит! – Это был вскрик узнавания и отвержения.

– Что?

– Хотю играть в кукольный домик.

Я не успела ему сказать, что может называть меня как хочет, когда Жилярди сунул руку в саквояж и выдернул серебряную фляжку.

– Нет, Санди. Кушай тост.

– Verdamt Nosferatu! – выкрикнул он и плеснул мне в лицо.

– Не хотю тост. Хотю «Чириос».

Я отшатнулась, сплюнув теплую воду. Косметика вся поплыла.

– О господи! Би! Доченька! Ты готова? Мы должны выехать через пять минут! Айла, лапушка, хочешь еще тост?

– МА, Я НЕ ХОЧУ ТОСТ! – закричала Айла так громко, что даже захрипела. Потом наступила тишина, и слова эхом отскочили от стен столовой. Айла встала и зашагала к двери, стараясь, чтобы ее ноги как можно громче топали по массивному деревянному полу. Джульет выглянула в сад. Там были заметны плоды ее утренних трудов. Надо будет купить какие-нибудь недорогие луковичные. Еще она наведет порядок в сарае. Посмотрит, не остался ли в земле картофель. Потом надо будет сходить в библиотеку и завести на девочек карточки. Купить изоленту, батарейки, новые грабли. И лампочки. Проверить электрический щиток – кажется, там неисправны четыре автомата. Позвонить Онор. Позвонить матери Мэтта. Купить побольше носочков.

Развивая успех, Жилярди выхватил большое серебряное распятие и ткнул его мне в лоб, сбив темные очки. Я потеряла равновесие и упала на крестец.

Санди все еще сидел за столом, размазывая мюсли по столешнице.

– Все хорошо, малыш? – Она ласково погладила его по непослушным льняным кудрям. Он кивнул, не очень понимая вопрос.

Прижав руки к глазам, я крепко зажмурилась. До меня едва доносились латинские слова молитвы Господу, которую читал Жилярди. И я была слишком оглушена, чтобы заметить, отваливается ли у меня кожа с черепа.

– Хотю слезть, – сообщил он, соскользнул со стула и выбежал в коридор, крича: – Айла! Айла?

Меня раскрыли! Меня определили как чудовище, и я погибну как чудовище – только это и было важно. Я подумала о родителях Дениз: как им будет больно узнать, что на самом деле случилось с их дочерью.

Из всех детей только Санди безропотно адаптировался к жизни в Соловьином Доме. Казалось, он не замечал отсутствия отца. Джульет купила ему красные резиновые сапожки, и ему нравилось возиться в саду, смотреть, как она подрезала кусты, подвязывала растения, сажала в землю семена. Он любил забираться в Заросли, не боялся ни мышей в гостиной, ни постоянных дождей, ни одиночества в пустом доме, населенном, как казалось Джульет, призраками, которые постоянно наблюдали за ними.

Мне на плечи легли руки.

Нам всем надо брать пример с Санди, подумала Джульет и посмотрела на часы.

– Уже восемь двадцать! – закричала она. – Эй! В машину! Живо!

– Простите меня, простите, bitte! Вы, наверное, приняли меня за сумасшедшего старика, nicht wahr? Как мне объяснить, почему я сделал такую жестокую и безумную вещь... – Он вытащил из кармана аккуратно отглаженный платок и стал вытирать мне лицо. – Пожалуйста, фрейлейн, простите. Простите, если я вас напугал. Вы не ушиблись? Дайте-ка я посмотрю...

К ее удивлению, на лестнице послышался топот, и появилась Айла, раскрасневшаяся и сердитая, а за ней Би, тоже хмурая, босиком, одетая в новую школьную форму. Ее стройная шея и маленькое смуглое лицо с черной кудрявой шевелюрой торчали из синего свитшота, мешковато смотревшегося на ее тоненькой фигурке. Новые нейлоновые брюки, тоже синие, были ей длинноваты. Она остановилась возле лестницы рядом с Айлой, сжимавшей в руке ранец.

Я отняла руки от лица, и к своему удивлению – и к удивлению Жилярди – разревелась. Это было в первый раз после смерти Джо Лента.

У Джульет сжалось сердце.

– Я действительно носферату. Вы не ошиблись.

– Доченьки, вы выглядите замечательно. На вас приятно посмотреть.

– Nein. – Он говорил тихо и утешительно. Его рука тронула мой лоб – с невредимой кожей – и успокаивающе погладила. – Вы не из Проклятых, дитя мое. Простите меня, что я подумал такую глупость.

Глубоко внутри у меня загорелась искра гнева.

Би наморщила нос и потерла лицо – знак того, что она старается не заплакать. Она натянула на ноги черные кроссовки.

– Да что ты знаешь обо мне, старик?

Я попыталась вырваться, он не отпускал, и тогда я обнажила клыки. Он коротко ахнул на вдохе, но не отшатнулся.

– Замолчи, ма. Я похожа на тетку из паспортного контроля.

– Позвольте мне увидеть ваши глаза.

Я подчинилась. Даже тусклый свет моей комнаты резал глаза.

Айла смерила взглядом сестру и захлопала в ладоши:

– Давно ли вы в таком состоянии?

– Нет, нет, ты похожа на того дядьку из экологической полиции, который спас морскую свинку и отдал в приют для животных. Ой, они там миленькие, помнишь шиншилл, у них двести тысяч волосков на одном квадратном дюйме, помнишь?

– С семидесятого года. Может быть, с шестьдесят девятого.

– Заткнись.

– Энни сказала, что в школе у Би никто из девочек не носит брюки. – Энни была внучкой миссис Бидл, и Айла очень прислушивалась к ее мнению. – Они ВСЕ ходят в юбках. Я сказала Би, а она не хочет меня слушать.

– Unmuglich! – Жилярди был поражен не меньше Пан-глосса. Он промокнул мне глаза и велел высморкаться. – Вы – нечто очень редкое, фрейлейн Блау. Может быть, нечто такое, чего никогда раньше не случалось. Он протянул мне очки, которые я с благодарностью надела. – Но вы смущены, не так ли? И вы не хотите быть носферату? Может быть, мы тогда выработаем некоторое соглашение, ja? – Старик покачался на каблуках, улыбаясь. – Как бы вы отнеслись к идее переехать ко мне?

– Сейчас никто не носит юбки. Это гендерная фигня. Заткнись, Айла, о’кей?

– Айла, милая, садись в машину. Ты уже опаздываешь. У Би занятия начнутся позже.

* * *

– Я не понимаю, почему я не могу остаться дома, блин.

Герр Жилярди выкупил у фрау Зобель мой контракт и быстро устроил меня у себя дома, изменив мою жизнь если и не к лучшему, то навсегда.

– Потому что мне надо, чтобы ты поехала со мной в Годстоу. Ты познакомишься там с одним человеком.

– С кем?

Он был достаточно богат, чтобы быть независимым. Состояние Жилярди происходило от цепи браков между мелкими итальянскими принцами и перворожденными дочерьми швейцарских ростовщиков. Фамильное поместье находилось на берегу Женевского озера, далеко от городской суеты и любопытных соседей.

– Моим старым другом.

В замке была приличная частная библиотека, посвященная фантастике, хотя система хранения, принятая у Жилярди, любого педанта довела бы до инсульта. Инкунабулы в кожаных переплетах стояли между дешевыми книгами в бумажных обложках, а второразрядные брошюры бывали засунуты между редкими фолиантами.

– Ну я не понимаю…

Меня окружали беллетристические отражения моего пунктика. Жилярди дал мне свободу читать все, что я захочу, но не стал ничего рекомендовать.

Я перерыла несчетное число томов в поисках информации, пусть как угодно искаженной, которая пролила бы свет на мое состояние. В моем распоряжении были «Орландо Фуриозо» Ариосто, «Гаргантюа» Рабле, «Замок Отранто» Уолпола, «Ватек» Бекфорда, «Удольфские таинства» Рэдклифф, «Там, внизу» Гюисманса, даже печально знаменитый «Молот ведьм». Ничего, кроме полной неудовлетворенности, я в них не нашла. В литературе не были описаны такие типы, как Панглосс или Морган – или я. Варни Раймера был грошовым пугалом, а Дракула Строкера – жалкой сексуальной фантазией викторианского века.

– Быстро в машину! Всем! Или я начну ругаться! Живо! – закричала Джульет. Дети вытаращили на нее глаза – две дочки в новой школьной форме, Санди в красных резиновых сапожках. Все трое стояли на солнце возле дома и выглядели совсем как дети из музыкальной семьи Траппов.

Я пролистала работы Полидори, По, Ле Фану, Уайльда, Мейчера, Ходжсона, Лавкрафта, еще десятков других, и ничего не нашла. Все сведения, которые удавалось извлечь из этой трясины, были неизбежно противоречивыми. И только через шесть недель после моего переселения он наконец дал мне книгу.

– Непривычно, когда мама кричит, правда? – сказала Айла, словно Джульет не было рядом с ними. – Она становится такой ужасной.

Жилярди сидел на террасе, глядя на тучи. Озеро потемнело и рябило. Когда над Женевским озером проносятся бури, они красноречиво свидетельствуют о мощи природы. Жилярди любил на них смотреть.

– Да, прям трагедия. – Би равнодушно кивнула и уткнулась в свой телефон.

– Вы знаете, дорогая, что именно на берегу этого озера, глядя на бурю, Мэри Шелли впервые задумала «Франкенштейна»?

Он не отрывал взгляда от чернеющих туч, держа в руке бокал бренди.

Глава 15

Я не ответила. Я уже научилась распознавать его риторические вопросы.

– Я посижу в машине, – заявила Би, склонившись над телефоном, когда Джульет въезжала на парковку на Хай-стрит в Годстоу.

– Итак, вы не нашли того, что искали? – Он отвел глаза от туч и внимательно посмотрел на меня. – Может быть, это вам несколько поможет.

– Нет, – отрезала Джульет, сдвинула на лоб темные очки и схватила бабушкину старую плетеную авоську, которую нашла в кухонном шкафу. – Ты пойдешь со мной.

Он взял с ближайшего стола тоненький томик в твердой обложке и подал мне.

Книга называлась «Die Rasse Vorgabe». «Раса Притворщиков». Именно об этой книге говорил Баллах на вечеринке у Эзеля. Книга, которая погубила репутацию Жилярди, сбросив его на уровень фон Дэникена, Черчворда и Берлитца. Она стала моей библией, откровением, на котором я построила свой мир.

Она протерла глаза, чувствуя себя слегка обезумевшей или пьяной. С пяти утра она была на ногах и работала в саду. Санди кричал и плакал минут десять в своем новом детском садике, а потом она просто бросила его, оставила на попечение вроде бы приятной женщины по имени Джанет, которую Джульет прежде ни разу не видела, но надеялась, что она не детоубийца. Айла же, что, пожалуй, еще больше терзало материнское сердце, безропотно пошла в класс. Она крепко обняла Би, прижалась к ней, как утопающий к спасательному кругу. А от поцелуя Джульет увернулась.

Люди настойчиво определяют реальность по собственным стандартам. Они слабо для этого приспособлены, поскольку избирательно глухи и на один глаз слепы. Люди – существа с ненасытной потребностью упорядочивать окружающую их вселенную, но они требуют, чтобы открывающиеся в этой вселенной новые факты соответствовали людским представлениям и рассуждениям. Все должно оставаться как есть.

– Пока, доченька, я надеюсь, что ты…

Айла отвернулась от нее.

Притворщики обитают в расщелинах людского восприятия реальности. Нетренированный взгляд не заметит в них ничего, достойного внимания: нищие, проститутки, калеки, безымянные незнакомцы. Лица ничем не примечательны, поведение скромное. Не такие фигуры, которые привлекают внимание. Вот почему Жилярди называет их Притворщиками: они притворяются людьми, прячут свою демоническую инаковость за маской тщательно проработанной обыденности.

– Мой папа подарил мне эти заколки… – сообщила она мисс Фрейзер возле двери классной комнаты. – Он живет в Лондоне. Я увижусь с ним через неделю. Он заберет меня из школы.

Только обученному глазу открыта их звериная сущность, аура, заполненная грозной энергией.

Кто-то из родителей уставился на Джульет так, словно она трехголовое чудовище…

Жилярди верил, что человечество обладает генетической способностью к телекинезу, телепатии, ясновидению и прочему, что называется «шестое чувство». Эры цивилизации и хитрости Притворщиков привели к постепенному угасанию этих псионических сил – экстрасенсорного эквивалента аппендикса. Жилярди был убежден, что у него есть ключ к пробуждению таких дремлющих возможностей в любом человеке, будь то университетский профессор или дворник.

Согласно Жилярди, Притворщики описаны в людских мифах и легендах, только они искажены до неузнаваемости: вампиры, вервольфы, инкубы и суккубы, огры, ундины и демоны, которых слишком долго перечислять. Они избегают обнаружения, прячась на открытом месте. У различных их видов есть лишь две общие черты: они сходят за людей, и они на людей охотятся.

– Пошли, – сказала Джульет и, открыв дверцу, ждала, когда Би вылезет из машины. Обняла дочку, такую взрослую в новой форме. – Пора тебе познакомиться с важным человеком.

Через пять лет после свершившегося факта я наконец узнала, как воспроизводятся вампиры – или то, что люди называют вампирами.

Не укус вампира заражает жертву. Трансформацию запускает слюна – или, в некоторых случаях, сперма. Когда жертва погибает, в трупе происходят радикальные физические и генетические изменения, он подготавливается к приему нового хозяина. Когда трансмутация заканчивается, в хозяина вселяется мелкий демон, но это еще далеко не конец процесса.

– Хелло, Джульет, – Фредерик Паскаль посмотрел на нее поверх узких очков и аккуратно положил на стол авторучку. – А! Это, должно быть, Беатрис. Доброе утро, деточка! Enchante. – Он медленно встал и поцеловал руки сначала Джульет, потом Би.

Переход из духовной плоскости в материальный мир весьма травматичен. Новорожденный вампир входит в тело хозяина без личности и прошлого. Единственное, что у него есть – первобытные инстинкты. В качестве шаблона новый монстр использует то что, у него под рукой: мозг жертвы. Это бывает и хорошо, и плохо – в зависимости от того, давно ли жертва погибла.

– Привет, – неловко ответила она.

Если хозяин умер только что – то есть два или три дня назад, то формирующийся вампир в основном напоминает обычного человека, обладающего воспоминаниями и разумом. Но если воскрешение запоздало надолго, то восстает насмешка над человеком, существо с почти погибшим мозгом. Эти выходцы с того света становятся идиотами расы вампиров. Люди их называют гулями или зомби. Их куда больше, чем обычных вампиров, но идиотизм быстро приводит их к неизбежному разрушению. Многие из них настолько лишены разума, что не прячутся днем и погибают окончательно, сожженные солнцем.

– Простите, что мы до сих пор не навестили вас, – сказала Джульет, обнимая его. – Я не знала точно, когда вы вернетесь.

Истинные вампиры, обладающие властью – как вымышленный граф Дракула или его аналог в реальном мире, сэр Морган, – редки. Даже воскресшие в идеальных условиях вампиры рождаются с несовершенным мозгом. У них уходят десятилетия на освоение собственных возможностей. Почти все они погибают – кто от руки людей, кто от соперников-хищников, кто по собственному невежеству – намного раньше, чем наберут опыта и заявят себя Ноблями – то есть представителями правящего класса вампиров.

– Мы вернулись домой четыре дня назад. И я тоже ужасно терзался, что не нанес вам визит. Тут все была какая-то суета: за шесть недель жизни во Франции я совершенно разучился управлять бизнесом. Джордж говорит, что на будущий год мы больше трех недель не осилим. Джордж практичнее, чем я, как ты понимаешь.

– Джордж? О, конечно.

Нобли горды и надменны. Они не боятся, что их обнаружат, они выставляют свои способности напоказ, часто таким образом, чтобы привлечь к себе внимание. Они умеют управлять чужим разумом, их мощь и жизненная сила огромны, они практикуют некоторые виды астральной проекции и они практически бессмертны – по человеческим меркам.

– Мой партнер. Он утверждает, что вы знакомы.

Самая интересная разница между Ноблями и их желторотыми младшими братьями состоит в том, что Нобли питаются не только кровью. На самом деле они даже предпочитают пировать на людских эмоциях, и чем темнее эмоции, тем лучше. Нобли умеют искусно вызывать в людях самые черные аспекты их природы, культивировать их, создавая изысканные букеты. Жилярди утверждал, что Нобли скрытно участвовали в организации нацистских лагерей смерти и сталинских чисток.

– Не уверена, – ответила Джульет. Старик пристально смотрел на нее; что-то в его взгляде нервировало ее. Она улыбнулась. – Как приятно оказаться здесь снова. Тут вообще ничего не изменилось.

Легко понять, почему коллеги относились к Жилярди как к паршивой овце. Если бы не мой опыт, я бы бросила эту книгу как бред сумасшедшего. Жилярди говорил, что ключ к открытию Реального Мира – это древний гримуар под названием «Aegrisomnia», или, в вольном переводе, «Сны горячечного ума».

Я спросила, нельзя ли мне увидеть этот фолиант тайной мудрости, все еще не уверенная, не псих ли этот Жилярди.

Фредерик кивнул:

– Это чудеснейшая книга, «Aegrisomnia», – сказал он, отпирая стенд. – Я ее нашел, когда изучал фольклор по вампирам. Потрясающе интересно. Вскоре после того, как я ее первый раз прочел, я обнаружил, что умею... умею видеть. Это было десять лет назад. Тогда я был хозяином нашего маленького сборища. Когда прибыл герр доктор Панглосс... – Жилярди замолчал, потом поднял на меня глаза. – Мне сказали, что у меня случилось нечто вроде обморока. Я не многое помню. Но после этого доктор Панглосс не посещал наши собрания около десяти лет. Тогда я и начал работу над своей книгой.

«Aegrisomnia» – это был большой, довольно неуклюже переплетенный том с металлическими оковками и узорной застежкой. Книга была похожа на дневник средневекового подростка. Текст был на латыни, хотя некоторые пассажи, кажется, были написаны по-гречески. В него были включены алхимические таблицы, колдовские схемы и значки, которые Жилярди назвал формулами неевклидовой геометрии. Каждая страница была покрыта своим узором, который на первый взгляд напоминал детские спиральные рисунки. Приглядевшись, я рассмотрела слова, спрятанные среди эзотерических штрихов.

– Дорогое дитя. Ты тоже не изменилась. Нет, не протестуй. Ты как была, так и осталась невинной девой с картин прерафаэлитов – в огромном и скверном мире. Да-да, не спорь. – Он обвел взглядом ее растрепанные волосы, грязные, испачканные глиной и кровью джинсы, которые она не успела переодеть, застиранную клетчатую рубашку. Но Джульет все равно была польщена, впервые за долгое время. – Это так, моя дорогая, сейчас ты еще красивее, чем была в двадцать лет. – Он протянул руку под стол, и от этого давно забытого жеста у Джульет сжалось сердце. – Беатрис, – сказал он.

Хотя латынь у меня заржавела так, что можно было бы челюсть вывихнуть, одну строку я смогла прочесть: «Приветствую. Ты обрел то, что было потеряно».

– Да? – Би посмотрела на него.

В переводе «потаенного текста» мне пришлось положиться на Жилярди. Этот текст описывал привычки различных рас Притворщиков.

– Ты можешь посмотреть для меня на эти штуковины?

– Ну, вообще-то, я ничего не понимаю в старинных вещах… – торопливо ответила Би.

Здесь приводились описания матриархального устройства у варгров, особенности репродуктивного цикла инкубов и суккубов, вопросы диеты у огров. Жилярди был убежден, что «Aegrisomnia» – это Розеттский камень для изучения Реального Мира. В теории, после соприкосновения с ее мудростью у читателя открывается «внутреннее зрение», и он может проникнуть взглядом занавес и увидеть Реальный Мир. К сожалению, попытки Жилярди доказать существование Реального Мира были катастрофически неудачными. Почти все набранные на скорую руку посвященные ничего, кроме бессмысленных каракулей, не видели. Последний из них стал вопить и не переставал, пока ему не ввели транквилизаторы. После этого Жилярди держал драгоценный том забытой мудрости под замком.

– Понимаешь, – уверенно сказала Джульет. – Ты блестяще разбираешься.

Когда я признала его своим ментором, Жилярди описал схему нашего взаимодействия. Он предоставляет мне кров и документы, а я разрешаю ему наблюдать за моей эволюцией в Нобля.

– Это предметы для кукольного домика, Би. Твоя мама знает, что я собирал их много лет. У некоторых, правда, не та величина или форма. Но Джульет сказала мне по телефону, что ты тоже любишь кукольный домик и у тебя прекрасный глаз. Я так рад, что домик вернулся в Соловьиный Дом. Поройся в этом ящике и возьми все, что, на твой взгляд, годится для домика, хорошо?

Жилярди говорил, что я – флуктуация, выродок даже по меркам Притворщиков. Я – свидетельство вмешательства человека в цикл воспроизводства вампиров. Естественный ход вещей нарушила человеческая технология. Морган бросил меня умирать в канаве – и мне по всем правилам полагалось умереть, – но мне в жилы влили новую кровь, растворившую, хотя и не полностью нейтрализовавшую поразивший мое тело вирус. Демон оказался в живом хозяине, а не в куске мертвой плоти. То есть совершенно необычная ситуация. Поскольку я так и не умерла, и мой мозг был в отличном рабочем состоянии – или почти, – я развивалась в Нобля, «царя вампиров» с неслыханной быстротой. Жилярди был захвачен перспективой наблюдения за этим развитием. Я стану доказательством, что он – не выживший из ума старик.

В его голосе прозвучала решимость, и он отдал девочке ящик.

И еще у него были на меня другие, не столь академические планы. Он всю жизнь провел, погруженный в романтику исследователя оккультных явлений. Ему грезилась роль профессора Ван Хельсинга, выслеживающего бич человечества и вгоняющего на заре кол ему в сердце. Но он был слишком слаб и стар для таких героических деяний. Только много позже я поняла, сколь безрассудно храбрым было его нападение на меня у фрау Зобель. Жилярди вошел ко мне в комнату, идя на верную смерть, но решительно настроенный сыграть роль бесстрашного охотника на вампиров. Сейчас ему предоставлялся шанс испытать опасность и приключения опосредованно, через свою ученицу.

– Конечно, – промямлила она без энтузиазма, но Джульет заметила с удивлением, как сверкнули глаза дочки, когда она заглянула в ящик.

Я ни за что не должна была ему это позволять. Это было отчаянно храбро и глупо – ни он, ни я понятия не имели, какие могут быть последствия. Но я тогда верила Жилярди как человеку мудрому, который знает, что делает, и если он хочет меня загипнотизировать, чтобы говорить с заключенным во мне демоном... и вообще, кто я такая, чтобы ему советовать?

– Большое спасибо, деточка. Я признателен тебе за помощь.

– Скажите, сколько мы вам должны, Фредерик.

Погрузить меня в транс он смог достаточно быстро. Чувство было такое, будто я соскальзываю в глотку огромного зверя. Меня окружала красная тьма; какая-то часть сознания впала в панику, когда я почувствовала, как от меня ускользает контроль над собственным телом. До меня дошло, что все это было большой ошибкой, но в этот момент я могла только свалиться. Кажется, я слышала, как что-то смеется. Сознание я обрела через тридцать секунд после этого.

Старик махнул рукой:

Он настойчиво повторял, что я ни в чем не виновата. Что я абсолютно не отвечаю за то, что случилось. Может быть, он и прав, и это была не я. Но руки были мои. В пожилые годы кости так хрупки, так легко ломаются – а сломанные руки заживают совсем не так быстро, как когда-то. И мне жаль, очень, очень жаль. Где бы ты ни был, прости меня. Прости нас.

– Это мой подарок. Я в долгу у вашей бабушки по многим причинам. Когда-нибудь я объясню, почему и как. Но пока помолчу, уж простите.

* * *

С этих пор Другая стала моей постоянной спутницей. Она присутствовала всегда. Сперва она была слишком слаба, чтобы о себе заявить, кроме как в моменты крайнего стресса, как было при убийстве Джо Лента. Много лет она была моей молчаливой, паразитической напарницей, питавшейся от эмоций, излучаемых моими клиентами. Теперь она стала моим нематериальным сиамским близнецом, мы срослись на уровне продолговатого мозга, и я уже не могла делать вид, что ее не существует. Я не могла предсказать ее поведение, хуже того – не могла надежно его контролировать.

Лавка «Паскаль & Co.» на Хай-стрит была узкой и длинной. Уличный шум затихал по мере удаления от двери. В первой комнате продавались ювелирные изделия, на выстланных бархатом лотках лежали украшения, которые носили в мочках ушей, на пальцах и шее люди, которые давно умерли. Джульет когда-то гадала, кто это был. Во второй комнате на полках стояли книги с золотым тиснением. Рядом были выложены гравюры и офорты, их можно было листать и смотреть; на стойке были выставлены старинные зонтики и трости. В глубине магазина виднелась массивная и темная викторианская и георгианская мебель: «Антиквариат, подлинники, не подделка», гласила реклама в витрине.

* * *

Первый мой выход как охотницы за вампирами произошел во Франкфурте, поскольку Жилярди решил, что разумно будет не поднимать переполох вблизи своего дома.

В пригожую погоду Фредерик выносил на улицу перед лавкой плетеные кресла, перевернутые плетеные корзинки и собачью миску. Сам он сидел в первой комнатке за своей конторкой с гроссбухом и кассовым аппаратом, и за тридцать лет существования лавки в ней ничего не изменилось. Фредерик обладал хорошим вкусом, был честным и осмотрительным и благодаря этому заработал себе неплохую репутацию не только среди местных жителей. Лондонские дилеры заглядывали в его лавку по дороге на уик-энд, чтобы взглянуть на новые поступления или посоветоваться.

Здесь располагалось гетто, пока нацисты его не уничтожили. Потом его бомбили союзники, да так, что остались одни подвалы. Дома после войны отстроили, но душа района так и не вернулась. Новые жилые дома быстро ветшали, превращая квартал в трущобу. Здесь столько было отчаяния, пропитавшего воздух, что такая полужизнь еще лет тридцать продержится. Вот это его, наверное, и привлекло.

Фредерик жил в Годстоу с 80-х. Уроженец маленького городка в Бретани, он перебрался в этот забытый богом уголок, повинуясь своему капризу, потому что, по его словам, он любил Англию. Он стал одним из ближайших друзей Грэнди – а в конце концов одним из немногих, с кем она не спорила и не ссорилась.

Алистер Маклин

Когда-то Джульет провела много счастливых минут и даже часов, прыгая вокруг лавки и в крошечном, мощенном камнем садике за домом, и знала это место как свои пять пальцев. Всякий раз, заходя внутрь лавки, она находила там еще что-нибудь чудесное, что ей ужасно хотелось купить. Нежно-голубой дорожный набор с крошечными хрустальными флаконами для духов и розовой воды, кольдкремом и тальком. Набор фотографических пластинок с викторианским маскарадом. Крошечное издание «Истории Англии» Джейн Остин размером со спичечный коробок и, конечно, мебель для кукольного домика.

Дьявольский микроб

Он был новенький, за ушами еще держалась могильная земля. У него не было опыта Притворщика, он даже основы забывал – например, дышал не все время. Это свойственно недавно воскресшим: многие из них страдают значительным повреждением мозга. Этот не был слишком уж похож на зомби, но и до победителей конкурса интеллектуалов ему тоже было далеко.

Скорее всего, не в Соловьином Доме, а в этой лавке, где Фредерик рассказывал ей об искусстве рококо, или о викторианских камеях, или о посуде от Кларисс Клифф, полюбила Джульет старинные вещи. И именно в этой лавке она, капризный подросток с длинными волосами и в широкой юбке, услышала от Фредерика, что идти вместе с толпой удобно и хорошо, но в конце концов оказывается, что лучше всего идти своим собственным путем. Он, как и Грэнди, учил ее доверять своей интуиции, своему глазу. Без его уроков она, пожалуй, ни за что бы не нашла на блошином рынке в Оксфордшире рисунок Милле, не устроилась бы работать в «Даунис» без всякого опыта работы в аукционных домах.

Фредерик повернулся, луч вечернего солнца, отразившийся в зеркале проезжавшего автомобиля, на секунду осветил его лицо, и Джульет увидела в первый раз морщины вокруг его глаз, обвисшую кожу. Снова обратила внимание, как он медленно ходит.

Я наблюдала за изгоем с интересом и отвращением. Никогда раньше я не видала выходца с того света. Морган ушел от этого создания дальше, чем хомо сапиенс от хомо эректус. Человеческий взгляд увидел бы только изможденного наркомана, босого, без рубашки, дрожащего на крыльце заброшенного дома. Уличный бродяга, невидимый из-за нищеты. Надолго ли? А я – долго ли бродила среди мертвых?

– Мы приятно провели лето. Две недели жили в Париже, потом в Бретани, в Динаре. Видели твоих родителей.

– Да, они говорили мне. – Джульет позвенела ключами в кармане. – Папа сказал, что вы беспокоились, не совершила ли я ужасную ошибку, перебравшись сюда.

Его губы чуть-чуть раздвинулись в удивленной улыбке.

– Я говорил вовсе не так; это либо твой отец преувеличил, либо ты сама.

– Так вы не отрицаете этого, месье Паскаль, – засмеялась она.

– Отрицаю. – Фредерик накрыл ее руку своей. – Ах, моя дорогая, как приятно видеть тебя после стольких лет. Я очень рад. Я часто вспоминал тебя и думал, как вы там устроились. Все нормально или ты уже сожалеешь, что тебе в руки попала эта роскошь?

Выходец напялил тело белого мужчины между тридцатью и сорока. Тонкие руки обхватили впалую тощую грудь, и она не поднималась и не опускалась. Из одежды – слишком свободные штаны, подхваченные куском веревки, и старая шинель цвета дыма. Посторонний наблюдатель отнес бы его дрожь за счет холода, но я знала ее природу. Это был наркоман, но искал он не героин.

– О. Ну все это было чуточку странно. – Она помолчала и неуверенно добавила: – Я не хочу ныть…

– Пожалуйста. Ты можешь поплакать мне в жилетку. Я думаю, что ты имеешь на это право.

– Ну… – Джульет посмотрела на свои руки. – Мы приехали сюда в начале школьных каникул, не зная тут никого. Мы долго обустраивались, играли в настольные игры. Это было ужасно… – Она кашлянула. – Дети выпали из своей привычной среды. Они явно были… э-э… травмированы переездом и крахом нашего брака.

Она вспомнила, как Айла однажды отказалась есть на ланч макароны, убежала под проливным дождем в Заросли и кричала оттуда: «Я хочу, чтобы ты поняла, как я ненавижу тебя и что мне не нужны твои жуткие макароны!»

– Вообще, теперь все наши вещи здесь, а дом мы изучили внутри и снаружи, сад тоже. Так что все о’кей. Но – мне снились сны о том, как они слетают с катушек. И все время шел дождь. Знаешь, в моем детстве и дождей-то тут почти не было.

Жилярди с отвращением наморщил нос:

– Просто у тебя память избирательная. Я вот помню, как тут все время лили дожди. Это Англия. Атлантика рядом. Я помню, как вы с Эвом устраивали в доме невесть что, когда не могли выйти на улицу, а твоя бабушка не знала, чем вас занять.

– О!

– Mein Gutt, даже сюда слышна эта вонь!

– Память всегда обманчива, моя милая.

Я кивнула, не отрывая от него глаз.

Она хмуро кивнула:

– Может быть, просто бродяга. Здесь их полно, спят в предназначенных на снос домах и на грудах мусора в переулках. – Я сунула руку в карман пальто, погладила серебряный клинок, который Жилярди подарил мне в Женеве в предвкушении нашей первой добычи. – Стойте в стороне, verstadt? От греха подальше.

– Ох, вы правы. Я думала, что приеду в деревенскую идиллию, но, конечно, получилось все не так. Неплохо, в общем-то, но не так, как я мечтала. – Она грустно улыбнулась. – Кроме того, у нас маловато мебели, а сад превратился в настоящие джунгли. Пока что мы просто привыкали к Соловьиному. Детям было тяжеловато. Санди нормально приспособился, ему два года. Айла ужасно грустит. А Би… – Джульет понизила голос. – Мне кажется, Соловьиный – как раз то, что ей нужно. Но я знаю, что она не говорит мне многих вещей. Вообще, детям тут предстоит еще ко многому привыкнуть.

Жилярди ничего не сказал, но мы оба посмотрели на его руку, еще висящую на перевязи.

– К огромному количеству вещей. Я потрясен твоей храбростью, с которой ты справляешься с проблемами. Вот уж не ожидал – молодец!

Я перешла улицу, чувствуя, что на меня смотрят с двух сторон. Про себя я молилась, чтобы старик не попытался вмешаться. Если с ним что-нибудь случится... Я отогнала эти мысли: я шла в битву и должна была сосредоточиться на своей добыче... на противнике.

Ах, как приятно быть искренней! Джульет улыбнулась в добрые глаза Фредерика и поставила локти на стол.

Когда я подошла, выходец выпрямился, глаза его голодно блеснули. Я заговорила с ним по-немецки:

– Знаете, иногда я просыпаюсь утром, слышу шум дождя, понимаю, что надо прожить и чем-то заполнить еще один день, и удивляюсь всему, что я натворила.

– Что-то у тебя плохой вид, приятель.

– Твои дети что, не играют в игры?

Нежить кивнул. Он все еще не дышал. Плохая маскировка: это создание явно не знало законов сверхъестественного отбора.

– Не очень. Им нужен wi-fi, – Джульет пожала плечами, стыдясь за своих лондонских детей, которые скорее будут сидеть дома вместо того, чтобы бегать на улице, ловить бабочек, рвать цветы. – Вот я и говорю, если они привыкнут к здешней жизни… – Джульет оглянулась на звук голосов. Би болтала с каким-то незнакомым человеком в конце лавки. Слышался ее смех.

– Могу помочь, если у тебя есть, чем платить. Как, есть?

Выходец сунул в карман бледную руку и вытащил хрустящие дойчмарки. Следуя смутным воспоминаниям предыдущего существования, он обирал свои жертвы после высасывания. Что значат деньги, он не имел понятия, для него они служили отличной приманкой.

– Они обязательно привыкнут. Только нужно время.

Я улыбнулась и кивнула в сторону ближайшего переулка. Выходец пошел за мной, будто потек – неразличимыми движениями.

– Да. Но мне хочется как-то заставить их понять одну вещь. Что я сделала это для них, не только для меня.

Как только мы оказались в пустом переулке, выходец зашипел, зрачки его вдруг расширились, заполнив глаза. Он ожидал, что я с криком попытаюсь удрать. Я же улыбнулась и показала ему клыки не хуже, чем у него. Рычание, наполнявшее его грудь, сменилось сконфуженным хныканьем. Такого раньше не было, и он не знал, что делать дальше.

– Правда?

Она слегка задумалась.

– Иди ко мне, мой мальчик.

– Я надеюсь на это. Я считала, что делала это ради них. Будучи матерью, ты постепенно перестаешь понимать, что лучше для них и что лучше для тебя. Начинает казаться, что это одно и то же.

Бродяга попытался сбежать. Я захватила в горсть его грязные волосы и дернула его обратно в переулок. Раздался рвущийся звук, и у меня в руке оказался пук слипшихся волос и кусок кровоточащего скальпа. Выходец рухнул среди переполненных мусорных баков, спугнув стаю крыс. Одну из них – вихляющийся комок меха и зубов – он швырнул в меня. Я отбила ее в сторону взмахом руки. Нежить кинулся на меня, визжа, как свисток чайника. Обломанные ногти полоснули меня по лицу, оставив кровавые траншеи. Я отшатнулась, инстинктивно попыталась закрыть лицо локтем.

– Не все матери так считают, Джульет.

Бродяга схватил меня за руку и попытался сбить с ног. Я бросилась вперед, прижав его к холодной кирпичной стене. Прижатые животами друг к другу среди куч мусора, мы были похожи на любовников-изгоев, совокупляющихся в грязи. Локтем левой руки я упиралась снизу в подбородок бродяги, удерживая его клыки подальше от моего лица. От этой твари воняло запекшейся кровью и высохшими испражнениями.

– Что ж, пожалуй, я не образцовая мать. Но я чувствовала, что, вернувшись сюда, я сделаю так… все станет лучше. Вы наверняка меня поймете. Все дело в доме. Знаете? Я выхожу утром в сад с чашкой кофе, вижу бабочек и стрекоз над клумбами, вечерами слушаю пение птиц в кронах деревьев, и у меня оттаивает душа. Тут свободно дышится. Так что я поступила правильно. А дети нашли мои старые маскарадные костюмы, старые книжки; в солнечные дни они часами играют в саду. Они обосновались в Голубятне. – Джульет говорила и кивала сама себе, а Фредерик смотрел на нее. – Одно время я даже думала, что это с моей стороны эгоизм и проявление слабости. Я так испугалась, Фредерик. – Она помолчала. – Все переменилось, когда я решила приехать сюда. Но знаете что? Я чувствую себя так, словно я вернулась домой. И для детей, по-моему, это правильное место. Странно, но я знаю, что это так.

Он жалобно завыл, увидев нож – лезвие было похоже на застывший серебряный огонь. Я почувствовала, что скалюсь в усмешке.

– Здесь и вправду твой дом, – тихо подтвердил он, но в его глазах была печаль. – Как бы то ни было, но это так.

Джульет колебалась, пытаясь понять его.

Клинок вошел легко, проколов кожу и мышцы как гнилую скатерть. Он попал между пятым и шестым ребром и пробил сердце, как игла пробивает оболочку детского шарика.

– Да…

– А как ты сама-то? Ты рассказала мне о них, но не о себе.

Выходец завыл и забился пойманной рыбой, но не проявлял никаких признаков умирания. Впервые после начала драки испугавшись, я еще три раза пырнула его в грудь. Ноль эффекта. Очевидно, старые легенды насчет пронзания сердца вампира оказались ненадежными. Я стала тыкать ножом в каждый орган, о котором могла вспомнить – сначала с клиническим спокойствием, потом, когда поняла, что устаю, – с возрастающей яростью. Другая смеялась надо мной, пока я пыряла сопротивляющегося выходца. Смеялась над моим невежеством.

– У меня все нормально. Мне грустно. Им всем грустно. Но это приходит волнами. Знаете, когда слушаешь песню о любви. Или крутишь головой и смотришь на электропроводку, я чувствую себя подавленно. Все взаимосвязано. – Она сцепила пальцы. – Пожалуй, я не жалею, что рассталась с Мэттом. Мне просто грустно. Грустно, что у нас ничего не получилось. Я слышу, как другие пары любят друг друга, по радио, по телику, в Фейсбуке, и мне хочется рыдать от жалости к себе. Разве это не слабость? А потом я злюсь на себя за то, что не смогла поставить себя так, чтобы он уважал меня. За все эти годы. – Она посмотрела на Фредерика, машинально крутя в пальцах прядь волос. – Я потеряла себя как личность в данный момент. Я растеряна. И от этого мне грустно.

Фредерик накрыл ее руку своей. Би о чем-то спорила с незнакомцем в дальнем конце лавки громким от восторга голосом.

Да не переживай ты так, в конце концов, для тебя это первый раз. А первый раз всегда получается грязно и неуклюже. Зато появляется вкус к продолжению.

– Нет! – услышала Джульет. – Он никогда так не говорил.

–Убирайся к чертям из моей головы!

– Извиняюсь за бестактность, – сказал Фредерик. – Но ты можешь себе позволить в финансовом плане жить здесь? Твои родители беспокоятся…

Нож погрузился в шею бродяги, перерезав спинной мозг.

– Да, слава богу, мне выдали плату за шесть месяцев, но мне надо как можно скорее начать поиски работы.

Вопли прекратились, будто выдернули из розетки шнур проигрывателя. Глаза бродяги ушли в орбиты, втянутые усыхающими глазными нервами. Я с отвращением отступила, и эта тварь свалилась, конечности скрючились, как ноги мертвого паука. Я быстро отодвинулась, зажав нос рукой и дыша через рот. Не помогло.

– Этот дом требует внимания.

– Mein Gutt...

– Внимания! Когда Грэнди оставила мне Соловьиный Дом, он был, вероятно, в лучшем состоянии, чем сейчас. Он абсолютно сжирает деньги… – Она провела ладонью по лбу. – Просто ужасно.

Это был Жилярди. Он стоял у входа в переулок, глядя на быстро разлагающийся труп. Тело распухло и почернело, голова стала похожа на клапан перекачанной шины.

Пришли поквартальный счет за газ и счет за ремонт освещения на кухне и за странно подключенную электрику. Она купила новую садовую мебель, потому что старая сгнила. Она не сомневалась, что у Лидди и Неда стояли на террасе дорогие и добротные дубовые стол и стулья, но она купила по каталогу «Аргос» пластиковый стол и четыре стула мутно-зеленого цвета, загадочно обозначенного как «зеленый барбадос».

– И давно вы...

– На днях я починила водостоки изолентой. Специальной, темно-зеленой.

– Как только он закричал. Я боялся... О Господи!

– Это весьма впечатляет.

Лицо Жилярди стало цвета овсяной каши. Труп лопнул, испустив клуб газа. Жилярди стошнило посредине фразы. Я взяла его за локоть здоровой руки и быстро вывела на улицу.

– Да. Но я хочу, чтобы все было как надо, – сказала Джульет. – Я не хочу пластиковую мебель и изоленту. Но потом я сказала себе, что это мой дом и что мне не надо беспокоиться об этой чепухе, что я буду жить там еще годы и годы.

Жилярди был потрясен. Фантазии охоты на вампиров, которые он лелеял с юности, были полны приключений и опасностей, но там не было ни вони разложения, ни вкуса блевотины.

– Ну совершенно правильно. Теперь о другом: у меня есть комод, очень неплохой, и каркас кровати, если тебе нужна новая кровать. Есть два кресла и стулья к обеденному столу, еще софа. Может, ты окажешь мне огромную услугу и возьмешь все это в Соловьиный? Я вздохну с облегчением, сбыв эту мебель с рук. – Он вырвал листок из блокнота и протянул ей: – Вот тут все. Джордж привезет мебель завтра. Хорошо?

Я поглядела на свои руки. Они дрожали, но не от страха.

– Джордж?

Появляется вкус к продолжению...

– Мой бойфренд. Я уже говорил.

– Вы ранены. – Я поняла, что Жилярди обращается ко мне. – Надо посмотреть эти порезы у вас на лице.

Мы остановились под одним из немногих еще действующих уличных фонарей осмотреть мои раны.

Джульет протерла глаза.

– Извините, да, конечно.

– Порезы? – ответила я рассеянно. – Какие порезы?

Остались только четыре тонкие красные линии, и они быстро бледнели.

– У меня стало ужасно плохо со слухом. Гляди-ка, он уже тут. Джордж!.. А-а, я вижу, он разговаривает с Би. Джордж! – позвал он. – Иди сюда и познакомься с Джульет, внучкой Стеллы, как тебе известно.

* * *

Из тени появился угловатый, нескладный мужчина старше Джульет лишь на несколько лет. Его рыжеватые, подернутые сединой волосы были коротко подстрижены, серые как кремень глаза обрамлены густыми черными ресницами. Они поглядели друг на друга.

После Франкфурта Жилярди потерял интерес к охоте на вампиров. Я – нет. Накопившаяся масса ненависти и неудовлетворенности у меня в груди удовлетворялась охотой. Я хотела видеть, как вытекает у меня меж пальцев не-жизнь Моргана, но пока что была готова удовлетвориться и более мелкой дичью.

– Привет, – сказала Джульет. – Мне кажется, что мы где-то уже встречались. Может быть такое?

Я уговорила себя, что это выпускной клапан, который позволит мне держать Другую под контролем, и к тому же я оказываю услугу обществу. Идиотка. Я это делала, потому что от этого тащилась.

Я ездила по всей Европе – даже наведывалась в Чехословакию, Югославию и Польшу, а Жилярди оставался дома и заполнял тетрадки информацией о вскармливании вампиров и уходе за ними.

Джордж ответил ей сухо, со слабым шотландским акцентом, который она уже слышала и раньше.

В этот момент время начало размываться. Жилярди меня об этом предупреждал. Вампиры могут таиться годами, и не потому что у них такое сверхчеловеческое терпение, а потому что чувство времени у них слабое. Годы помчались сплошной полосой, я помню только фрагменты...

– Да, я видел вас в тот день, когда вы приехали с детьми в ваш дом. Я проезжал мимо и предложил вам свою помощь.

* * *

– Я…